Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава седьмая.

Некий майор

1

Перед Аверьяновым, парторгом стройки, как перед каждым строителем, от руководителей до новичка бетонщика, стояло одно: полностью восстановить гидростанцию. Сейчас пущенные в ход турбины давали одну треть промышленного тока, вырабатываемого станцией до войны. Надо было пустить все турбины и послать ток окружающим заводам полном объёме. Но, как часто бывало в стране, когда из фашистских развалин возникала не копия прежнего, а лучшее, более совершенное.

Восстанавливаемая гидростанция была запроектирована значительно более мощной, чем та, разрушенная.

Это было общей заботой. Дальше шла своя профессия, свое участие в этом общем.

У Аверьянова же тут было другое. Это, конечно, тоже было участие в общем деле, тоже своего рода профессия, но по - особому большая, широкая, охватывающая людей разных знаний, разного умения. Аверьянов не был универсалом - он не все знал и не все умел, - но он действовал, и уверенно действовал, в той области, где разные профессии, разные люди сближаются, говорят на одном языке. Это была область гражданских чувств, стремлений, любви к Родине.

Область эта, хотя являлась объединяющей, была велика и разнообразна. Аверьянов как - то подсчитал сделанное им за день - в блокноте было двадцать восемь зачеркнутых строчек. Тут было все - и труд, и просвещение, и воспитание, и жилище, и жизнеустройство, и долг, и честь, и примирительный суд, и вехи на завтра, на будущее...

Сейчас у парторга сидел Никодимцев и рассказывал о деле, которое родилось у них как - то сообща - Никодимцев надоумил, а Аверьянов подхватил...

Собираясь написать для газеты очерк о прошлом и настоящем гидростанции» и просматривая небогатый и разрозненный архив строительства, Никодимцев наткнулся на описание одной работы на плотине, где фигурировал некий майор инженерных войск. Действительно некий, ибо фамилии не было. Возможно, что доброхотный летописец не знал ее или считал, что в эпизоде, который занимал половину страницы в архиве, не к чему было приводить фамилии.

Это, может, прошло бы незамеченным, но, перелистывая архив дальше, Никодимцев через несколько десятков страниц нашел новое упоминание об этом эпизоде на плотине. Судя по стилю, оно принадлежало другому летописцу и было еще более коротким, но живее: тут майор говорил. Правда, говорил только одну фразу: «У кого дети - уйдите!» - но она остановила, заинтересовала журналиста, он за ней что-то почувствовал...

Несмотря на краткость упоминания, тут приводились некоторые фамилии. Но майор был опять некий - «майор инженерных войск». Видимо, и этот и тот летописцы просто не знали его фамилии. И когда через несколько страниц, совсем в другом случае и у другого автора, были старательно перечислены клички собак, помогавших людям, то Никодимцев вначале обиделся за майора, а потом подумал: «Каждый летописец сделал что мог - один знал меньше, другой больше, вот и все».

Но майор уже как - то запал в память, заинтересовал, и Никодимцеву захотелось узнать о нем больше, чем поведал архив. Начать, конечно, следовало с выяснения: кто же это? Хотя тапки с бумагами, которые он рассматривал, и считались архивом, но они еще не обветшали, не затянулись пылью. Во всяком случае, на строительстве могли остаться люди, помнившие этот эпизод, или даже кое - кто из участников, а то - наудачу - и сам «майор инженерных войск»...

Никодимцев стал наводить справки то там, то здесь, но ничего нового для себя не узнал. Да, конечно, про тот случай на плотине многие знали. Еще бы - в свое время об этом можно было прочесть в газетах. Но ни подробности, ни фамилии не были известны. Не говоря уж о том, что за прошедшие годы много людей на строительстве сменилось, но даже и работавшие тогда знали, в сущности, не больше новых строителей. Объяснялось это просто: майор да почти и все немногочисленные участники этого эпизода принадлежали к одной воинской части, которая некоторое время помогала строителям восстанавливать станцию. Жили же военные отдельно, пробыли недолго и когда были отозваны, то с ними ушло все - и участники и подробности. Остались только беглые записи в архиве.

Называли одного лейтенанта Кузнецова, помогавшего тогда майору. У лейтенанта в то время брат работал нормировщиком на строительстве, их иногда видели вместе, поэтому лейтенант и запомнился. Для Никодимцева это было не новостью, ибо фамилия этого Кузнецова упоминалась в архиве. Упоминалась, но для получения сведений о майоре была бесполезна: лейтенант, как и воинская часть, давно отбыл. Называли еще заместителя начальника гидромонтажа Владыкина, который и на восстановлении давно работал и, главное, ближе всех тогда стоял к военным. Но сейчас он был в долгой командировке в Ленинграде.

Никодимцев все же не оставил начатое. Поджидая открытие шлюза, почитывая материалы по истории строительства, он продолжал наводить справки о майоре.

...Возвращаясь как - то вечером с диспетчерского собрания вместе с парторгом, Никодимцев сказал: - К графику этого Чеснокова столько набралось добавлений, что теперь неизвестно, чей же график!

- Общий, - отозвался Аверьянов.

Аверьянов был высок, худощав, с черными короткими усами. Серую фетровую шляпу носил щеголевато - чуть набок, чуть на лоб. Свет от уличных фонарей, проходя сквозь листву лип, мимо которых они шли, узорными пятнами скользил по его лицу.

- Это дело обычное, - сказал он помолчав, и в его ясном, отчетливом голосе послышалась усмешка. - Я вот вчера читал статью одного архитектора. Обижается человек, что на домах, которые строит тот или другой архитектор, нет досок с их именами. Так сказать, дом не подписан...

- А что же, Леонид Сергеевич, верно! - отвечал Никодимцев. - Музыкант, художник свои произведения подписывают, а дома стоят почему - то анонимные.

- Так у музыканта, у художника все с начала до конца ему принадлежит, а в здании сколько участников! И не все же они исполняют только предписанное, многие и свое вносят. Впрочем, не берусь судить.

- Ну конечно! - подхватил Никодимцев. - Замысел - то, идея его!

- Возможно. Может быть. Но если взять нашу станцию, то тут столько отдельных частных замыслов, инициатив, изобретений, чего автор проекта и предусмотреть не мог, и справедливо было бы всем расписаться, - Аверьянов усмехнулся. - Ну, одним покрупнее, другим шрифтом помельче. И если для росписи взять, например, нашу плотину, то тут и места не хватит, хотя в ней больше чем полкилометра.

- Хватит, - в тон ему отозвался Никодимцев.

Аверьянов, чуть подскочив, сорвал веточку липы и, натягивая листья на губах, стал щелкать ими.

- Да уж, думаю, что хватит! - сказал он и добавил: - Двое уже там расписались. Не сами, конечно, а за них расписались.

Никодимцев, замедлив шаг, вопросительно посмотрел на попутчика.

- Ну, солдаты эти - Зайченко и Бутузов! - ответил парторг.

- А - а... Да, это верно.

- Конечно, верно. Не создавали, так сохранили.

Впереди показался яркий свет входа в кинотеатр. За белой решетчатой оградой, примыкавшей к театру, ходила публика в ожидании сеанса. Садик этот, заменявший летом фойе, был маленький, тесный, и только изредка среди движущихся фигур проглядывали клумбы и газоны.

- Не только дома бывают анонимные, - заговорил Никодимцев, когда они прошли кинотеатр, - но и картины. Так и пишут в путеводителе по выставке: «Художник неизвестен».

- Обычно это что - нибудь среднее, неяркое, - сказал Аверьянов. - Автора настоящего полотна всегда найдут, откроют... А вы почему вдруг об этом?

И Никодимцев рассказал о своей работе с архивом, о майоре, который его заинтересовал.

- Вы вот говорили о разных шрифтах, - сказал он. - Этот вот майор имеет право расписаться на плотине. И не мелким шрифтом. Но не может даже и мелким - нет у него фамилии...

- Еще до приезда сюда на работу, - отозвался парторг, - я из газет знал об этом эпизоде. Тоже как информацию, без фамилии. Но там это хоть было понятно: на фоне общих событий... Но наш архив, конечно, подгулял.

Летний вечер переходил уже в ночь. Справа за крышами домов, где стояло далекое и от синих сумерек вишнево - лиловое зарево от домен, сейчас, при подходе ночи, лиловое в зареве отступало, а вишневое становилось все краснее и краснее.

- У меня есть одна небольшая идея, - своим отчетливым, ясным голосом заговорил Аверьянов. - И я бы вас, Игнатий Львович, попросил о вашем майоре продолжать наводить справки... Да и шрифт тут будет не очень мелкий... Вы ведь и для себя хотели узнавать, так что не специально хлопотать. А я, может быть, вас на след наведу.

Попробуйте - ка вы обратиться к одному старику на канатной фабрике.

И он рассказал о некоем Прохорове Авдее Афанасьевиче, который только год назад, уже при Аверьянове, перешел из управления строительства работать в планово - финансовый отдел канатной фабрики.

Старик, как передавали, работал на станции со дня ее освобождения от фашистов, помнил людей, которые при нем потом приходили и уходили. С военными, помогавшими станции, он был связан тем, что офицеры обращались к нему, имеющему много знакомых в городе, с просьбой найти на время комнату. Так сам Аверьянов да и другие, что приезжали позже, до окончания постройки жилого дома строительства, около года жил у одной хозяйки в городе, куда его направил этот Авдей Афанасьевич.

2

Сейчас в кабинете парторга сидел Никодимцев и рассказывал. В большом дерматиновом кресле ему было жарко, и он сдвинулся к краю.

Высокий, узкоплечий Аверьянов, держась очень прямо, похаживал по зеленой ковровой дорожке, лежащей по диагонали комнаты. Чтобы следить за ним глазами, Никодимцеву приходилось поворачивать короткую, полную шею, и это утомляло его. «Не будь этой зеленой тропинки, - мелькнуло у него как - то среди рассказа, - он бы сидел на месте».

- ...Хотя я ваш архив и поругивал, - говорил Никодимцев, - но в нем любопытно то, что, с одной стороны, все тут по форме настоящего архива: занумерованные папки, краткое содержание каждой папки, и даже мне встретилось нечто классическое - пожелтевшая бумага... А с другой стороны, сегодня на строительстве находятся живые люди, которые тут и описаны. Вот, например, инженер левого берега Василович. Как он придумал открывать донные отверстия. Это интересный во всех отношениях человек. До двадцати лет пахал землю, учиться начал поздно...

- А ведь Василович донных работает... Узнали у него что - нибудь?

- Нет, майор инженерных войск он не знал. Разошлись во времени. - Никодимцев, приподнимая и опуская блестящую крышку на чернильнице, посмотрел на парторга исподлобья. - Впрочем, - добавил он, - теперь это, пожалуй, и не требуется. И без него известно...

Аверьянов не дошел до конца зеленой дорожки.

- Узнали? - он быстро обернулся. - Ну что вы, Игнатий Львович, тянете!

Никодимцев снял руку со стола и поудобнее уселся в кресле.

- Ну конечно! - Он широко улыбнулся. - Шувалов Михаил Михайлович.

- Это ваше «конечно» замечательно!.. Ну, рассказывайте!

Никодимцев рассказал, что увиденный им на канатной фабрике Авдей Афанасьевич оказался стариком любезным, приветливым, с хорошей памятью, но не настолько хорошей, чтобы запомнить фамилию человека, однажды обратившегося к нему, - их столько обращалось! Но так, по виду, помнит этого майора: среднего роста, волосы зачесаны назад, в очках. Майор был направлен стариком на улицу Шевченко, дом № 15. В этом доме жила сотрудница управления строительства Клавдия Овсеева. У нее было две комнаты, и в одной из них часто останавливались или командированные, или вновь приехавшие на строительство. Овсеева только просила направлять к ней тихих и одиноких людей. Вот почему старик запомнил, что он майору дал ее адрес. Но эта Овсеева уехала полтора года назад в Харьков, сестра ее Наталья, которая приехала много позже, чем был майор, конечно, его не видела и не знала, поэтому Никодимцеву надлежит обратиться в домоуправление этого дома, - может быть, остались какие-либо следы...

Подробное указание старика, кто и где жил и кто и куда уехал, с последним наставлением обратиться в домоуправление, казалось, должно было привести к хорошему концу. Но бойкий управдом, в черной жилетке, надетой поверх рубашки апаш, заслышав, что некий майор когда - то прибыл в город не один, а вместе с частью, охотно, с явным удовольствием показывая знание законов, заявил: «В таком случае, уважаемый гражданин, военные не прописываются. У них свой учет - с!» Есть ли такой закон или этому в жилетке не хотелось рыться в своих книгах, но только Никодимцев ушел ни с чем.

Так бы фамилия майора и осталась для него неизвестной, если бы Авдей Афанасьевич на всякий случай не дал ему второй адрес: совхоз «Вешний луч», спросить Бутеева. Да, Аверьянов был прав: Прохоров оказался стариком обстоятельным - если не знал главное, то помнил мелочи. Вот, например, этот мимолетный случай с очками...

Узнав, когда совхозные машины бывают в городе, Никодимцев вчера днем отправился в «Вешний луч» и нашел Бутеева. Это человек немолодой, с внешностью старого заводского мастера - неторопливые движения, внимательный взгляд поверх очков. Сейчас он там заведует тракторным парком.

Бутеев рассказал, что в то время он работал на строительстве крановщиком и накануне дня, когда это произошло, стоял со своим краном на плотине и спускал в люльке военных вниз - в донные отверстия. Они то опускались, то поднимались. Внизу, недалеко по берегу, притопывал озябшими ногами человек в лохматой меховой куртке. Он похаживал около треножника. Бутеев догадался, что это кинооператор. Но снимать этому медведю нечего было - люлька стояла на месте. Тут оператора выручил майор - да, тот самый, которого уже описывал старик с фабрики: среднего роста, в очках, с негромким голосом. Оператор завертел своей машинкой, как только майор стал подходить к люльке, а потом снял и весь его спуск вниз.

Бутеев, может быть, и не запомнил бы оператора, но и к нему пришлось обратиться насчет очков...

Часов в шесть вечера, когда смерклось, солдаты пара за парой стали подниматься из отверстий. Последними Бутеев поднял лейтенанта Кузнецова и майора. Лейтенанта он, Бутеев, знал, так как брат Кузнецова в то время работал тут нормировщиком, иногда они показывались вместе. Майор же для крановщика был просто майор - один из военных, которые недавно появились и скоро уйдут.

Как только поднятые вышли из люльки, майор попросил у Бутеева его очки. Но тут же вернул - стекла были не те. Крановщик заметил, что майор чем-то расстроен, и здесь увидал у него в руках разбитые очки.

Майор постоял, подумал, поговорил с лейтенантом и, смущаясь, обратился к Бутееву: не может ли он, как местный тут человек, достать у кого - нибудь очки, только на один день, на завтра? Бутеев догадывался, что предстоит завтра, и спросил, какой требуется номер стекол. Майор сказал: «Один, двадцать пять, голубчик! Один, двадцать пять! Я вам сейчас запишу... Устройте, пожалуйста, я вам буду очень благодарен!» Он вынул блокнот и на листке написал...

Никодимцев не спеша достает плоский бумажник, не раскрывая, вытягивает из него, видимо, уже лежащий наготове листок и равнодушным жестом, который все же получился неравнодушным, кладет листок к парторгу на стол. Тот, взглянув на Никодимцева, берет бумагу в руки.

На помятом по краям листе мелким, но отчетливым почерком написано: «1,25. На один день. Улица Шевченко, 15, кв. 4. Шувалов Мих. Мих.».

- Гм... адрес, фамилия... - Аверьянов трогает ногтем черные короткие усы. - Пунктуальный, деловой, видно, человек.

- Это щепетильность... - Никодимцев полными пальцами делает какой-то неопределенный жест, будто берется за что-то тонкое, хрупкое.

- Должник, видите ли, сообщает, кто он такой и где в случае чего его найти, чтобы владелец очков не беспокоился.

- Ну, и кто же дал?

Никодимцеву все же хочется, чтобы парторг посмотрел на этот листок внимательнее. Не знали, не знали, а вот и фамилия!

И он рассказал и обо всём, что ему удалось узнать. Бутееву не сразу повезло. Рассудив, что не на стройке, а в управлении больше будет людей в очках, крановщик пошел туда и, как только видел блеск стекол, доверительно спрашивал: «У вас случайно не один, двадцать пять?» И шел дальше. Он обратился и к кинооператору, который попался ему где - то в коридоре. Тот не носил очков, но Бутеев подумал, что у этого человека, имеющего дело со стеклом, они должны быть. Так крановщик дошел до Авдея Афанасьевича. Тот ответил, что у него 1,50, которые, в сущности, равны 1,25. Но почему об этом речь? Бутеев ответил: «Срочно требуются военному майору, который занимается донными отверстиями». Но на 1,50 Бутеев не согласился, надо искать дальше.

Прохоров пошел вместе с Бутеевым, и они нашли нужные очки уже не в управлении, а в столовой, у кладовщицы.

- Ну, в общем, Леонид Сергеевич, - нетерпеливо закончил Никодимцев - Бутеев вручил майору очки, записка осталась у Бутеева.

Вот и все, что он мне рассказал.

Аверьянов опять похаживал по зеленой дорожке.

- Грустно, что так много об очках, - помедлив, сказал он, - и мало о майоре. Ведь и вам было бы интересно.

- Ну еще бы! - Полной рукой Никодимцев огладил свою круглую голову и потянулся за папиросами. - Вчера же вечером был в батальоне.

Так, на всякий случай: вдруг та же часть или знают Шувалова. Но никаких следов. Вам - то, Леонид Сергеевич, еще ничего. - Он кивнул на листок, который еще лежал на столе. - У вас есть все, чтобы внести эту фамилию в почётный список. Ну, а что у меня в активе? Средний рост, очки, вежливый, тихий... Не разгуляешься! - Он грузно встал, взял соломенную кепку и протянул руку за листком на столе. - Я его возьму, может быть, пригодится...

- Пожалуйста... - Парторг бесшумно по ковровой дорожке подошел, чтобы проститься. Стоял прямой, высокий, вытянув руки вдоль своего тонкого тела. - Все же, Игнатий Львович, - сказал он, - этот листок кое-что дал. И очень хорошо, что вы его достали.

Этого одобрения, которого Никодимцев ждал раньше, сейчас - после того, как он вслух высказал те мизерные сведения, которые он имеет о майоре, и этим невольно убедил себя в их мизерности, - этого одобрения он уже не заметил.

3

Бывают дни, обычные будние дни, которые проходят под каким - то знаком. Таким был день, когда первый «щит - хлопушка» захлопнул со стороны верхнего бьефа одно из донных отверстий. Аверьянов помнил: сначала позвонил инженер Тельниченко, потом Василович, а потом день шел обычным ходом, но Аверьянов - да, наверное, и все на стройке - твердил про себя: «Захлопнул, захлопнул»... И не надо было бежать, спускаться туда, чтобы представить: большой, длинный коридор наполнен теперь не бешеной водой, а тихим воздухом... Был день и под другим знаком: по всем этажам, по всем комнатам управления ходила трехлетняя Леночка. Ее мать, сотрудница управления, повезла бабушку в больницу, а девочку не с кем было оставить. В управлении каждый занимался своим делом, но все помнили - Леночка тут. Поили ее, кормили, у Аверьянова в кабинете уложили спать.

Особенным был и этот день для Аверьянова. После ухода Никодимцева парторг заглянул к начальнику строительства. И там речь была о безвестном майоре, получившем сегодня имя: Шувалов. Начальник напомнил и о лейтенанте Кузнецове, его помощнике. Да, конечно, и лейтенант, но о нем знали и раньше, а этого Шувалова узнали только сегодня...

Вскоре, вернувшись к себе, Аверьянов звонил по телефону в подсобную мастерскую и опять упоминал имя Шувалова. И потом, когда день пошел большим, сложным, но обычным ходом, время от времени всплывал в памяти тщедушный, в чужих - женских! - очках человек, очень пристально всматривающийся в невидимое... Этого ни Никодимцев не говорил, ни в архиве не упоминалось, но так казалось, представлялось...

Да и не обязанностью ли Аверьянова было понять то решение, которое Шувалов сам себе продиктовал? Ведь это решение было близко и Аверьянову и каждому...

...И вдруг где-нибудь на совещании, или в теплом шелесте турбинного зала, или у прохладной камеры шлюза слышался далекий, негромкий голос: «Один, двадцать пять, голубчик! Один, двадцать пять!.. Я вам буду очень благодарен». Аверьянов задумывался, хмурился: как ничтожно мало знают они об этом человеке, непростительно мало...

В девять часов вечера позвонил из гостиницы Никодимцев и заговорил о том же - о майоре. Голос был шутливый, но беспокойный.

- Вы оказались правы, Леонид Сергеевич, - начал Никодимцев. - Помните, несколько дней назад вы сказали, что «художник неизвестен» бывает только у неяркой картины, а автора настоящего полотна всегда отыщут... Помните?

- Ну, помню... А к чему это?

- А к тому, что не успели мы с вами открыть имя нашего майора, как и деяния его оказалась не средней, а настоящими, прекрасными! Дело в том, что у меня сейчас в комнате сидит молодой человек в голубых...

в темно - голубых, почти синих... ну, в обычных брюках.

- Игнатий Львович! Я что-то не пойму... Вы что, о Шувалове узнали что - нибудь смешное, веселое? Такой тон.

Секунду на том конце провода было молчание.

- Это не веселье, Леонид Сергеевич, а радость! - Голос был уже другой, чуть обиженный. - Профессиональная радость, что знаю больше, чем недавно знал. Думал, что и вы тоже... Короче говоря: у Шувалова есть семья, двое детей, и они тут, в Завьяловске.

Теперь замолчал Аверьянов. Неизвестно зачем отодвинул от телефонного аппарата пресс - папье, бокальчик с карандашами, закрыл чернильницу.

- И он с ними? - спросил Аверьянов.

- Нет, он не с ними. Они не знают, где он... Но, понимаете, Леонид Сергеевич, как теперь, после этого, звучит та фраза: «У кого дети - уйдите!»?

Аверьянов поднялся и, натянув шнур, пряча в карман папиросы, спички, договаривал: - Слушайте, Игнатий Львович! Не отпускайте, пожалуйста, этого человека в голубых... в обычных брюках, я сейчас на машине быстро к вам!..

Дальше