Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава первая.

Началось это в Москве...

1

В конце июня в отдел кадров Завьяловского строительства вошла полная, но статная, лет сорока женщина и с нею девушка и мальчик. В комнате за желтым столом, покусывая карандаш, сидел усатый озабоченный мужчина, а в стороне у окна - толстая, румяная девушка. Шурша синим пыльником, женщина подошла к этой девушке.

- Скажите, пожалуйста, - спросила она, - не могу ли я у вас узнать, работает ли на строительстве Шувалов Михаил Михайлович? Я жена его... Или, может быть, работал когда...

- Это разные вещи! - наставительно сказала толстая девушка.

Смутившись своей строгости, она пригласила женщину присесть, переспросила имя, отчество и, узнав другие сведения о Шувалове, пошла к большому дубовому шкафу. Женщина обернулась к двери, где стояли вошедшие с нею девушка и мальчик.

- Лиза! Витя! - тихо окликнула она их. - Подойдите, сядьте вот!

Они подошли. Мальчик со светлым каштановым чубиком, свисающим на лоб, не походил на мать, но у девушки - лет шестнадцати - были такие же серые, широко расставленные глаза, что делало взгляд добродушным, рассеянным, как и у ее матери. Присев на краешек стула, мальчик, тотчас взял с пустого стола черный дырокол и принялся с силой нажимать на упругую ручку. Сестра, ничего не говоря и глядя в сторону, отобрала у него дырокол и молча положила на место.

Шувалова пристально следила за толстой девушкой, которая рылась то в узких книгах, то в картотеке. Обернувшись, женщина встретила взгляд дочери, тоже устремленный к дубовому шкафу, и какая - то неловкая, не то тревожная, не то недоверчивая улыбка промелькнула на ее полных, чуть уже поблекших губах. Она вздохнула, посмотрела в окно и снова перевела взгляд на шкаф.

Так они и сидели, мать и дочь, обе большелобые, - сероглазые, с одной мыслью и одним желанием. Для толстой же девушки это было другое - она просто наводила справку. Усатый мужчина шумно выдвинул ящик стола и с тем же озабоченным лицом стал рыться в нем - у него тоже было свое дело. За раскрытым окном пофыркивали самосвалы, едущие с бетонного завода на плотину; со звоном промчались два велосипедиста; по небу шли белые крутые облака - у всех было свое...

Толстая девушка вернулась к своему столу.

- Нет, такой не работает, - сказала она. - Есть двое Шуваловых, но имена другие и год рождения...

- И не работал? - спросила женщина.

- Я посмотрела и выбывших. Там тоже нет.

Лиза быстро проговорила: - Как же так? - она даже привстала со стула. - Мы же видели его снятым на этой плотине... за работой!

Мать не торопясь обернулась к дочери и строго подняла брови.

- Минутку! - и снова обратилась к толстой девушке: - Вы сказали: «Нет среди выбывших»... Но за какое время?

Та ответила, что она посмотрела за все время восстановления гидростанции, - это нетрудно, так как за четыре года среди инженерно - технических работников выбывших было ничтожное количество: ведь, окончив одну работу, люди переходили на другую на той же станции.

- Сами понимаете, - сказала она, - как же уехать, бросить, если уже начали!

- Правильно! Вот папа и должен быть тут теперь...

- Лиза!

Мать опять остановила дочь, и та, недовольная, сжав тонкие губы, отвернулась к стене. Заметив в руках брата пресс - папье с вывинченной ручкой, Лиза сразу отобрала его и положила на место.

Женщина, подумав, помедлив, спросила, не мог ли Шувалов быть тут на какой-нибудь временной, нештатной работе. Девушка ответила, что это возможно - бывают экспертизы, комиссии обследования, - но к отделу кадров это уже не имеет отношения и следует обратиться к управляющему делами или к главному диспетчеру.

Шурша синим пыльником, женщина встала. Больше спрашивать было не о чем. Поблагодарила девушку за поиски и кивнула детям. Те поднялись и пошли к двери впереди матери.

* * *

Управляющий делами, худощавый высокий человек, вежливо склонив голову вправо, выслушал посетительницу и, не обращаясь ни к конторским книгам, ни к картотеке, сказал, что в экспертах или членах комиссий такого не было - он всех помнит.

Шуваловы спустились по лестнице и вышли на улицу. Невольно остановились у подъезда. Вот и все... Зачем же они приехали в Завьяловск? Да, на лето, к дяде, но ведь, кроме того, таилась еще надежда. Впрочем, какая же надежда!..

Они медленно пошли по прибрежной улице, обсаженной тополями. Был летний полдень. Тополя в аллее стояли, подобрав под себя тень; за ними виднелась широкая река, бело - блестящая от солнца, с неразличимым от этого блеска течением. Сейчас покажется трамвай, на котором ехали сюда, ехали с ожиданием, волнением. Но чего можно было ждать! Не лучше ли было жить с тем, с чем жили эти четыре года...

2

Весной 1944 года Софья Васильевна Шувалова получила извещение, что муж ее, Михаил Михайлович, инженер - химик по образованию, пропал без вести. Некрасовское «увы, утешится жена...» не оправдалось для нее: утешение не пришло, она помнила об утрате. Но все же четыре года, большая работа в школе, где она преподавала литературу, хлопоты с детьми - все это как - то помогло. Помогло, но не излечило, хотя окружающим и могло так казаться: она редко говорила о Михаиле. Софья Васильевна принадлежала к тем натурам, которые строги не столько к окружающим, сколько к самим себе: ей не хотелось, чтобы ее жалели, сочувствовали ей, ставили ее в какое - то особое положение, она желала быть как все. Ее не тянуло по - бабьи пригорюниться, вздохнуть...

Впрочем, может быть... Но только не на людях, даже не при Лизе и Вите.

Наверное, это было нелегко.

Однажды она сидела у знакомых. Хозяйка решила показать ей какую - то гравюру и вытащила из-за шкафа сверток в пожелтевшей газете.

Софья Васильевна сама его развернула. На сгибе газеты - строка, набранная крупным курсивом: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!» Оставив гравюру, Софья Васильевна подошла к окну и стояла там, продолжая общий разговор, стараясь говорить спокойным голосом...

Люди одной цели, одного желания или чувства легче понимают друг друга. После войны и в следующие годы Софья Васильевна то там, то здесь слышала: такая - то получила известие, что муж жив, другая поехала отыскивать могилу мужа... Ранее не известная ей, а теперь ставшая близкой работница с «Дуката» Настасья Тимофеевна вернулась из Черниговщины заплаканная, но какая - то просветленная: нашла, где муж похоронен... Преподаватель математики из их школы только прошлым летом ездил на станцию Гусино Смоленской области. Отыскался там след его жены, тогда медицинской сестры. Трудно ему было найти, но жители помогли: вот этот холмик с серым камнем... Когда - то на камне было все написано, но время, дожди - остались только отдельные буквы...

Нет, у Софьи Васильевны надежды на это не было: пропавшего без вести не сыщешь, места его не найдешь.

Время шло, дети росли, в душе была строка: «Вечная слава...» Но этой весной появилось в их жизни новое, неожиданное, и вот они втроем здесь, в Завьяловске...

3

Началось это в Москве майским вечером. Две подруги сидели в черно - белой полутьме зрительного зала. Фильм был длинный, составленный из кинохроник, и девушки, посмотрев немного на экран, стали шепотом переговариваться об экзаменах, о том, кто и где будет летом.

Неожиданно Лиза воскликнула: - Папа!

Варя вздрогнула, ничего не поняла: - Какой папа?

Но, взглянув на Лизу, подавшуюся вперед, и заметив в полумраке ее заблестевшие глаза, устремленные на правую часть экрана, Варя, перехватив ее взгляд, увидела там человека в меховой безрукавке, который, стоя в какой-то дощатой, грубо сколоченной люльке, куда - то медленно спускался на тонком тросе. Под люлькой появилась чернота, которая поползла вверх, а люлька, казалось, остановилась. Когда чернота заполнила весь экран, человек неловко перелез через борт люльки и пошел в темноту. Там, в глубине, показались бледные фонари и какие-то люди в телогрейках и полушубках. Некоторые из них сидели на корточках и пальцами, осторожно, словно боясь наколоться, отгребали что-то сыпучее.

На экране мелькнула надпись: «...и поднимались из пепла дома» - и вслед открылось небо, белые облака, косогор с расщепленными, обугленными деревьями, от которых в ряд шли новые высокие избы с не покрытыми еще ребрами стропил.

Варя посмотрела на людей, которые ходили около ближнего дома или сидели с топорами на крыше, - того человека безрукавке тут не было.

Она взглянула на Лизу и по ее глазам поняла: нет его. Да тут и в самом деле было все другое: и место, и люди, и время года - там в зимнем, а здесь в рубахах, в майках.

- Ведь это кинохроника, - шепотом сказала Варя, объясняя не то себе, не то подруге, - из разных кусочков...

- Да... да... А ты видела, как он спускался? - Узкие глаза Лизы были сейчас круглы и блестели. - Я его сразу узнала.

- Но ведь его нет?

- Нет...

- Как же тогда?

- Я не знаю... - Лиза снова стала смотреть на экран, точно ожидая объяснения. Но там все было другое и другое. - Ах, зачем мы болтали!

Наверное, папа давно показался!

- Вот совсем и не давно! Я смотрела...

- Ничего ты не смотрела, а говорила!

- Нет, и смотрела!

Получалось, что Варя виновата, хотя Лиза говорила во время сеанса больше ее. На круглом, краснощеком лице Вари появилось недовольство, и полные губы ее вытянулись, но, понимая волнение Лизы, она легко взяла вину на себя.

- Все равно, - сказала она примирительно, - тебе придется смотреть эту картину еще раз.

Лизе это как - то не пришло в голову. Ей казалось, отец появился и исчез. А ведь можно смотреть еще и еще - с мамой, с Витькой.

Они вышли из кинотеатра. Над городом лежали поздние и редкие для мая мглистые от жары сумерки. У белых тележек с газированной водой стояли молчаливые очереди, несмотря на поздний час, поливали улицы - пожилая дворничиха со строгим лицом обливала полуголых, в одних трусах, мальчишек, с визгом и смехом лезущих под белый, тугой жгут воды.

Вода попала и на Варю, и она тоже вскрикнула и засмеялась, но, взглянув на озабоченную Лизу, смолкла.

- Я не понимаю... Тебе радоваться надо, - сказала Варя, желая оправдать свой смех. - Ведь жив!

- Не может этого быть! Давно известно...

Лиза отвернулась и стала смотреть на витрину гастрономического магазина, мимо которого они проходили: картонные консервные банки, деревянные сосиски, окорок из папье - маше... А дальше - пуговицы, флаконы, чулки... Начался другой магазин.

- Тогда, значит, ты перепутала, - тихо, в тон подруге, сказала Варя. - Это не он, а только похож на него, тем более что стоял в профиль.

- Ну как не он! Когда улыбнулся, когда посмотрел вниз... Ну поворот головы, руки - все...

- Погоди! - Варя, блестя глазами, смело схватила подругу за руку и остановила ее. - Погоди! Ведь эту картину составляли из разных хроник, и там мог попасться кусочек, где твой папа снят раньше.

Понимаешь, раньше, на фронте.

Лиза внимательно посмотрела на простодушное, полнощекое лицо подруги.

- Папа пропал без вести в начале сорок четвертого года, - сказала она, продолжая путь, и Варя выпустила ее руку. - А здесь, в картине, восстановление после войны. Это раз. А второе - ты же видела, он не в военной уже форме, а в гражданской. И там, в этом черном подвале, что ли... тоже все невоенные люди.

- Ну, тогда, значит, он жив! - воскликнула Варя. - Я же тебе говорила! Жив! А ты говоришь - не может этого быть. Жив, и его можно найти.

Лиза и сама видела, что она запуталась в догадках. И вдруг, несмотря ни на что, радость, что отец жив, радость, которую она все время от себя отгоняла, охватила ее. Неизвестно где, но жив. Папа!..

Она поедет к нему, увидит его... Но тут услышала: «...и его можно найти!» Она прошла несколько шагов, смотря себе под ноги, потом - на ограду университета, мимо которого они проходили. Ломоносов, стоя на низком темном пьедестале, молча читал бронзовую рукопись.

- Нет, если он жив, - твердо сказала Лиза, - то ни я, ни мама его искать не будем. Зачем? Раз он сам...

К дому Лизы они подошли молча, и Варя, которая, еще выходя из кино, мечтала первой, прямо с порога, выкрикнуть: «Софья Васильевна!

Мы только что видели Михаила Михайловича!» - сейчас решила не идти в дом, хотя и очень хотелось посмотреть, какое впечатление произведет эта новость. Ей, как и Лизе, было шестнадцать лет, и женское любопытство жило в ней уже не первый год. Но Варя понимала: в семье у Лизы сейчас будет или напоминание о старом горе, или новое горе - она тут лишняя...

... - Сколько сейчас времени? - быстро спросила Софья Васильевна, когда Лиза ей всё рассказала.

Она посмотрела на столик, где лежала ее шляпа. Но Лиза остановила мать: начало последнего сеанса в десять, а сейчас уже было без пятнадцати.

- Пока доберемся... Опять пропустим. Лучше прямо с утра...

- Опять! - Софья Васильевна усмехнулась. - Я бы не пропустила...

Ну, а что у меня завтра? - Опершись на колени, она тяжело встала с дивана, подошла к письменному столу, где под стеклом лежало школьное расписание. - В седьмом классе с часа пятнадцати, в восьмом с двух десяти...

- Ну вот, значит, утром ты свободна. Прямо на первый сеанс.

Они рано легли, но не сразу заснули - сперва говорили, потом так лежали, прислушиваясь к спокойному дыханию Вити.

4

Наутро они вместе смотрели фильм «Снова жизнь». Сперва показывали войну: грузовики с пехотинцами, перебежки солдат между кирпичными развалинами, многоствольные орудийные залпы. Лиза все это вчера видела и ждала того места, где она перестала смотреть на экран.

- Скоро? - спросила Софья Васильевна.

- Скоро, наверное.

Вслед за откатывающейся войной потянулись жители. Они возвращались домой на лошадях, на баржах, по железной дороге, но всего больше пешком, толкая впереди себя самодельные тележки. Проехала тележка с узлом, на котором сидела кошка, и Лиза поняла: где - то тут она начала перешептываться с Варей - кошку эту она вчера не видела.

Вскоре появилась надпись: «За возвращением начался труд».

Восстанавливались фабрики и заводы, мосты снова перешагивали через реки. После слов: «Возрождались плотины» - гигантской полудугой, напоминающей челюсть, показалась плотина, преграждающая реку. Чернели выбитые зубы бетонных бычков. Вот уцелевшие бычки вблизи, высокие, стройные. Минуя их, шел по плотине невысокий, узкоплечий человек в шинели. Он поравнялся с краном, снял шинель, остался в меховой безрукавке.

- Вот! - Лиза сжала локоть матери. - Ты видишь?

Ну конечно! Она его узнала, еще когда он шел по плотине невоенной, штатской походкой - руки неподвижны в ходьбе. Сквозь ограду в виде перекрещенных колосьев было видно, как он влезает во что-то, и вот кран выносит его в дощатой, грубо сколоченной люльке через ограду, через колосья и на тонком тросе медленно спускает куда - то...

С этого места Лиза смотрит как на знакомое: сейчас люлька дойдет до черноты, откроется какой-то подвал, покажутся люди, что-то отгребающие...

Когда на экране появилась надпись: «И поднимались из пепла дома» - и на косогоре опять выстроились в ряд новые избы, Лиза тихо сказала: - Все. Больше не будет...

Но Софья Васильевна, возбужденная и молчаливая, досмотрела картину до конца: может быть, девочки вчера снова переговаривались и еще что - нибудь пропустили...

В автобусе они говорили о шинели, которую он снял перед люлькой.

Все становилось на прежнее место: кинооператор повстречал отца когда - то на фронте, а дальше было известное, уже пережитое - март сорок четвертого года... Однако Лизе не все было ясно.

- Но то, что мы видели, - это же не фронт! - говорила она.

Автобус шел по солнечной стороне улицы, близко к домам, и жар нагретого камня проникал в открытые окна машины. Софья Васильевна медленно обмахивалась газетой. Ей не хотелось говорить: увиденное еще стояло перед глазами, и она как бы вглядывалась в него.

- Ну что ты! - Она ответила не сразу. - Почему не фронт? На фронте не только стреляли, но и строили.

- Но ты, мам, помнишь надпись: «На освобожденной земле начинался труд»? Кто же начинал восстанавливать? Не военные же! Ведь война тогда еще не кончилась, а только дальше ушла. Военные - то на фронте были нужны, а папа вдруг тут!

- Чем же тогда объяснишь, что на нем шинель с погонами?

Лиза не ответила, отвернулась к окну. Автобус стоял, и в открытую дверь его медленно втягивалась очередь. Последним подошел худощавый человек с рулоном ватмана под мышкой. Он прихрамывал.

- А знаешь, как Варин дядя! - вдруг сказала Лиза. - Из-за раны был демобилизован и стал работать. Пока пальто не сшил, ходил в шинели.

- Без погон.

- Ну да, без погон... - И Лиза, помолчав, вернулась к своей мысли: - Не мог папа восстанавливать какую - то плотину, если война не кончилась... Подожди, мама! - прервала она себя. - А не бывает, что военные части в мирное время, после войны, помогают каким - нибудь стройкам? Ведь если это бывает, то тогда и с шинелью и с погонами все правильно. Он сейчас на военной службе и где - то помогает. Может так быть?

- Ну, вообще - то может быть... Но ты одного не понимаешь: отец, где бы он ни был, приехал бы, давно бы написал.

Для Софьи Васильевны все было ясно: хроника эта старая, снята во время войны, потом пришло извещение. Нет, надежд никаких... Но вот на экране плотина, люди - видимое, живое место на земле, где Михаил действительно работал, жил... Может, это и было последним его местом.

Тут даже яснее, чем у Настасьи Тимофеевны с «Дуката». Та начинала со слов, с догадки, а здесь все явное, все верное...

Софью Васильевну охватило чувство: вот сейчас же, немедля, поехать туда, узнать о нем, услышать...

Она отвернулась к окну автобуса и стала смотреть на улицу. Нет, школа, занятия - не уедешь. Надо пока хоть разузнать.

5

Это было начало. Потом навели справки: плотина, которая фигурировала в фильме, оказалась Завьяловской. Это далось легко - плотина была знаменитая. Но о том, когда снимали, узнали только общее, неопределенное: после освобождения Завьяловска, когда начали восстанавливать гидростанцию. Однако сюда могли войти кадры и из более позднего периода - ведь эта станция до сих пор восстанавливается.

Послали запрос на имя начальника строительства. Долго не было ответа. На второй запрос какой-то канцелярский старатель любезно сообщил: «Ваше отношение получено и передано в ОДТК». Что это за буквы, что они значат? Вскоре из этого «ОДТК» пришел ответ: «В названном отделе Шувалов М.М. не значится и не значился...» Лиза удивилась: «Разве ты спрашивала о каком - то отделе, а не о всей стройке?» Софья Васильевна ответила: «О всей. Напутали...» Но что же дальше? Только одно: надо оставить эту канцелярскую переписку, дождаться летних каникул в школе и самой поехать в Завьяловск. Михаил снят на плотине, значит, несмотря на всякие ОДТК, в Завьяловске он был, и по всем ее расчетам получалось, что там - то и были его последние дни... Может быть, есть люди, которые его помнят, есть дом, где он останавливался. Она войдет в дом. Может, что сохранилось: обрывок письма, карточка, пуговица - все дорого. И, может, прояснится, исчезнет это «без вести»...

Она сказала об этом Лизе. Та тотчас согласилась - ну конечно! И она тоже поедет...

У молодости всегда больше надежд, и надежды эти живучи.

Возникнув, они тотчас укрепляются доводами, предположениями, и вскоре всякие зыбкие «может быть» отпадают.

У Лизы не сразу так получилось. Надежда, что отец жив, привела к мысли: он оставил семью. Это было горько. Прямодушная, решительная по характеру, она сразу же сказала Варе: «Если так, то ни я, ни мама его искать не будем». Но Лиза помнила отца, знала его по рассказам матери и потому не могла принять это объяснение. Оставить же надежду, согласиться с матерью, что отца нет, было еще невозможнее. Об этом она не хотела и думать, искала другую, не обидную для матери, для нее и Вити причину. И она была найдена.

Вспомнила случай в книге: из-за непоправимого ранения человек не вернулся к семье, не хотел, чтобы его видели таким. И еще, как бы в подтверждение, случай уже у себя дома: пришел из домоуправления новый электромонтер, а щека у него от новой кожи блестящая, точно лежит квадрат прозрачного целлофана. Может быть, тоже родным не показывается. А у отца могло быть серьезнее, недаром он в люльке стоял в профиль, а когда по плотине шел, было все мелко, не разобрать...

Довод был хороший, верный, хотя и непростительный для отца, и надежда стала прочной, не сбить. Теперь только одно - найти его, привезти домой. И, когда мать сказала, что она поедет в Завьяловск, Лиза тотчас и решительно ответила - и она тоже.

- Курс - норд, мама! - сказала она улыбаясь.

Отец любил Седова, рассказывал о его путешествии к полюсу, а перед отъездом оставил Лизе книгу, где на снимках со старых фотографий снег без конца и края и, наверное, такая тишина, что дыхание слышно.

Книгу прочла много спустя после отцовского отъезда, и седовское смелое, безоглядное «курс - норд» запало в память.

- В данном случае не норд, а зюйд! - сказала Софья Васильевна.

- Все равно курс - норд! Ты меня понимаешь!

Софья Васильевна подумала: «Что бы ни узнали в Завьяловске, Лиза имеет право там быть - не маленькая...» Дальше судьба благоприятствовала. Решено было, что летом, на каникулы, пока Витя будет в лагере, они вдвоем съездят на недельку в Завьяловск, а потом своим чередом куда - нибудь под Москву. Но недели за две до отъезда пришло письмо от Всеволода Васильевича, брата Софьи Васильевны. Инженер - механик, он был направлен министерством на вновь открытую в Завьяловске кондитерскую фабрику. В письме он звал к себе сестру с детьми на все лето.

Живу я, - писал он, - как и полагается холостяку, в одной комнате, а вторая и кухня в полуобитаемом состоянии, скоро там заведутся привидения. Соседи по дому приличные, дом стоит в саду.

Садов в Завьяловске вообще много, и каждую неделю что - нибудь цветет: то черемуха, то яблоня, то сирень... А наша фабрика совершенно бесплатно подбавляет к этому букету еще запах ванили и грушевой эссенции. Ну где ты еще подобное найдешь? А пляж на реке! А воздух! А плотина, которую надо показать и Вите и Лизе, - ведь дети ее только в учебнике видели...

Софья Васильевна не знала, что ответить брату. Это было совсем другое - она хотела съездить ненадолго, узнать о Михаиле, а тут вот всей семьей, всем домом, будто на дачу...

Как ни важно было то дело, ради которого она должна быть в Завьяловске, Софья Васильевна не могла не подумать, хватит ли денег на такую семейную, на все лето поездку. Но среди знакомых нашлись советчицы, которые рассчитали, что расходов там будет меньше, чем если это время прожить под Москвой.

Если так, то чего же лучше - в розысках они не одни будут в чужом городе. И пристанище и помощь от брата.

И Софья Васильевна с детьми тронулась в путь.

Дорога была нетрудной, интересной и для ее дела полезной.

Познакомились в пути с неким Павеличевым. Это был молодой человек с черными густыми бровями, в синей куртке с длинной молнией. Он был студентом третьего курса - будущий кинооператор - и ехал в Завьяловск на открытие восстановленного шлюза. Его съемочная группа была уже на месте, и он волновался: успеет ли? Шлюз могли открыть и раньше срока.

Лизе, как многим в ее возрасте, профессия, связанная с кино, казалась необычайной, даже таинственной, а сам обладатель этой профессии - существом особым, недоступным. Но Павеличев оказался самым обыкновенным: играл, как и все в вагоне, в домино, бегал за кипятком на станциях, мягкой проволочкой ловко укрепил ручку на чемодане какой-то старухи из соседнего купе. Но самой главной обыкновенностью была взятая им из дому бутылка с кипяченым, желтым у горлышка молоком, из которой он, отвертываясь, потихоньку попивал.

Свою профессию он любил, говорил о ней охотно, но без похвальбы, и тоже получалось «ничего особенного». Конечно, частые переезды - это было интересно, и Лиза подумала: через год ей надо будет выбирать профессию, хорошо бы тоже с разъездами - новые места кругом, новые люди...

Софья Васильевна, не любившая посвящать посторонних в свои дела, все же рассказала Павеличеву об увиденном на экране весной: это ему близкое, может быть, что знает. Тот сказал, что такие случаи - заметили кого - то из родных во фронтовой кинохронике - очень часто происходили во время войны, и, по словам старых операторов, всегда было много запросов на киностудию.

- Но, по правде говоря, - сказал Павеличев, сводя черные брови к переносице, - найти выходные данные о каком - то трехметровом кадре из какой-то старой хроники - дело сложное, надо копаться в архиве.

- А если из новой, недавней хроники? - спросила Лиза, думая о своем, о решенном для себя.

Павеличев ответил, что это легче, и поскольку место уже установлено точно, то время можно узнать и на самом строительстве. Для этого только надо зайти в отдел кадров, где все известно. Тем более об инженерно - техническом работнике...

6

Вот и Завьяловск! Лиза вышла на перрон со странным чувством: тут был отец. Давно или недавно, но этого вокзала он никак не миновал.

Огибал здание, спускался, вот как и они, по этим ступенькам в город...

Вот и дядя Сева! Он встретил их не на перроне, а вот тут, на ступеньках.

- Ну, все здесь? Не растерялись? - громким, веселым голосом окликнул он их. - А я, как видите, запоздал.

Голос у дяди Севы густой, и сам он высокий, плотный. Большими, сильными руками подхватил чемоданы и легко понес их к машине. Таким Лиза и помнила его раньше - большой, сильный... Он и чай - то тогда пил из тонкого стакана, опущенного в тяжелый, с крупной резьбой подстаканник, - иначе нельзя: незащищенное стекло в его руках сломалось бы.

Введя приехавших в квартиру, дядя Сева обнял Витю за плечи и, пройдя с ним в левую небольшую комнату, сказал: - Тут будут спать мужчины. А тут, - вместе с Витей, который под его большим рукавом был еле виден, он вернулся в первую, просторную комнату, - а тут поместятся дамы, которые будут нас три раза в день кормить. Довольно нам с тобой бегать по столовым! Впрочем, если их лень одолеет, - он говорил, поглядывая на Витю, - то можно брать обед в нашей фабричной столовой.

И это Лиза помнила: дядя Сева всегда был балагуром, и хорошо, что он не изменился, около него будет уютно, легко.

Прежде чем снять шляпу перед тусклым от пыли зеркалом, Софья Васильевна перчаткой протерла на нем светлый овал.

- Да у тебя, наверное, и кастрюль нет! - сказала она, приближая лицо к овалу. - И на чем ты готовишь?

Всеволод Васильевич опять заглянул под свою руку.

- Ты слышишь, Вить, какое странное мнение! У инженера - и нет кастрюли! А чай себе он, наверное, кипятит на свечке! А не знают того, что у него две настоящие кастрюли, один чайник, одна сковородка и три электрические плитки.

Софья Васильевна вынула из кошелки дорожную салфетку и ею вытерла теперь уже все зеркало.

- Плиток чересчур много, а кастрюль мало, - отозвалась она.

- Ничего не много! Как раз хорошо, что три плитки! - бурно заговорил Витя, и дядя Сева даже чуть приподнял руку, чтобы дать Вите свободно высказаться. - У нас, когда перегорит плитка и пока я чиню, все останавливается, а мама меня торопит, а я спешу, а она говорит...

- Абсолютно верно, Витенька! - примирительно сказал дядя Сева, опять обнимая мальчика. - Тем более простительно иметь три плитки, что находятся они рядом с таким источником электроэнергии, который твоей маме и не снился. Все заводы и фабрики вокруг вертятся на нем. А когда пустят последние турбины, то и на расстояние ток пойдет... Ну, а теперь давай посмотрим, как выглядит красивое стенное зеркало, когда на нем нет пыли. Пойдем и ты, Лиза!.. Да - да, удивительно! В сущности, все великие открытия очень просты. - Всеволод Васильевич подвел Витю и Лизу к зеркалу. - Н - да - а... очень просты, но бывают абсолютно ненужными, я бы сказал - бестактными! До вашего приезда мне было двадцать девять лет, теперь, после стараний вашей милой мамы, в зеркале отчетливо виден сорокадвухлетний человек. Как по паспорту.

Такие открытия надо после открытия тут же и закрывать... К сожалению, пыли теперь долго не дадут сесть на прежнее место. Прощай, молодость!

Лиза рассмеялась, тоже хотела что-то прибавить к дядиным шуткам, но Всеволод Васильевич, взглянув на часы, поспешно ушел в соседнюю комнату. Вернулся оттуда с портфелем, озабоченно похлопывая себя по карманам.

- Я тебе, Соня, советую, - сказал он уже другим тоном, пристально посмотрев на сестру, - советую сегодня по своим делам не ходить.

Устраивайтесь, отдыхайте от дороги, а уж завтра начнешь. Я буду к семи часам.

Шуваловы устроились довольно быстро, но с обедом в первый день опоздали - надо было освоиться среди чужого и незнакомого: неизвестных магазинов и рынков, неизвестных дядиных полок и ящиков, где надо было найти соль, вилки, скатерть. Но уже на другой день, перед поездкой в отдел кадров, утренний завтрак был во всем возможном благолепии.

- Ведь это смотрите что! - Всеволод Васильевич, не двигаясь, робко сложив на животе свои большие руки, окидывал взглядом стол. - Скатерть! Вполне белая. Ножи и вилки сияют. Колбаса почему - то не на газете, а на тарелке. А соль - обыкновенная, общеизвестная соль - не в миске и не в кружке, а в солонке...

- Тебе жениться надо, - сказала Софья Васильевна.

- При подрастающем поколении такой вывод делать не стоит, - сказал Всеволод Васильевич, обстоятельно усаживаясь за стол. - После твоих слов можно подумать, что это мероприятие существует только для того, чтобы соль была в солонке, хлеб - на тарелке. Этого даже мы, холостяки, не думаем...

- Ну, конечно, не поэтому, а вообще...

Дядя Сева не спеша постукал ложкой по яйцу и, смяв скорлупу, стал отщипывать ее. Когда показался голубоватый, влажно блестевший купол белка, он положил руки на скатерть, чего - то подождал и поднял на сестру большие серые глаза.

- А если вообще, - сказал Всеволод Васильевич каким - то безразличным голосом, - то это сложно.

Витя, кончивший завтрак, первый сказал «спасибо» и побежал в сад.

Следом поднялась Лиза. Софья Васильевна предупредила ее, чтобы она не уходила далеко и приоделась, так как после завтрака они пойдут в город, в отдел кадров.

7

После ухода детей Всеволод Васильевич рассказал, что у них на фабрике есть одна сотрудница, живущая на улице Шевченко. В этом же доме во время войны и позже жила ее сестра, у которой после освобождения Завьяловска останавливалось много военных и командированных. Город был разрушен, а у нее тогда сохранились две комнаты, и в одной, как в гостинице, менялись квартиранты...

- Сейчас эта особа в Харькове, но по моей просьбе Наталья Феоктистовна написала ей. Кто знает, может быть, и Михаил тут останавливался... Все - таки какие-то сведения.

«Все - таки какие-то сведения» - у него получилось невольно.

Вчера, после разговора с Софьей Васильевной, он спрашивал о Михаиле Шувалове у одного инженера, давно работающего на строительстве. Но тот не знал такого. Сестре он этого не передал - пусть сходит в отдел кадров сама, убедится. Ей это нужно, за этим она и приехала. Да и узнает поточнее.

Софья же Васильевна поняла слова брата «все - таки какие-то сведения» как убеждение, что все это давно было.

- Да, я тебе то же говорила, - сказала она, отвечая на свою мысль. - Не мог он столько времени молчать... - И вдруг посмотрела на брата прямо, решительно, но с какой-то робкой, невеселой улыбкой. - А знаешь, что-то боязно мне туда идти... Будет что-то новое, чего я не знаю. Новое всегда беспокоит... Вчера как вышла с вокзала, иду и знаю, что вот по этому тротуару и Михаил когда - то ходил...

И, как бы боясь, что брат станет ее жалеть, она повернулась к столу, махнула рукой, словно говоря: «Это я просто так», и с беззаботным видом начала резать тяжелые, прохладные помидоры.

- Если лето тут проживу, то я тебе невесту найду! - сказала она, возвращаясь к легкому, безобидному разговору о женитьбе.

Всеволод Васильевич понял сестру. Он сам не любил печальных, сочувственных слов и охотно поддержал ее желание. Кроме того, для него это была такая тема...

- Это сложно! - повторил он то, что говорил до ухода детей, но уже другим, доверительным тоном. - У меня есть приятель, Сергей Николаевич, тоже холостой. Он так говорит: «Представляешь, просыпаешься утром, открываешь глаза, а она - вот напасть! - уже тут!» Правда, Соня, это «уже» прелестно!

- Глупо все это! - Софья Васильевна, оставив помидоры, наливала брату темно - красный, не просвечивающийся в стакане чай. - Чувствую, что никакого такого Сергея Николаевича нет. Это ты сам так думаешь! И глупо, повторяю!

Он взял подстаканник с чаем за толстую ручку, положил сахару, не спеша размешал - ложечка скрылась в его большой руке.

- Да нет, я ничего не говорю... - помедлив, сказал он. - Есть, конечно, очень милые женщины, достойные всяческого уважения...

- Да что ты говоришь!

- Есть, есть!

- Но ты их еще не встречал? - Софья Васильевна спросила с сочувствием.

- Нет, почему же...

Он вдруг поднялся и стал что-то искать. Большой, плотный, он грузно ходил, посматривая вокруг и похлопывая себя по карманам. Пошел в соседнюю комнату и вернулся оттуда с двумя пакетиками из вощеной бумаги. В пакетиках лежало штук по десять продолговатых горошин драже шоколадного цвета.

- Вот попробуй из каждого пакетика, - сказал он, кладя их перед сестрой на стол, - и установи, какие лучше. Сегодня на партбюро это будем разбирать. Тут дело такое - умный человек с головотяпом борется... А я, ты знаешь, конфеты ел лет тридцать назад, да иногда потом в гостях, по принуждению. А Наталье Феоктистовне - есть у нас такая беспокойная особа - надо точно знать насчет этих пакетиков. Ты понимаешь, она предложила в драже для основы, или, как научно говорят, для «корпуса», закатывать зерна пшеницы, специально ею приготовленные.

Дешево и, говорят, вкусно... Это как раз та сотрудница, которая своей сестре написала...

- Это она тебе дала? - спросила Софья Васильевна, вынимая драже из левого пакетика.

- Она. А почему ты улыбаешься?

- Да просто мне теперь понятен твой неожиданный переход с одной темы на другую - с «достойных женщин» на это. - Она кивнула на пакетики. - Значит, что же. Сева, получается: «она уже тут»?

- Вот глупости какие! Ну, как ты находишь? Вкусно?

- Сейчас... Ты пока иди одевайся, уже время.

- Ты зря так понимаешь, - сказал он, присаживаясь на край дивана и поглаживая лацкан на пиджаке. - Это просто очень деловой технолог, энергичный, мы все его уважаем.

- Кого это «его»? О ком ты говоришь?.. Ну вот, эти лучше! - сказала Софья Васильевна, показывая на правый пакетик. - А те почему - то горчат...

- Ага... Значит, с пшеницей лучше? Отрадно слышать... Но почему лучше?

Он взял одну коричневую горошину из этого пакетика и положил ее в рот. Осторожно и неохотно катая конфету во рту, он словно не знал, что с ней делать.

- Ну что ты морщишься, будто какую - то гайку сосешь? - Софья Васильевна рассмеялась.

Он покрутил головой и, сжав рот, молча подошел к остывшему чайнику, быстро налил полстакана воды и жадно, двумя большими глотками, запил конфету.

- Уф - ф! Да... - Он снова присел на диван. - Ты говоришь: гайка!

Гайка, конечно, лучше, в ней хоть этой противной сладости нет.

- Я вспоминаю, что отец тоже не любил никаких конфет.

- Ну конечно! Как могло быть иначе!

- Да, но у тебя смешно получается! Работаешь на кондитерской фабрике...

- Я имею дело только с техникой, с машинами... Ну ладно, мы заболтались, пора на работу Ты говори поскорее: почему эти лучше? Но обстоятельно, так сказать, научно. Этот вопрос будет на повестке.

Софья Васильевна объяснила как могла, и он даже записал это на листке.

- За авторством я не гонюсь, поэтому можешь сказать, что это твое мнение, - добавила она.

- К чему врать! - Он поправил перед зеркалом галстук. - Скажу, что это мнение одной опытной, заслуженной, награжденной и так далее преподавательницы.

- Если на бюро будет присутствовать и эта Наталья Феоктистовна, то для нее «опытная и заслуженная» будет маловато...

Он обернулся, на лице его было выражение недовольного ожидания.

- Не понимаю...

По этому выражению недовольства Софья Васильевна догадалась, что он отлично понял, что она хотела сказать, и это притворство показалось ей не случайным.

- Скажи лучше: твоя сестра, - добавила она кротко. - Это будет ей спокойнее.

Он вдруг рассмеялся. Молча надел шляпу, положил в карман папиросы, взял портфель и лишь в дверях сказал: - Имей только, Соня, в виду, что в местных универмагах оренбургских платков и всяких полушалков не держат. Так что сваха рискует остаться без вознаграждения...

После его ухода Софья Васильевна почувствовала: легкое, беззаботное ушло вместе с ним, а сейчас надо ехать, узнавать... Она оделась, позвала детей и на трамвае отправилась в управление строительства.

И вот ответ! Они шли обратно по набережной, и просторный летний полдень, нарядная аллея тополей, белоблестящая от солнца река не замечались. Только Витя был занят своим - нашел какую - то железку с двумя дырочками и все приноравливался посвистеть в нее...

Когда вошли в дом, Софья Васильевна сняла шляпу, пыльник и присела на диван. А как хорошо начался день сегодня! Она вспомнила беспечные разговоры о женитьбе. Вот будто только сейчас веселый, в шляпе набекрень ушел Сева... Глаза остановились на сухарнице с хлебом, забытой на столе. «Впрочем, у Настасьи Тимофеевны тоже получилось не сразу, - вспомнила она свое утешение. - Раз он тут был, значит, есть же люди, кто видел, знал... Сегодня нет - может, завтра...» Опять посмотрела на сухарницу и теперь увидала там половину булки.

- Лиза! - окликнула она дочь. - Надо сходить за хлебом.

И заботы обступили ее. Софья Васильевна отправилась в магазины, на рынок, потом готовила обед, убирала квартиру. Вечером, когда пришел брат, утренняя неудача отошла еще дальше. Всеволод Васильевич, чтобы ободрить сестру, напустился на отдел кадров.

- Обычные канцелярские штучки! - усмехаясь, сказал он. - Чем копаться в архиве, проще всего сказать «нет»!

Софья Васильевна возражала: искали хорошо, но вот что дальше?

- Да, конечно, надо расспросить людей! - Всеволод Васильевич крупными шагами расхаживал по комнате, и что-то стеклянное позвякивало в буфете. - Еще надо сходить в адресное бюро - может быть, там сохраняют карточки выбывших из города. Может быть, сестра Натальи Феоктистовны что - нибудь такое напишет... Впереди, Сонечка, еще много...

- А где адресное бюро? - быстро спросила Лиза. - Я завтра одна схожу. Я уж докопаюсь!

Дядя Сева вскоре ушел на собрание, Витя привел в дом Глебку, насупленного, неразговорчивого соседского мальчика, и они, захватив какие-то веревки, ушли в сад. Для Вити, который в Москве видел только двор, залитый асфальтом, сад - не где-нибудь, а свой, за дверью - был заманчив, тянул к себе...

В доме стало тихо. Через открытые окна доносились далекие звуки оркестра, играющего в парке культуры. Из-за расстояния или из-за вечернего ветра звуки доходили неровно - то слышнее, то тише, - и оттого мелодия казалась грустной.

Софья Васильевна и Лиза, не зажигая света, сидели рядом на диване. Небо потемнело, низкая и еще не яркая луна, перечеркнутая двумя линиями проводов, стояла в крайнем окне.

Как начался сегодня день, так и продолжался, - говорили о Михаиле Михайловиче. От сегодняшнего, от поисков, перешли к прошлому. И тут воспоминания разошлись: у матери была большая жизнь с ним, у дочери - короткие воспоминания детства.

Они сидели, прислонись к спинке дивана, одинаково вытянув ноги и глядя в одну точку - на крышку сахарницы, блестевшую под лунным светом.

О ком же они вспоминали?

Дальше