Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава пятая.

У Лизы - тоже новое

1

У Софьи Васильевны и у Лизы в тот день тоже было что-то новое.

Природа всяких поисков такова: сперва ничего, потом человек идет не в том направлении, затем уже где - то начинает брезжить... Как у геологов: сперва просто земля, потом пробное бурение, которое напрасным не назовешь, и уже затем настоящее место. Если бы не было этого процесса, не было бы в языке и слова «поиск», люди бы шли по прямой линии и сразу брали бы то, что им нужно.

...Когда Лиза вошла в комнату, Софья Васильевна сидела за столом, обложенная книгами, и писала в толстой клеенчатой тетради. Журналы «Литература в школе» в голубых обложках стопкой лежали на диване. Лиза всегда удивлялась материнским занятиям: «Все знает, восемнадцать лет преподает одно и то же, а все готовится».

- Теперь я догадываюсь, отчего рыжий чемодан был тяжелый. - Лиза кивнула на книги и журналы. - Ты это все с собой притащила! Не понимаю: программа старая, а ты готовишься!

- Программа старая, а жизнь каждый год новая. - Софья Васильевна писала, не оборачиваясь. - Кажется, уж о Пушкине все известно, а вот вышла новая книга о декабристах. О Маяковском в этом году три книги...

Ты чего? - спросила она, заметив соломенную шляпу в руках дочери.

- Я хочу к диспетчеру сама сходить. Представляешь, вдруг он знает, а мы тут сидим...

Софье Васильевне посоветовали обратиться к главному диспетчеру строительства, который здесь работает только три года, но живет давно, знает город, людей.

- Нет, пойду я! - твердо сказала Софья Васильевна. - Да и рано еще, надо к четырем. Ты лучше почитай. Тебе за лето столько книг по литературе надо прочесть! Как начнется учебный год, Константин Иванович сразу спросит.

- Читаю...

Со шляпой в руках, Лиза присела на край стула и посмотрела в окно. Напротив, через дорогу, стоял зеленый, косо освещенный солнцем забор, и глянцевитые листья груш свешивались над ним.

- Мама, ты тоже считаешь, что Наташа Ростова - это положительный герой? - вдруг спросила она.

Софья Васильевна, выпустив из руки карандаш, быстро повернулась на стуле.

- Ты что? - Она помедлила. - Ну конечно...

- Нет, по правде? А то у нас Константин Иванович говорит: вот этот положительный и вот этот тоже положительный. А начинаешь читать - это просто скучные, нудные люди. Только рассуждают...

- Ну, про Наташу этого не скажешь!

- Да я и не говорю! Нет, про Натащу другое. - Лиза села поудобнее на стул и положила шляпу на колени. - Вот говорят: добра, отзывчива, верна, благородна. А к кому это все направлено? Да только к дому, к родным. Это нехитро! Это и я могу... А вот для других - то что? Только одно и сделала, приказала с подвод свои чемоданы и узлы свалить и положить раненых. Это, конечно, хорошо, но мало.

Софья Васильевна, ссылаясь на другое время и другие интересы, объяснила, как надо относиться к литературным героям прошлого. Но, когда Лиза ушла к себе, у Софьи Васильевны возникли, как это часто бывает, мысли более убедительные. Однако, развивая их и как бы про себя еще более убеждая Лизу, она невольно подумала: «А все - таки в этом Лизином «а для других что?» есть что-то такое...» Лиза, видимо, томилась без дела и вскоре вернулась с бумагой в руках. Это было последнее письмо отца, хорошо известное им обеим.

- Что это за «мелкая работа» могла быть у папы? - спросила она, будто прочла там что-то новое.

Припомнив письмо - о чем Лиза может спрашивать? - Софья Васильевна сказала, что отец был заместителем командира и, возможно, надо было какой-нибудь отчет или таблицу составить.

- Да, но почему получается, что капитан жадный?

- Откуда жадный? Слушай, ты мне заниматься не даешь. Я хотела до диспетчера окончить...

Софья Васильевна все же протянула руку за письмом, и Лиза показала, с какого места надо читать. Пошли знакомые строки: «...разбил очки, а запасные забыл дома. Завтра мне предстоит очень мелкая работа, и без очков просто (тут одно слово было зачеркнуто) беда. Да не только для меня... Хочу сейчас съездить в штаб, к одному капитану, у которого стекла, кажется, кажется как у меня, может быть, даст на завтра. Должен дать. Кроме того, один дядя - добрая душа - тоже взялся мне их отыскать...» - Ну, почему же капитан жадный? - Софья Васильевна подняла глаза от письма.

- Как ты не понимаешь! - Лиза и сама чувствовала, что ее трудно понять. - Папа так уверенно пишет, что капитан должен дать. Ну, понимаешь, будто дело такое важное, что даже жадный человек должен расщедриться...

Никакого «жадного» Софья Васильевна в письме не нашла, но подумала о другом: «Странно, что так много об очках! И у капитана будет просить, и еще какой-то человек достает... Видно, что он о них только и думает... Да, пожалуй, это не отчет». В подробностях об очках она вдруг почувствовала что-то тревожное, и ей было удивительно, что, столько раз читая это место в письме, она раньше ничего не замечала.

- Впрочем, у него это бывало, - сказала она, отвечая на свои мысли. - Что - нибудь понадобится, так сейчас же вынь да положь.

Лиза хотя и почувствовала, что «мелкая работа» - это не отчет, но ничего тревожного в этом не увидела. Она увидела другое, о чем и раньше думала: отцу без семьи, наверное, было тяжело, бесприютно. Даже вот какие-то разбитые очки его волновали, беспокоили - поэтому он так много, по - домашнему и пишет о них...

Лиза вышла на кухню, чуть сдвинула там крышку над кипящим супом и, постояв, вернулась к матери. Села на диван, заметив рядом свою шляпу, посмотрела на часы: не пора ли к диспетчеру? Софья Васильевна почувствовала ее взгляд, обернулась, и они, поняв друг друга, заговорили об отце.

- Ты все, мама, «был» да «был»! - сказала Лиза в середине разговора.

Софья Васильевна отодвинула голубые журналы - нет уж, не заниматься! - и, тяжело ступая, перешла на диван.

- Я тебе скажу так, - сказала она, строго и грустно смотря перед собой. - Толстой возмущался «Королем Лиром». Он не мог и не хотел понять, почему старик внезапно усомнился в дочери, которая все время жила рядом с ним. Которую он знал!.. Это на самом деле странно. Я Толстого понимаю. Вот представь - о тебе говорят какую - нибудь чепуху, а я уши развесила и верю! Ведь я - то тебя знаю... Вот ты строишь предположения, что отец жив и из-за какого - то ранения не показывается.

Но для меня это уже пройденное. После сорок четвертого года соседки нашептывали: «Для вас он «без вести», а где - то, может, в полной известности!» И на примеры ссылались... Кто подобрее из этих тетей был, те о непоправимом ранении говорили... Нет, - Софья Васильевна встала, подошла опять к голубым обложкам, переложила их с места на место, - нет, я не верила ни первому, ни второму. А если бы было и третье, то и третьему не поверила бы... Ведь я же его знала.

- Но какое же может быть третье? - вздохнув, проговорила Лиза.

- Не знаю... Я так говорю, если бы было. - Софья Васильевна прислушалась. - Кажется, суп бежит... - И ушла в кухню.

Оттуда почти следом послышался стук, потом тонкий голосок и хлопнула дверь. Лиза догадалась, что приходила Ниночка - девочка соседки, у которой есть телефон. По тишине в кухне Лиза поняла, что мать вышла.

Она появилась снова минут через пять. На щеке дрожала какая - то жилка, но глаза были спокойные, строгие.

- Первые вести, но ничего такого... - сказала Софья Васильевна, мерно проходя по комнате и останавливаясь у окна. - Звонил с фабрики дядя Сева. Эта его сослуживица Наталья Феоктистовна... ну, у которой сестра жила там же, где она теперь...

- Ну, ну?!

Лиза, соскочив с дивана, уже стояла около матери.

- ...получила ответ от этой сестры. Да, такой человек жил у нее в Завьяловске в начале сорок четвертого года.

- Жил? А потом?

- А потом не то переехал, не то уехал. Этого она не помнит - давно было.

- А где письмо? - Лиза даже протянула руку.

- Я же говорю - по телефону... Жил две или три недели. В военной форме, невысокий, светлые волосы... Представляешь, - Софья Васильевна, неловко улыбаясь, в упор посмотрела на Лизу, и Лиза увидала на ее глазах слезы, - представляешь, эта сестра запомнила: был вежливый, обходительный...

- Еще что? - У Лизы в руках уже была ее соломенная шляпа.

2

Через полчаса она подходила к воротам кондитерской фабрики.

По словам матери, дядя Сева передал все, что было в письме об отце, но ей хотелось увидеть это письмо. Вчера, после встречи с Павеличевым, она как - то успокоилась - уж он - то что - нибудь узнает!

Вечером все вчетвером, с дядей Севой и Витей, были в кино, потом зашли в летний сад, ели мороженое, играл духовой оркестр, который Витя первый раз видел, - до этого только слушал по радио. У Лизы было такое чувство, будто с нее и с мамы что-то переложено на другие плечи. Но сегодня с утра начала томиться от бездействия. Павеличев - это хорошо, но она - то что? Будет ждать? И вот письмо давало выход этому. Сначала ей захотелось позвонить дяде Севе, узнать адрес его сослуживицы и бежать к тому дому. Но Софья Васильевна сказала: кто же ее впустит, раз Наталья Феоктистовна на работе! Ну хорошо, тогда она прочтёт письмо собственными глазами.

...У дяди Севы кто-то был, и он, увидев Лизу, кивнул на стул: «Посиди». В маленькой комнате сильно пахло ванилью - как и на лестнице, пока Лиза поднималась, - а за стеной или под полом что-то глухо и равномерно урчало. Присев за столик, Лиза исподлобья взглянула на дядиного посетителя. Был тот темный, загорелый, с сединой на висках. Разговаривая, он медленно, будто нехотя, шевелил толстыми губами.

- У нас в районе, - рассказывал он, - Ползуновский держится, как тенор на гастролях. Смотрит не на вас, а будто какую - то картину за вашей спиной рассматривает. Но со мной он теперь иначе: «Садитесь.

Очень рад. Что угодно?» Я его как - то спросил: «Вы не замечали, Аркадий Семенович, как лауреатство меняет людей?» Он отвечает: «В каком смысле? Судя по вас, я не вижу никакой, перемены. Вы все такой же...» - «Я не о себе, - говорю я, - а о вас! До того как я получил звание лауреата, вы со мной скучно так, вя - ало разговаривали!» Дядя Сева любит смешное, и Лиза видит, что он выжидательно поглядывает на гостя: не будет ли еще чего? Но тот приподнимает со стола папиросную, с просвечивающимся фиолетовым шрифтом бумагу, и они говорят - видимо, продолжают ранее начатый разговор - о каких - то асинхронных и фланцевых двигателях.

Вскоре посетитель поднялся. Провожая, дядя Сева подхватил с подоконника раскрытую белую коробку с коричневыми конфетами.

- Вот новость у нас на фабрике! Попробуйте - ка! Драже на пшеницу накатали! Говорят, лучше ореха...

Гость поблагодарил, но без охоты поднес коричневую горошину к толстым губам. Он кивнул Лизе - та, привстав, поклонилась - и вышел.

- Вот, учись жить! - громко сказал Всеволод Васильевич, с шумом возвращаясь в комнату. - Обычно директор фабрики сидит на лишнем оборудовании, как жадюга, ни себе, ни людям, а этот вот, Кузнецов, предлагает и нам и «Новой заре». Может, мы ему приятели? Нет, два раза в обкоме на совещаниях встречались. - Большой рукой он пододвинул Лизе ту же белую коробку. - Попробуй! Это Натальи Феоктистовны работа.

Отстояла свое... Ты зачем пришла? Фабрику посмотреть?

- Я хотела у Натальи Феоктистовны то письмо попросить. Если можно...

- Так я же маме все по телефону передал.

Он пошел к своему столу, и по тому, что он начал отодвигать ящики и посматривать туда, Лиза поняла, что письмо тут. Она взяла щепотку драже и подошла к нему, ожидая. На столе лежал какой-то чертеж, сделанный на листе ученической тетради. Чертеж напоминал не то мясорубку, не то лебедя с каким - то винтом. Приговаривая: «Да тут где - то сверху было», - Всеволод Васильевич наконец нашел письмо и передал его Лизе. Потом пододвинул чертеж, взял карандаш и, теребя кончик уха, задумался.

«Дорогая Наташа!

Только что получила твою открытку и спешу ответить, так как один товарищ из нашего института едет в Завьяловск и там опустит это письмо.

Помню человека, о котором ты спрашиваешь, хотя с освобождения Завьяловска до твоего приезда в маленькой комнате перебывало много квартирантов. И военные и командированные на строительство. Жили по неделе, по месяцу. Да я тебе говорила...

Что я знаю о М. М. Шувалове? Очень мало. Как все мои квартиранты за эти годы, уходил утром и возвращался только спать. Я тоже, как ты знаешь, приходила из управления поздно. Ну, что я о нем знаю? До этого он жил где - то в поселке, далеко от работы. Переехал он ко мне в конце января или в начале февраля сорок четвертого года. Потому запомнила, что он появился сразу после Телегина (помнишь, я тебе говорила, который бренчал с шести утра на гитаре, ну тот, который предлагал мне руку, сердце и комнату на южную сторону, когда построят новый дом!).

Приехал, значит, после Телегина. Среднего роста, в военной форме, белокурый, волосы зачесаны назад, большой лоб, обходительный, вежливый. Помню, сразу наступила по утрам и вечерам тишина. Пробыл недели три и уехал. Или переехал на новую квартиру - не помню. Вот и все.

Твоя Клавдия» Лиза снова начала читать письмо. И, пока читала, все больше, все нетерпеливее хотелось узнать адрес и скорее к тому дому... Но к дяде Севе опять кто-то пришел. Она подняла глаза от письма и увидала за столом рядом с дядей остроносого паренька в белой спецовке. Лицо у него было оживленное, довольное, но смущенное.

- Придумано здорово! - гулко, на всю комнату, гремел Всеволод Васильевич. - И хорошо, что для кегель - машины! Но ведь для кривошипа или коленчатого вала надо шарнирную связку! - Для лучшего обозрения Всеволод Васильевич ловко, одним движением, приколол чертеж на стену, и Лиза увидала, что в лебедя теперь воткнут второй винт. - А у тебя, милый, шатун на честном слове держится, на слюнях... Подумай! Я вот тут подправил, но посмотри, пройдет ли. Подумай!

И, как только паренек, размахивая своим чертежом, ушел, Лиза спросила об адресе. Всеволод Васильевич, стоя среди комнаты, помигал глазами - в мыслях еще держался листок из ученической тетради.

- Это ты зря, - сказал он, поняв, зачем Лиза спрашивает адрес. - Я уже узнавал у Натальи Феоктистовны - никаких следов. И народ там менялся, и вообще - то прожил человек три недели, как в гостинице.

Но адрес сообщил, и Лиза записала: «Улица Шевченко, 15».

- Зеленый такой деревянный дом... - невнятно добавил он и стал поправлять хрустящие трубы ватмана, в порядке лежащие на этажерке.

Всеволод Васильевич проводил Лизу до площадки второго этажа, где был проход на улицу. Пока он объяснял, как идти, где повернуть, из правой двери, ведущей из цеха, вышла группа людей и впереди них молодая миловидная женщина в очень белом, изящно скроенном халате и в такой же белой полотняной шапочке, легко держащейся на ее пушистых волосах. Тотчас дядя Сева стал говорить каким - то другим, неестественным голосом - кругло, отчетливо, вроде радиодиктора.

Женщина полукивнула, полуулыбнулась ему, как бы говоря: «Видите вот, занята», и более пристально посмотрела на девушку, с которой он говорил. Вместе с группой она - прошла в левую дверь, в другой цех, оттуда сильно потянуло запахом шоколада.

- Комиссии обследования - это наша напасть! - сказал дядя Сева уже обычным голосом, который Лизе сейчас показался потухшим.

3

Не откладывая, будто ее там что-то ждало, Лиза отправилась не домой, а на улицу Шевченко.

Она чувствовала, что от нее пахнет ванилью, и невольно пожалела, что так налетом, наскоро была на фабрике: ведь угостили бы чем - нибудь»...

Уехал или переехал? Если уехал - это значит вперед, на войну, и там все кончилось. Если переехал - значит, жил в Завьяловске и дальше.

Может быть, и теперь тоже...

Ни отдел, ни адресное бюро не подтверждали этого, но из надежд мы выбираем лучшую, да других надежд и не бывает. Несмотря ни на что, и Лиза думала: «Не на улице Шевченко, так где - то тут еще, надо только хорошо поискать». Она вспомнила о Павеличеве, представила: он сейчас, в эту минуту, тоже ходит, ищет... Если только не забыл за своими делами. Но, если не забыл, ей хотелось бы через зявьяловские кварталы крикнуть ему: «Спасибо!» Улица была с каменными тротуарами, недавно тут прошел дождь, и прямоугольные плиты отливали то темно - лиловым, то темно - красным цветом. «Приехал в конце января или в начале февраля...» Да, тогда тут были сугробы, но все же он ходил по этим плитам.

Вот и дом. «Улица Шевченко, № 15», - прочла Лиза на домовом фонаре - табличке. Медленно идя по другой стороне улицы, она рассматривала зеленый двухэтажный дом, окна, занавески. Она приостановилась. «На первом или на втором этаже?» Да, без хозяйки войти нельзя, да и войдя, услышишь только: «Был». Но она стояла перед домом - после недавних бюро и отделов, после всяких «нет» это было первое утверждение. Что делать дальше? Был бы рядом Павеличев, он бы придумал. Лиза вспомнила, как вчера, спускаясь с крутого берега к реке, он подал ей руку и она так легко, держась за нее, сбежала...

Из ворот зеленого дома вышла маленькая девочка, с куском хлеба, намазанным чем-то розовым. Исподлобья глядя на тетю, стоящую на той стороне улицы, она начала откусывать от хлеба. Лизе стало неловко от этого взгляда, - может, и еще кто из окон смотрит на нее, удивляется: чего эта тут стоит?

Лиза пошла дальше по улице. Вспомнив девочку с куском хлеба, она почувствовала, что хочет есть, но до обеда было далеко - пока не вернется мама от диспетчера, пока не придет дядя. Захотелось вдруг, чтобы рядом была Варя или Светлана, - уютнее, веселее было бы тут сейчас. Может быть, сегодня до обеда успеет наконец написать Варе. Но о чем? «Курс - норд» никуда еще ее не привел, а Варя, конечно, ждет продолжения того, что они увидели весной.

...Улица, спускаясь, привела к реке недалеко от плотины. Опять во всей могучей красоте развернулась зубчатая бетонная дуга поперек реки.

Вот и на это Варя со Светланой полюбовались бы... В прошлом году на кружке текущей политики Варя, говоря о пуске первых турбин на этой вот восстанавливаемой станции, передала на парты длинный и бледный снимок, вырезанный из газеты. Он был голый, пустой, без людей - не с чем было сравнить величину постройки. Нет, только вот сейчас, когда своими глазами... Вон какими крохотными кажутся люди наверху плотины, сгрудившиеся в одном месте около перил! А люлька, в которую они садятся, чуть побольше спичечной коробки!

Лиза вдруг приостановилась. Знакомая картина! Не хватает только черной комнаты, куда тогда спускался отец. Она мысленно провела прямую - прямую отвеса, - по которой медленно начала спускаться люлька, и внизу, у воды, увидела и ее. Тут, ближе к левому берегу, у подножия плотины, зияла четырехугольная дыра. Странно, что прошлый раз ни она, ни Павеличев не заметили этого! Оглядев берег, Лиза поняла: тогда они смотрели с другого места и видели не всю плотину - выступ берега загораживал ближний край ее. То - то сегодня она показалась еще больше, длиннее.

Люлька меж тем спустилась до черного четырехугольника, и три мешковатые фигурки, выйдя из нее, ушли в темноту дыры. Пустая люлька быстро пошла кверху, задержалась на кране и снова, нагруженная людьми, медленно двинулась вниз.

- Дедушка, куда это они спускаются?

Лиза стояла около плоского дощатого домика, крытого черным лоснящимся толем. Как у всех недолгих построек, заведенных строительством гидростанции то там, то здесь на берегу, у домика был какой-то запыленный, голый вид. Тщедушный старик в белой расстегнутой рубашке и в валенках сидел на ящике у входа. Он посмотрел туда, куда показывала Лиза.

- В донные отверстия идут работать... Обеденный перерыв у бетонщиц кончился, вот и идут, - ответил он и вернулся к тому, что было у него в руках: откусанная баранка и эмалированная кружка с чаем.

Видя, что девушка продолжает смотреть на эти отверстия, он добавил: - Название, конечно, неподходящее. Отверстие в заборе, в крыше бывает. А тут разве это! В эти донные отверстия на паровозе можно въезжать - и то кругом свободно будет. Пять на пять метров... Ничего себе дырочка - щелочка!

У Лизы мелькнула мысль: ведь по работе можно определить время, когда снимал оператор. Как это она раньше не догадалась узнать у кого - нибудь! Лиза спросила у старика, давно ли тут идет эта работа.

- С прошлого года начали их закрывать, - ответил старик, опуская кружку на колено. - Теперь вот бетон наращивают, чтоб уж полностью.

Многие уже наглухо закрыты. Возня страсть какая была! Вода через эти самые, извиняюсь, отверстия хлестала наотмашь, ужас как! Попадись не человек, а слон - и его бы, милого, отбросила. Ведь это не бочку затычкой заткнуть, а самую реку! Без героев, конечно, такое дело обойтись не могло.

Старик говорил дальше, а Лиза повторяла про себя первые его слова: «с прошлого года... с прошлого года...» - ...А до этого была другая возня, - продолжал рассказывать старик. Отложив баранку и кружку, он, шаркая валенками, перенес свой ящик подальше от солнца, в тень. - Другая возня, может, почище первой.

А может быть, и не почище. Но сказать, что легкая работа, тоже нельзя.

Одним словом, после немцев надо было перво - наперво отверстия эти открыть. Пойдет тогда вода низом, верхушка плотины оголится - и чини ее, ремонтируй сколько хочешь...

Из этого Лиза услышала только нужное для себя: «другая возня, после немцев». Значит, сорок четвертый год, вернее - опять начиная с сорок четвертого года по нынешний...

Впрочем, что дадут разговоры со стариком?.. Надо поговорить с кем - нибудь работающим на плотине. И не поговорить, а лучше бы такой человек увидел тот фильм. Вспомнил бы по мелочам - по люльке, по крану... ну, по облаку, что ли... вспомнил, когда это было... Но где эта картина? В Завьяловске ее не показывают. Вот о чем Павеличеву надо сказать!

Старик, видимо, начал говорить о чем-то другом, потому что Лиза вдруг услышала: - Пойдемте - ка, я вам это безобразие докажу! - сказал он и дотронулся до ее локтя.

В домике, который состоял из одной светлой, нагретой солнцем комнаты, расположились какие-то верстаки, столы с наколотой бумагой, банки с красками, у стены стопками лежали полированное дерево, мраморные плитки. Под ногами шуршало деревянное и каменное крошево.

Старик подвел Лизу к стене, увешанной цветными рисунками.

- Вот в какой красоте плотина нам от фашистов досталась! - сказал он, показывая на длинный рисунок акварелью.

Это была не белая, сияющая на солнце зубчатая дуга, а челюсть с выщербленными зубами - многие бычки были взорваны. И не голубое небо, а серая муть стояла за ней. Лиза невольно обернулась от этого к окну, в котором во всей цельности и гармонии было видно настоящее. Сейчас оно показалось еще более красивым, завершенным, хотя Лиза знала, что работа на плотине еще не закончена.

Отойдя от этой акварели, она осмотрела карандашные и цветные зарисовки людей, - вероятно, знатных строителей станции. Разглядывая портреты, она искала... Нет, знакомого лица не было. «Да и как бы он мог попасть в знатные строители, когда он не строитель!» - успокаивая себя, подумала она. Но тотчас пришло и другое: «Не потому, что не строитель, а просто не такой человек. У него и за войну - то был всего один орден». Она вспомнила о разбитых очках, о которых было написано в последнем письме: что-то беспокойное, суетливое - понятное сожаление человека, привыкшего к тихой, усидчивой работе... Тут припомнились ей отцовские звонки в три часа ночи на станцию, светлый кружок микроскопа. Да, вот тут он мог бы показать себя, это его родное, любимое...

«Все это пустяки! - подумала она, отходя от портретов. - Был бы жив... Папа!» У нее вдруг навернулись слезы на глаза. Может, от этого не сказанного, но как бы воскликнутого внутри «папа», может, от какой-то жалости к отцу или недовольства собой: вдруг его нет в живых, а она чего - то спрашивает с него, будто осуждает его...

Чтобы скрыть слезы, она подошла к окну и незаметно утерла их.

Слышно было, как за спиной старик снова занялся чаем. Вот просохнут глаза, и она пойдет. За окном виднелся берег, ведущий к пляжу, пустая, без плотины, река, остановившееся в жарком небе облако. Вода отливала синевой, казалась холодной, и Лиза, заметив женщин, идущих к пляжу, пожалела, что не взяла с собой полотенца - рядом ведь совсем... »Да можно и без полотенца». Она пошла к двери. Старик одним пальцем касался какой-то дощечки, лежащей на столе, касался осторожно, словно пробовал, не горячая ли.

- Это что? - спросила Лиза, останавливаясь.

Дощечка оказалась тонкой мраморной плиткой, на которой были выбиты и покрыты золотом слова: «Солдат Д. Зайченко». Рядом лежала другая такая же плитка: «Солдат Ф. Бутузов».

- Да вот смотрю, золото высохло, не липнет ли, - отозвался старик. - Сейчас вот наши после обеда придут, будут доканчивать, - кивнул он на третью, в стороне, плитку, где было выбито, но еще не покрыто золотом: «Лейтенант А. Кузнецов». - Послезавтра, к открытию шлюза, требуется.

- Они шлюз строили?

- Нет, милая, они ничего не строили, они станцию спасали! - В глазах старика был отблеск какого - то давнишнего волнения или испуга. - Если бы не они, то им бы, - он кивнул на портреты строителей, - и плотину, и шлюз, и всю станцию надо было бы заново строить. Не то что бычков там не хватило бы, а ровным счетом с гладкого места пришлось бы начинать!

За дощатой стеной раздались голоса пришедших с обеда людей, и Лиза, простившись со стариком, поспешила выйти. Тут же, за домиком, началась тропинка на пляж, вскоре и он открылся - узкий, длинный, желто - зеленый: полоса песка и травы - обычный речной пляж. Лиза теперь вспомнила, что фамилии солдат «Зайченко» и «Бутузов» она видела на деревянной доске, прибитой к одному из бычков на правом берегу. И вспомнила, за что: перерезали взрывной немецкий кабель. Ей было приятно, что эту временную надпись сейчас перевели на мрамор.

Она дошла до женского пляжа и, не выбирая места, разделась, села на горячий песок, положила подбородок на круглые колени и так, Алёнушкой, стала смотреть на воду, на мелкую речную волну...

Дальше