Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава шестая.

«У кого дети - уйдите!»

1

Когда Павеличев подходил к гостинице, он примеривался, как, передавая по телефону заказ Никодимцева на пропуск, поудобнее спросить у этого Шувалова: не он ли?

Придя в гостиницу, он нашел у себя на кровати записку: «Куда ты пропал? Приехали цветники? Мы все у Ген. Тих. Сейчас же приходи!» Это было, конечно, событие. Приезд на открытие шлюза новой киногруппы, которая будет делать цветную съемку, потребует перестановки сил.

Видимо, приход Павеличева был услышан. На пороге, быстро распахнув дверь, показалась рыжеволосая, некрасивая, но статная девушка лет двадцати, в светло - зеленом комбинезоне с большим квадратным карманом на груди. Это была Лариса - тоже студентка кинооператорского факультета.

- Ты что же стоишь? - накинулась она. - Цветники приехали!

- Знаю, прочел. Я только что пришел.

- Съемочные точки придется менять, уступать. Представляешь! - добавила она, блестя глазами.

Сбросив с плеча полотенце, Павеличев перед мутным гостиничным зеркалом наскоро расчесывал густые, свалявшиеся на пляже черные волосы.

- Догадываюсь...

- Догадываешься? - Она зло усмехнулась и почему - то перешла на шепот: - А зачем? Мы первые приехали, мы выбрали точки. Пускай сами устраиваются! А наш Геннадий Тихонович расшаркивается: «Пожалуйста, пожалуйста!» Она склонила голову набок - рыжие волосы упали на плечо, - выпятила нижнюю губу и сделала рукой пригласительный жест. И этого уже было достаточно, чтобы Павел узнал в ее изображении невозмутимого, уступчивого руководителя своей съемочной группы.

- Но у них, Лариса, тоже работа, - сказал он, куском мела натирая белые парусиновые туфли.

- Очень хорошо! - Она пристально и лукаво посмотрела на его согнутую спину. - Стрельчатый кран им уступаешь? - вдруг спросила она.

Павеличев, не добелив туфлю, разогнулся.

- Почему же обязательно стрельчатый? - хмуро сказал он.

- Нет, ты мне отвечай прямо: стрельчатый уступаешь?

Место на кране, который они звали «стрельчатым», стоящем на выходе из шлюза, давало возможность снимать и панораму, и общие, и даже средние планы. Выгодно было и направление: пароход, который первым проходил вновь открытый шлюз, шел прямо на оператора. Павел сразу по приезде облюбовал это место, и руководитель группы оставил его за ним.

- Если цветникам надо высокую точку, - сказал он, неуверенно принимаясь за другую туфлю, - то пусть возьмут портальный кран. И места там хоть на сто человек хватит, и неплохо. Ты же на портальном будешь работать? Там неплохо! - повторил он.

Лариса засмеялась, и некрасивое лицо ее стало круглым, в розовых ямках.

- Ах, портальный! Все ясно! Все ясно! - Схватив Павла за волосы на макушке, она потянула вверх, как бы отстраняя Павеличева от туфель.

- Ну что ты копаешься? Идем на собрание! К чему этот блеск? - Она не переставала смеяться и тянуть за волосы. - Идем, великодушный! Идем, гусь... стрельчатый!

Павел резко, сердито мотнул головой, освобождая волосы, и, покраснев, сведя брови в линию, разогнулся.

- Ну, хор - рошо! - Голос срывался. Павеличев со злостью бросил мел в угол комнаты. - Хорошо... Я уступаю им стрельчатый кран! Поняла?

Уступаю...

Она перестала смеяться, но на губах, как пенка на остывающем молоке, еще подергивалась неровная затихающая улыбка.

- Ну и глупо! - помедлив, сказала она. - Да и кто тебе это позволит? Мы тоже снимаем не из личного интереса! Ты сейчас у Геннадия Тихоновича об этом и не заикайся! Ну, пошли же!

2

Стрельчатый кран, конечно, сразу привлек «цветников», но все сразу уладилось. Чернобородый режиссер, который руководил вновь приехавшей группой, повел себя неожиданно деликатно. Он не только не стал претендовать на «макушку» крана, но даже и не спросил, занята ли она. Зная, что, конечно, занята, он ловко, по - обезьяньи, перебирая и руками и ногами, поднялся на середину стрелы крана и, медленно поднося руку к глазам, огляделся. Потом, пятясь, стал спускаться.

- Прекрасная будет точка! - сказал он, спрыгивая на землю. - И вам не помешаем. Сергей! - обратился он к одному из своих молодых операторов. - Возьмешь ее.

Так всегда бывает: когда хвалят чужое, свое - не похваленное - кажется сомнительным. Сейчас, после слов Харитонова - так звали чернобородого - о середине крана, Павеличев усомнился в своей верхней позиции: не чересчур ли он хватил? Ведь Харитонов был куда опытнее его...

Павлу захотелось тотчас же проверить и свой верх и чужую середину, но сейчас, при всех, делать это было как - то неудобно. Он присоединился к компании, которая теперь пошла вдоль берега шлюза.

Внизу, по сухому днищу шлюзовой камеры, как по дну гигантского ящика, ходили, что-то перетаскивали рабочие. Их голоса не были ни на что похожи. Эхо со дна оврага не могло так изменить звук, как здесь, среди высоких вертикальных и параллельных стен. Полукруглые мощные двустворчатые ворота шлюза то закрывались, то открывались. Створки приходили на соединение не одновременно, и русобородый, в белой капитанской фуражке старик, стоя на зыбком деревянном мостике над пропастью шлюза, сипло подавал команду начинать снова.

Вдоль берега шлюза раздавался стук молотков и топоров. Рабочие из сырых, неоструганных брусков и досок ладили ограждение. Оно, конечно, было временным, и рабочие не глядя устанавливали неказистые перильца или наотмашь, как попало, вбивая гвоздь, всем видом показывали, что делают неинтересную работу, которую не сегодня - завтра ломать придется.

Однако, когда худощавая женщина, кинооператор из группы Харитонова, сказала, поводя своими большими усталыми глазами: «К чему эти балаганы?.. Весь вид портят!» - один из плотников с франтовато закрученными усами, который только что небрежно раскалывал вдоль суковатую сырую доску, сказал: - Вид, конечно, мадам, свою цену имеет. Но человеческая жизнь тоже не бесплатная. Вот как послезавтра вы тут, публика, соберетесь да толпой пойдете, вот этим «мраморным» балясинам спасибо скажете... Ну, два - три человека, - добавил он, незаметно для женщины подмигнув, - в шлюз, конечно, упадут. Без этого нельзя. Без этого даже неинтересно.

Но не больше. Остальных эти вот перильца перехватят, удержат...

Когда отошли от плотников, худощавая женщина, заговорившая о перилах, сказала: - Так - то оно так, но посмотрите, сколько этой осины! Ни один кадр без нее не обойдется! Я просто не знаю, как снимать...

- Уж как - нибудь, Ирина Ивановна, - поводя вокруг притворно - озабоченными, но что-то знающими глазами, отозвался чернобородый Харитонов. - Как - нибудь устроим.

Павеличев переглянулся с Ларисой, и та подошла к нему.

- Так ведь это Чересчур! - шепнула она, догадываясь, о чем он хотел спросить.

Павеличев мало знал цветников, но про операторшу Череда, которую за глаза звали «Чересчур», он, конечно, слышал. Так вот она какая!

Как в каждом искусстве, так и в искусстве кинорепортажа встречаются люди, которые следуют не за правдой жизни, а выбирают из жизни нечто произвольное, почему - то им понравившееся или почему - то признанное ими как могущее кому - то понравиться.

Так Ирина Ивановна Череда выбирала из жизни только то, что имело ощутимый и своеобразно понятый ею вид избыточности или, что ли, счастья: тесные от мебели комнаты, девушки у раскрытых шкафов, где виднелись десятки платьев, студенты с башнями книг на столах... Снимая младенцев в яслях, Ирина Ивановна выбирала для «крупного плана» не самых красивых, веселых или осмысленных младенцев, а самых пухлых, толстеньких. Снимая колхозную семью за обедом, она заботилась, чтобы на столе было как можно больше блюд.

Приехав однажды в Сочи, она прослышала, что одна знатная работница живет в гостинице и занимает номер люкс из пяти комнат.

Череда помчалась туда. Так и грезилось: анфилада комнат, колонны, люстры и толстая, румяная девушка идет из комнаты в комнату...

Но слухи не подтвердились - девушка занимала обычный номер и не отличалась пухлым телосложением. Однако отступать было неудобно, и пришлось известную работницу запечатлеть на пленку. Но не сразу, а обдуманно. Попросив девушку надеть лучшее платье, Ирина Ивановна вывела ее на скверик около гостиницы, где были толстые пальмы и белые пузатые вазы. Замысел съемки неожиданно обогатился. Поблизости оказался фруктовый ларек, где только что выставили решета с персиками.

Какой-нибудь дурацкий пакет с персиками, конечно, не мог удовлетворить Череду. Было куплено все решето, и киноэтюд получился неплохой.

Конечно, это не анфилада комнат, но все же...

Позже, на просмотре хроники, Павеличев помнил, как кто-то сказал: «Нет, наша Чересчур, конечно, могла бы поучить Серова! Теперь я понимаю, как выиграла бы его «Девочка с персиками», если бы у нее на столе лежали не какие-то жалкие два - три персика, а стояло бы полное решето!» ...Легко было понять, как должна была отнестись Ирина Ивановна к осиновым неоструганным перильцам.

3

Как только стали пробираться к последней камере шлюза, Павеличев незаметно отстал - гости обойдутся и без его сопровождения, а у него есть еще дела.

Он вернулся к стрельчатому крану и поднялся на него. Нет, все было в порядке, верх был хорош, и Харитонов, конечно, деликатничал, называя середину «прекрасной». Она неплоха, но все же не сравнишь.

Павел выбрался на плотину, к попутным грузовикам.

Приехав в гостиницу, Павеличев, не заходя в комнату, подошел к телефону и позвонил. Лаборатория не отзывалась. Когда позвонил второй раз, телефонистка коммутатора быстро сказала: «Там никого нет. Работают до шести». Павел почувствовал, что покраснел. Это что же, человек просил заказать пропуск, понадеялся на него, а он прозевал время! Павеличев постоял у телефона, вертя круглую черную пуговку на кармане куртки. Нет, тут есть выход: встать завтра пораньше и с утра, до десяти часов, заказать пропуск Никодимцеву в лабораторию.

Но встречу с Шуваловым никак не хотелось откладывать на завтра.

Он снова взялся за трубку - толстая девушка из отдела кадров управления тоже могла знать о длиннолицем химике.

И этот телефон не ответил.

Павел вошел в свою комнату и повалился на кровать. Лежал, смотрел в потолок. Нет, о Шувалове он должен знать сегодня! И чего он поплелся на шлюз? Ну хорошо, из-за стрельчатого, но ведь можно было сразу, как Харитонов слез с крана, - к телефону... Что же теперь? Искать по городу? Ехать в лабораторию и там узнать у какого-нибудь сторожа или коменданта... Но где адрес самой лаборатории? Тогда - управление...

Начать с управления?

Он быстро встал с кровати, одернул куртку и, не дойдя до двери, вернулся. Присел у шкафчика, где стояла пол - литровая банка с молоком и лежал кусок хлеба с сыром. Сидя на корточках и прихлебывая из банки молоко, он вспомнил, что за сегодняшними делами он еще не обедал.

Управление строительства было в том же поселке, где стояла и гостиница. Минут через двадцать, поднявшись на второй этаж управления, Павеличев вошел в полутемный, не проветренный еще после служебного дня коридор. Толкнул одну дверь, вторую, третью. «Ну конечно, - подумал он, - скоро ведь семь часов». Но в конце коридора слышались голоса и какой-то негромкий, но резкий звук, будто грызли орехи. Павел пошел туда. В открытой двери был виден бритоголовый человек, быстро и ловко разграфлявший большой, в полстола, лист бумаги, и другой сотрудник - сутулый, резко отщелкивавший на счетах. На вопрос Павеличева об адресе сотрудника лаборатории они, не дослушав, дружно ответили: «Это в отделе кадров». Заметив, что этот отдел, к сожалению, уже кончил работу, Павел спросил об адресе самой лаборатории. Бритоголовый сказал, что она помещается в конце города, на Кооперативной улице.

Тогда Павеличев снова спросил о Шувалове, но не об адресе его, а об имени - отчестве, - может быть, случайно знают. Нет, ни случайно, ни нарочно они не знали - лаборатория у строительства на отшибе. И так как чернобровый молодец все еще маячил на пороге, то тот, щелкающий на счетах, буркнул: - В отделе кадров узнаете.

«Наладили - отдел кадров!» - подумал Павел, возвращаясь обратно по коридору и невольно разыскивая на дверных табличках название этого отдела. Куда - то ведь сюда, на второй этаж, приходил он к толстой девушке...

Павеличев дошел до лестницы и направился в правое крыло здания.

Здесь одна стена коридора была застеклена наверху, и красные лучи заходящего солнца правильными квадратами лежали на другой, незастекленной, белой стене. Тут было светлее и шумнее - слышались то там, то здесь голоса. Открыв одну дверь, Павел увидел в большой комнате, заставленной канцелярскими, сейчас пустыми столами, двух немолодых женщин, которые, сидя рядом и держа в руках по листу бумаги, считывали их, недоверчиво заглядывая друг к другу.

Павеличев ничего у них не спросил и пошел дальше. В машинном бюро дверь была открыта, и пышноволосая девушка, согнувшись над машинкой, что-то допечатывала, не зажигая света. Тут, слева от себя, он услышал шелест - будто осенние листья под ветром.

- Посторонись, милый!

Круглотелая, с веселыми глазами уборщица гнала шваброй бумажный листопад по коридору. Павел шагнул в сторону и прямо перед собой увидал табличку: «Отдел кадров». Дверь была полуоткрыта, и он обрадованно - «Наверное, вернулась дорабатывать!» - широко открыл ее.

Но вместо толстой девушки - зная из этого отдела только ее, он и ждал ее встретить, - он нашел в комнате пожилую худощавую уборщицу в синем халате. Обняв палку швабры, она мокрой тряпкой протирала большой, грузный, как кафедральный собор, письменный прибор, - видимо, прибор начальника толстой девушки. Во рту у нее дымилась тоненькая дешевая папироса.

- Вам кого? - спросила она, морща от дыма левый глаз, и, не ожидая ответа, добавила: - Все ушли. Ведь восьмой час уже.

- Я думал, может, задержались...

- Товарищ Аверьянов этого не любит! - тотчас и с явным удовольствием отозвалась женщина. - Он правильно считает: кто не успел, не справился - значит, плохой работник. Остаются только вон, - она кивнула в сторону еще обитаемой комнаты, - по специальному уговору. Да вам кого надо - то?

Павел знал, что Аверьянов - это парторг строительства и что его «не любит», наверное, было разумным делом, но в данном случае... Он ответил уборщице, что ему нужна товарищ Ельникова, и продолжал стоять, не зная, что дальше предпринять.

- Если вам по делу, то надо прийти завтра утром, - наставительно, будто посетитель сам об этом не догадается, сказала женщина. - А если по личному делу, - она, вынув папиросу изо рта, участливо оглядела его всего, чернобрового, франтоватого, - то небось сами знаете, где Ниночка живет!

Павел не ответил, продолжая думать, к кому еще можно пойти. К Никодимцеву? Адрес нетрудно найти: в поселковой гостинице его нет, городских же гостиниц всего две - можно обойти их. Может, он еще не вернулся из совхоза? Проще всего, хоть и далеко, на Кооперативную улицу... »Вот загорелось! - подумал Павел, вспоминая, что эта Кооперативная черт знает где, в конце города. - Но здорово будет, если он!» И решил идти туда.

- Вам кого? - спросила круглотелая уборщица, проходя по коридору с ведром горячей воды.

- Они Ниночку спрашивают! - за Павеличева ответила из комнаты женщина с папиросой.

- Да чего же спрашивать? - подошедшая уборщица поставила около Павла ведро. - Она тут рядом живет! - И, щуря добрые глаза, стала объяснять, как пройти к ней.

Павеличев вдруг стал внимательно слушать. В самом деле, а почему не зайти к ней на дом? Если она недалеко, то, значит, ей нетрудно будет подняться в отдел кадров и по своей картотеке найти нужное. Ну, извиниться, попросить...

- Все не так, - сказала уборщица с папиросой, выходя из комнаты.

Она почему - то решила, что посетитель признался наконец в личном деле к Ельниковой, и потому охотно вмешалась в разговор. - Проходными дворами запутаетесь, не слушайте ее! Идите по Лермонтовской до первого квартала, сверните налево...

Толстую девушку, Нину Ельникову, Павеличев нашел быстро. Уже из передней слышались звуки патефона и шарканье ног, которое бывает только при танце. «Рано здесь начинают! - недовольно подумал Павел. - С танцев неудобно как - то звать опять в канцелярию».

Запыхавшись, с улыбкой на полном, румяном лице, видимо ожидая кого - то, вбежала Ельникова в переднюю и остановилась. Улыбка ее стала уменьшаться, таять, и, как только она исчезла, рот ее снова приоткрылся. Но это уже было удивление...

Попросив извинения и сказав, что пришел на минутку по делу, Павеличев кивнул на маленькую пустую комнату, которая виднелась слева.

Они прошли туда. На столе - видимо приготовленное для гостей - стояло большое блюдо с винегретом и другое, еще большее, - с темно - красными вишнями. В углу на диване сидела старая женщина - вероятно бабушка, - которая не обратила на них внимания.

Не присаживаясь, сохраняя официальный тон, Павеличев сказал, что прошлый раз, когда семья Шуваловых и потом он наводили у нее, у Ельниковой, справку, никто не знал, что у строительства есть еще на окраине города лаборатория, и не спросили тогда о ней. А именно там - то среди сотрудников, кажется, и находится тот человек... Павеличеву очень неудобно, что он отрывает товарища Ельникову от гостей, но тут до управления недалеко, и хорошо было бы посмотреть, справиться...

Лицо Ельниковой было тоже строго, официально, но в душе она испытывала удовольствие: только к большим начальникам и в экстренных случаях приходят по делу на дом. Она уже представляла, как скажет, вернувшись к танцам: «Из управления приходили. Даже дома покоя нет!..» Кроме того, она краем глаза замечала, что подруги тайком заглядывали в комнату - значит, видели и ее серьезное лицо, с которым она принимала посетителя, и самого посетителя - ясное дело, москвича, да еще такого красивого.

Поэтому она плохо слушала Павеличева и только после того, как поняла, что тот собирается тащить ее сейчас в управление - что было бы ужасно! - она стала слушать его внимательно. Но было уже поздно, он кончил и, сведя брови, выжидательно смотрел на нее.

- Видите ли, сейчас я не могу пойти, - несмело начала она. - Вы говорите - лаборатория... Вам надо справку о лаборатории, что она есть? Да, да, она, конечно, у нас имеется, на Кооперативной улице! - сказала она, стараясь быть уверенной, деловой, но вдруг пунцово, что только бывает с полными и молодыми девушками, покраснела. Взяла с блюда одну вишню, уронив несколько ягод на пол. - Я, знаете, сразу от танцев и не все поняла. Повторите, пожалуйста! - добавила она тихим голосом, настороженно поглядывая на дверь.

Павеличев повторил. Ельникова, еще не дослушав его, просияла: так просто, ясно и, главное, никуда от танцев ходить не надо!

- Послушайте, ну как же так! Ну, не так вы меня тогда поняли! - Улыбаясь, она взяла еще вишню и ему кивнула на блюдо. - Когда я вам разыскивала этого Шувалова, то разыскивала не по отделам, не по объектам, а по общему алфавиту. Помните, я вам сказала про двух Шуваловых, но вы ответили, что это не то...

- Значит, в алфавит и лаборатория входила?

- Ну конечно! И там, в лаборатории, как раз есть один из этих Шуваловых... Василий Захарович.

Павеличев почувствовал, что кто-то сбоку трогает его за куртку.

Он обернулся. Это бабушка, протянув руку, щупала коричневую, похожую на замшу материю.

- Почём материал брали? - спросила она.

Павеличев, не понимая, посмотрел на нее и снова обратился к Ельниковой: - Вы хорошо знаете, помните, что именно Василий Захарович?

- Ну, еще бы не знать! - весело, охотно, не обращая внимания на то, что посетитель погрустнел, говорила Ельникова. - Ведь Василий Захарович придумал цементацию бетона. Его портрет был в многотиражке.

Например, бетон будто хорош, но, оказывается, от немецких взрывов в нем есть незаметные трещинки. И вот берут...

Она говорила подробно, - вот теперь она сведущая и знающая сотрудница управления. Павеличев думал о своем: «Ну, тут, значит, все кончено, мимо...» Он думал уже о завтра, о батальоне - о новом пути.

От блюда с винегретом, стоявшего на столе, вкусно пахло уксусом, и он вспомнил, что не обедал еще сегодня. Но не получилось бы с батальоном, как с лабораторией...

- Ну, а вот на стройке есть еще военные? - спросил он, собираясь уходить. - Они - то уж отдельно от вас?

- Ну конечно, отдельно! - сказала Нина, поняв, о чем он спрашивает. - Они же не в штате, просто так, иногда помогают.

И тут она заметила его опечаленное лицо. Двумя руками подняла блюдо с вишнями и поднесла его к нему. Он взял несколько ягод и, потоптавшись, стал прощаться. Когда кивнул головой бабушке, та с дивана сказала: - Хорошая материя...

И то ли от поднесенного, как гостю, блюда, то ли от приветливого любопытства бабушки, но Нине Ельниковой показалось, что перед ней уже не посетитель, а как бы гость, да и неплохой...

- Знаете что, - сказала она, улыбаясь уже какой-то новой улыбкой, похожей на ту, с которой она недавно вбежала в переднюю, - оставайтесь танцевать...

4

На следующий день после проведенного вечера у Ельниковых, в двенадцатом часу дня, Павеличев шел в батальон.

Липовая прибрежная аллея и поселок остались позади. Впереди и чуть вправо от дороги блестели стекла парников, и от их режущего блеска некуда было деться - потухала одна рама, но тотчас, как Павел проходил несколько шагов, загорались другие...

Появилась мошкара, о которой вчера у Ельниковых бабушка сказала, что «ей пора объявиться». Коричнево - рыжими, тающими, как дым, клубами она то налетала, то под ветром исчезала. На дороге показался мальчик - пастух с десятком белых коз. Нежная и длинная шерсть под горлом коз просвечивала на солнце. Сзади важно шел черный козел с лохматой, какой-то неприбранной шерстью и, подняв голову с желтыми, чертячьими глазами, присматривал и за козами и за мальчиком - пастухом.

...Младший лейтенант с розовым и нежным румянцем, дежуривший сегодня по батальону, принял Павеличева со старательной серьезностью, которой он хотел скрыть свою неопытность в приеме посетителей. Глядя на его внимательное и даже озабоченное лицо, Павеличев невольно стал говорить подробнее, чем хотел, однако, как только он произнес фамилию разыскиваемого им лица, лейтенант не удержался на своей серьезности и вдруг заулыбался. Павеличев приостановился.

- Вы знаете Шувалова? - быстро спросил Павел, придвигая стул ближе к столу, за которым они сидели. - Он тут?

- У нас нет Шувалова, то есть нужного вам Шувалова, - продолжая улыбаться, отвечал лейтенант. - Мне это легко вам сказать.

- Почему же легко?

- Да потому, что я уже наводил о нем справки. Вчера вечером, когда я заступил на дежурство, приходил один гражданин и тоже спрашивал этого же Шувалова. Ну вот, поэтому я и знаю, что нужного вам человека у нас нет. Да и не было.

Павеличев, приоткрыв рот, замолчал, подняв широкие черные брови, смотрел на лейтенанта. Но тут же сообразил: «От Лизы же могли приходить. Ну этот... ее дядя». Однако все же спросил, вспомнив Лизино описание этого человека: - Такой большой, крупный приходил?

- Нет, среднего роста, обыкновенный.

«Не дядя? Ну, тогда, значит, кого - нибудь попросили сходить!» - подумал Павел, удивляясь все же, что Лиза или кто-то из ее семьи догадался направить этого человека по тому же пути.

- Ну что ж... - вздохнув, сказал Павеличев, вставая со стула и стряхивая с белой футболки мелкие коричневые точки раздавленной мошкары. - Вот этой саранчи на плотине, в городе еще нет, а у вас уже появилась.

- И там сегодня она будет. Вы за нее не беспокойтесь! - весело отозвался лейтенант, но, видя, что Павеличев, занятый своими мыслями, не улыбнулся, вздохнув, добавил уже другим тоном: - Во время войны это бывало. У меня тоже вот те... одна родственница без вести пропала. - Он встал из-за стола, неловко одернув толстый ремень: - В общем, она мне тетей приходилась. Но, знаете, как - то неудобно говорить: «Тетя пропала...» Тетя Надя была младшим врачом. И вот не то жива, не то нет. Еще хорошо, что у вашего Шувалова детей не было, а тут остались муж и двое девочек.

- Почему же вы думаете, что у Шувалова нет детей? Есть. Дочь и сын.

Лейтенант, медленно потирая щеку, посмотрел на Павеличева.

- Тогда, значит, вы не того Шувалова ищете, - сказал он.

- Ну, как не того! - В голосе Павеличева было не то удивление, не то какая - то надежда. Он снова сел за стол и, взяв деревянное пресс - папье, стал пристукивать им, перечисляя: - Михаил Михайлович, тридцати девяти лет... теперь было бы сорок три... Был в звании майора...

На нежном лице лейтенанта появилась озабоченность, смешанная с любопытством.

- Нет, я не в том смысле, - сказал он, - а в том, что гражданин вчера, наверное, о другом Шувалове спрашивал. Хотя все совпадает, кроме детей.

Для Павла это было странно: приходил человек от Лизы или от ее матери и не знал про детей!

- Погодите! Он вам так прямо и сказал: «Детей нет»?

- Нет, так он не говорил. - Лейтенант обошел стол и тоже сел. - Но косвенно легко можно было понять. У него о майоре были очень краткие сведения. Настолько краткие, что он даже не знал ни фамилии майора, ни его имени...

- Как же он пришел к вам разыскивать, - усмехнувшись, перебил Павел, - не зная ни фамилии, ни имени? Майоров на земле много.

- Нет, когда он пришел, то уже знал. Но недавно, только что, узнал. Да потом, он и не разыскивал, а только хотел узнать, нет ли у нас случайно каких - нибудь сведений об этом майоре.

- Не понимаю...

Павеличев, выпустив ручку пресс - папье, сидел, откинувшись на стуле, и, сведя брови в линию, смотрел в окно за спиной лейтенанта.

Там перед опушкой леса виднелись желто - зеленые палатки и высокие ворота из темных столбов, на которых были прикреплены гимнастические кольца, шест, лестница. «Нет, это не от Лизы и не от них человек приходил, - думал Павел. - Но тогда от кого и зачем?» Лейтенант меж тем продолжал: - Сведения были короткие, и, как я понял с его слов, они касались какого - то боевого эпизода, где майор участвовал. Дело, видимо, было серьезное, но много людей не требовалось, потому что те, у кого имелись дети, от операции были отстранены. А майор участвовал в деле, поэтому я и полагаю, что детей у Шувалова не было. Вот мне и кажется, что речь идет о разных людях...

Павеличев с шумом отодвинул стул, приподнялся.

- Он был в очках? В желтых очках? Ну, тот, который вчера...

- Нет, без всяких очков.

- Ну да, конечно! - Павел поморщился. - Такие очки только для пляжа. Ну хорошо, на голове небольшая лысина?

- Не заметил.

- Ну как же так! Подождите! Ну, среднего роста, тело не загорелое, белое такое... Впрочем, он у вас тут был одетым, - Павеличев досадливо улыбнулся. - Ну, что же еще? - Память вдруг подсказала: на песке лежит соломенная кепка и в ней тикают часы. - Соломенная кепка? Да?

- Да, в соломенной кепке был.

- Еще синенькая записная книжка. Впрочем, мог ее не вынимать.

- Нет, вынимал.

- Синенькая и карандаш в металлической оправе?

- Точно.

- Ну, всё!

Павеличев, вскинув брови, сияя глазами, быстро прошелся по комнате дежурного.

- Ну, все, товарищ лейтенант! - повторил он. - Ну, все! Это Никодимцев был.

Лейтенант припомнил: да, когда вчерашний гость буркнул свою фамилию, было что-то похожее на это. Но он не мог понять, что нового для Павеличева могла дать эта фамилия. Однако ему было приятно, что тот обрадовался ей. Павеличев же сам не знал, чему ему радоваться. Ну хорошо, он догадался, кто сюда приходил, но дальше что? Никодимцев так же ни с чем отсюда вчера ушел, как и он сейчас уйдет. Сведений о Шувалове у Никодимцева меньше, чем у него. Он даже фамилию Шувалова, если лейтенант не путает, недавно узнал! Но сведения у него какие-то другие. Да, видимо, другие, если он о майоре собирается писать. А это ясно, что собирается... Но о чем? Жил - был человек, поехал на войну и пропал? Нет, значит, есть то, чего он, Павеличев, не знает. И Павел снова вспомнил тот разговор об архивах, которые на пляже вел Никодимцев с длиннолицым химиком, с тем самым, след которого привел к Ельниковым, к танцам, - никуда...

Странное дело - Павеличеву не хотелось уходить из дежурки, от лейтенанта. Вдвоем было как - то лучше, интереснее.

«Да, так... Ну конечно, вот так! - размышлял Павел, расхаживая по комнате. - Значит, я не один. «...Лишь слову жизнь дана... звучат лишь письмена»... Любопытно, что там, в этих письменах, кроме «у кого дети - уйдите!», еще есть? Интересно...» - А у вас тут хорошо! - вдруг сказал он, останавливаясь около окна, из которого был вид на лагерь. - В прошлом году, когда с экспедицией на Алтай ездили, мы тоже жили в палатках. Ночью как - то пришел медведь. Мы испугались, думали - на нас, а завхоз сказал, что это он сыр почуял. Знаете ведь, у сыра бакштейн какой силы запах!

Полтораста лошадиных сил, не меньше!.. Масса цветов, помню, было.

Просто на километры видно... Да... А Никодимцев о детях ничего не знает! - неожиданно и весело добавил он, отходя от окна.

Лейтенанту все еще казалось, что вчера и сегодня говорили о разных лицах, но он не отозвался на слова Павеличева: в конце концов, тому виднее. Он только как человек военный легко догадался, что действия двух сил, наступающих в одном направлении, должны быть согласованы. Он и сказал это своему гостю.

- Ну конечно! Конечно! - тотчас подхватил Павеличев, останавливаясь среди комнаты и поглядывая то в окно, то на лейтенанта.

«Однако где же его найти?» На столе у дежурного увидал два телефона. «Ах, да, я же ему сегодня утром заказывал пропуск в лабораторию!» - Какой тут у вас городской телефон? - спросил он, быстро направляясь к столу.

Секретарша из лаборатории словоохотливо сказала, что Никодимцев был тут в десять часов утра, смотрел опыты с цементацией старого бетона и полчаса назад ушел. На недовольный и наивный вопрос Павла: «Куда?» - она незатейливо пошутила: «К сожалению, он не доложил...» - Удивительно, как этот человек везде поспевает! - сказал Павеличев, еще вспомнив вчерашнюю поездку Никодимцева в совхоз.

Тут же подумал, что и он, Павел, сегодня тоже должен много успеть: ведь завтра открытие шлюза, надо приготовиться к съемке.

Громко стуча по дощатому полу, вошел высокий сержант и, отрапортовав, передал дежурному бумагу, крупно исписанную лиловыми чернилами. За эту минутную паузу Павеличев решил: если от подготовки останется время, то из своей гостиницы он позвонит в обе городские гостиницы и, может быть, что сомнительно, застанет Никодимцева в номере. Если нет, постарается найти его завтра на открытии шлюза. Или так: зайти сегодня к Лизе, так как возможно, что Никодимцев при его стремительности уже настиг детей майора...

Вслед за уходом сержанта и Павел стал прощаться. Лейтенант, довольный тем, что посетитель видел, как хорошо вошел его сержант, как правильно и умно он отрапортовал, охотно выслушал несколько раз повторенное гостем «спасибо» (хотя неизвестно, за что) и даже проводил его до двери.

- А о детях вы Никодимцева не так поняли! - сказал Павеличев на пороге. - Майор ведь не выполнял приказ, а сам отдавал его...

Дальше