Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Дороги к салюту

Наконец-то доставили почту. Николаю пришло первое письмо из Каменска. От матери. Но лучше бы уж не было такого письма, лучше бы не знать ему, как прежде, о том, что дома случилась беда. Отступая из Каменска, немцы угнали с собой его младших братьев...

Он знал, конечно, что Каменск дважды переходил из рук в руки. Их дом расположен был в самом центре города, неподалеку от железнодорожного вокзала, — наверняка там шли жестокие бои. Знал также, что оккупанты и полицаи не пощадят семью старого красного партизана Ивана Щербакова. Так оно все и случилось. Но подробности трагедии, которую довелось пережить его семье, узнал он, когда уже вернулся с фронта.

...Сто девяносто бесконечно долгих дней и ночей ждали жители оккупированного фашистами Каменска возвращения наших войск. Утром 17 января сорок третьего года в город с ходу ворвались советские танки. Первыми их встретили, как водится, мальчишки — облепили броню, кричали наперебой: «Возьмите нас с собой! Мы покажем, где стоят немецкие пушки...»

Командир головного танка обнял бойкого паренька за плечи:

— Ну давай, воробей, показывай!

Мальчишки взобрались на броню, взревели моторы, и машины рванулись вперед. Фашисты заметались в панике, город начали потрясать взрывы. Взлетел на воздух склад немецких боеприпасов, танки проутюжили гусеницами огневые точки гитлеровцев. Но силы были неравными, а наша пехота отстала. На улице Щаденко танки прижались к домам. Командир приказал ребятам: «А теперь — все по домам! Быстро!..» Развернувшись, танки начали отходить за Северский Донец. Иного выхода не было, потому что немцы подтянули артиллерию и бросили в бой штурмовую авиацию. Несколько наших танков было подбито и осталось в городе.

По многу раз переходили из рук в руки городские кварталы. Лишь в феврале закончились бои. Тогда-то и узнали в городе о судьбе мальчишек, помогавших нашим танкистам.

...Немецкие наблюдатели заметили, что ребята спрятались в подвале одного из домов, и вскоре там появились мотоциклисты. Они схватили семерых подростков. Из соседних домов тоже согнали всех мальчишек, построили в колонну и, подгоняя прикладами, травя овчарками, повели к школе номер один. А потом ребят загнали в каменный подвал и расстреляли из автоматов.

И еще несколько дней после этого рыскали по городу полицаи, хватали подростков, заталкивали в крытые машины. Попали в эту облаву и братья Николая — Виктор и Леонид. Они были близнецами, родились 8 марта двадцать седьмого года, и, когда в город ворвались наши танки, тоже указывали им дорогу. После отхода танков за Донец успели спрятаться в заваленном снегом погребе, просидели там до утра. А на следующий день их схватили...

14 февраля весь Каменск с воинскими почестями хоронил отважных мальчишек — рядом с братской могилой погибших танкистов. Уже потом, к двадцатилетию Победы, поднялся здесь каменный обелиск, а на нем пятьдесят шесть красных галстуков и пятьдесят шесть роз из красного мрамора. Город не забыл ни одного из мальчишек, принявших мученическую смерть. Правда, на памятнике высечено всего пятьдесят три имени: двум из расстрелянных — Володе Бруссу и Сереже Удовиченко — удалось выползти из-под груды бездыханных тел и спрятаться в соседнем дворе. Выбрался из-под трупов и еще один — Андрюша Кучеров, но потерял на ступеньках сознание, и его добили утром полицаи. А одно имя осталось неизвестным — обезображенный труп мальчика так и не могли опознать.

Не сразу после войны вернулся Николай в Каменск — госпиталя и клиники еще долго не отпускали его от себя. Когда приехал наконец домой, ему казалось, что отступает понемногу недуг и начинают рубцеваться раны, он даже стал забывать про костыли, начал ходить с палочкой. Не знал еще, что болезнь затаилась и подстерегает удобного момента, чтобы свалить его... А тогда он много бродил по родным улицам, до крови растирая колени, затянутые в корсет, и обливаясь холодным потом: это был его город, на этих улицах он вырос, эти дома и переулки он знал, сколько помнил себя, и верил — эти стены не могут его выдать, они дадут ему силы выкарабкаться, чтобы жить как прежде, радоваться жизни, чувствовать себя человеком — разве не об этом мечтал и думал он на фронте?.. И всякий раз, выходя из дому, он не мог миновать этого памятника мальчишкам. Он ведь всех их знал, — сверстников Виктора и Леонида, видел многих у себя дома, когда приезжал еще с финской и рассказывал им о войне, а потом обучал их военному делу и спорту, был — до ухода на фронт — их учителем.

Снова и снова перечитывал Николай имена отчаянных мальчишек и понимал: не могли они поступить иначе, не могли отвернуться от того, что выпало им на долю. И еще думал о том, что Виктор и Леонид тоже могли лежать вместе с расстрелянными сверстниками. Но так уж вышло, что уготована была им иная судьба. Хмурым днем 3 февраля сорок третьего года фашисты гнали по пуржистому бездорожью, в тридцатиградусный мороз, колонну мальчишек — разутых, раздетых, закутанных в тряпье и обноски. Отчаянно лаяли собаки — они были натасканы на людей и чуяли запах крови. Гнали из Каменска в Лихую — за двадцать пять километров, чтобы погрузить там в вагоны для скота и отправить в Германию. Их было в колонне человек полтораста, но до Лихой не дошел каждый третий: всех, кто отставал, в дороге пристреливали. Оставшиеся в живых были до смерти избиты плетьми...

Потом их везли в промерзших вагонах, и на тормозных площадках тоже была охрана с собаками, а окна зарешечены колючей проволокой.

На станции Дебальцево эшелон попал под бомбежку, и Виктор — он был по росту самый маленький — выбрался через разбитое окно и открыл своим товарищам вагонную дверь с наружной стороны. Всем, кто был заперт в вагоне, удалось выскочить и броситься в степь. Фашисты начали расстреливать беглецов из автоматов, хватать обессилевших мальчишек и снова заталкивать в вагон. Бежать братьям так и не удалось... Избитых до изнеможения, бросили их в концлагерь под Шепетовкой. Оттуда увезли в другой лагерь, уже в Германии, под Гамбургом — «Феллен-пост». Это было страшное место: фашисты построили лагерь на пустыре, где год назад было расстреляно несколько тысяч советских военнопленных. Земля под ногами была мягкой и рыхлой — живые ходили по едва припорошенным трупам...

А потом был еще лагерь «Аурих», — там мальчишек, как рабов, как собак, с номерами на шее продавали на невольничьем рынке. О том, что пришлось пережить до весны сорок пятого, — страшно вспомнить. Искалеченные руки и ноги, незаживающие язвы, хронические болезни оставила в наследство братьям война.

Удивительное дело! Николай отчетливо видел пережитое братьями, хотя все это случилось не с ним. Но еще отчетливее видел он свое прошлое — а его дороги на войне много раз перекрещивались с такими же трагедиями, как и та, которую пережили братья. Он видел свое прошлое не в тумане, не в дымке, а словно подсвеченное ослепительно яркими прожекторами — вроде тех, что стояли на плацдарме и не однажды выхватывали из тьмы фашистских стервятников, а поймав, цепко удерживали их, пока зенитчики не довершали страшного своего дела. Бывало и так, что наши прожектора ослепляли в упор немцев, ринувшихся в атаку, — вспоминая об этом, он слышал в ушах раскатистый, сметавший все на своем пути гром «Полундры...»

Да, горьким было то первое письмо от матери. А еще через неделю пришло другое, и в нем тоже не было ничего хорошего: мать писала, что под Сталинградом погиб Сашка Косоногов. Война продолжала оставаться войной. И снова, как раньше, к нему подступали назойливые, тревожащие сердце мысли, на которые он вроде бы давно уже ответил себе: а тем ли, чем нужно, занимается он на войне? Не прячется ли со своим «утесовским» голосом за спины матросов и солдат, пережидая жестокую схватку? Может, место ему все-таки не в ансамбле, а в роте, во взводе — и не с гитарой в руках, а с автоматом и гранатой?

Он еще ничего не знал об этих письмах, когда давали они в штольне концерт для матросов береговой охраны.

Кажется, именно Утесов сказал однажды: «Концерт на концерт не похож». Каждый их концерт и впрямь был по-своему незабываем, каждый оставил в памяти свою зарубку. Но прощальный концерт в штольне принес ему непонятную и неизбывную грусть, которая теперь, после горестных писем, тяжелым камнем легла на сердце и давила, не отпуская... Может, оттого, что инструменты-инвалиды едва не рассыпались в руках, будто издеваясь над ними и словно говоря, что крепким бы этим рукам не оркестровую рухлядь держать, а сжимать покрепче оружие?

На том концерте в штольне инструменты как бы сговорились отомстить им, учинили настоящий «бунт». Патуроев или Митя исполняли сольный номер, и вдруг на самой трудной ноте саксофон и аккордеон начинали хрипеть и — умолкали. Концерт все-таки не прерывали, а музыкант «на живую нитку», как мог, спешно чинил свое хозяйство. Николай тем временем заполнял паузу — травил морские байки, сыпал плоские шуточки, «перештопывал» на ходу программу. Как он еще не сорвался!.. Уже под занавес вышло так, что остались звучать лишь гитара, его голос и барабан. Не растерялся, не сдрейфил. Зато какие были аплодисменты!

Когда концерт заканчивался, Николай снова вспомнил Утесова, фильм «Веселые ребята» и тот эпизод, когда у музыкантов из джаз-оркестра отказали инструменты. Но в фильме все было, конечно, тщательно отрепетировано, а у них получилось экспромтом, из которого они вышли все-таки с честью. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Помогло — и... задавило потом тоской.

На плацдарме они встречались и беседовали с разными людьми — с пехотинцами и моряками, саперами и артиллеристами (эти хронически сидели на «голодном» пайке, боеприпасов всегда не хватало), с лихими разведчиками и храбрыми связистами, с политработниками всех рангов и смелыми хладнокровными командирами самых высоких званий, с отчаянными до безрассудства кинооператорами и безмерно скромными сестрами милосердия — все эти люди были выше похвал, все они делали больше, чем хватало им сил и возможностей. И все они были людьми переднего края. Ну, а их ансамбль, что ни говори, к сожалению, тыл.

Сразу по возвращении в Геленджик Николай пошел к Рисману: «Хочу просить вас отчислить меня из ансамбля. Не то я делаю, что нужно... И не то, что я мог бы делать...» Рисман взорвался: «Тебя к награде, дурак, хотят представить, а ты номера откалываешь! Просто ты устал, скажу я тебе. Может, в дом отдыха или в санаторий захотелось? Так нет у меня санатория! Не отдыхать, а работать надо... — И вдруг жестко скомандовал: — Можете быть свободным. Кру-у-гом!..»

На деликатного, интеллигентного Рисмана это было совсем не похоже. Возразить ему Николай не мог. Но горечь все-таки осталась.

Наутро за ними пришли проводники — артистам нужно было делать то, что положено. Добираться в полки и батальоны было проще, чем на плацдарме, — повсюду на дорогах стояли девчата-регулировщицы, попутного транспорта хватало. Бомбежки, конечно, донимали и здесь...

1 мая ансамбль давал концерт для командования в Марьиной роще. Они понимали, что это концерт-отчет: необходимо было показать, на что способен армейский ансамбль. Со своими номерами выступала и их семерка. И вдруг, в самый разгар концерта, средь бела дня, появились немецкие штурмовики Ю-87 — их называли «горбылями»; противные, с хищно вытянутыми крыльями и с гнусными повадками, они на большой высоте выходили прямо на цель и камнем бросались вниз, так что нашим зенитчикам приходилось работать на предельном угле возвышения. Странным было на этот раз, что «веселодесантники» — те, кто еще накануне побывал в огненной купели, встревожились не на шутку. По команде «Воздух!» и зрители, и артисты бросились в щели убежищ (а там, на плацдарме, они, думал Николай, вели бы себя спокойнее и увереннее). Не обошлось без курьеза: скрипач Шнайдер, подхваченный общим порывом, споткнулся, упал, на него упали другие, изрядно помяв скрипку. В довершение ко всему, у Шнайдера разбились очки (что было уже совсем не смешно). И только Куполян невозмутимо пережидал бомбежку наверху — он так и не спустился в щель.

Концерт в Марьиной роще фашистам сорвать не удалось. Навстречу «горбылям» вырвалась шестерка наших истребителей. Словно по команде, сразу замолчали и наши зенитки. И хотя фашистских самолетов было вдвое больше, чем «ястребков», они круто завернули к морю и, побросав как попало бомбы, ушли восвояси. Правда, вслед за ними в небе появилось десятка полтора «мессеров». Шестерка наша и тут не дрогнула, сразу же перестроилась в знаменитую покрышкинскую «этажерку» и навязала фашистам бой.

Покрышкина и наши, и немцы узнавали по его особому летному почерку. И когда он появлялся в воздухе, по рации можно было услышать: «Achtung, Achtung, das luft Pokrizchkin...»{3}

Немцы, полагаясь на численное превосходство, все-таки приняли бой, да и летчики их были из знаменитой «Изумрудной дивизии» с Анапского аэродрома, у самолетов на бортах красовался трефовый туз. Схватка разгорелась нешуточная. Один из наших истребителей взорвался в воздухе, зато и у немцев враз задымили и пошли в пике четыре машины. «Мессеры» отвернули прочь, «ястребки» погнались за ними...

После Марьиной рощи давали концерты на «километрах», где размещались части 318-й дивизии, и в Кабардинке, в резервных формированиях армии, и в 5-й танковой бригаде полковника Шуренкова...

Николай все допытывался тогда у проводников: «Кто все-таки здесь хозяин положения — мы или немцы?» Ему отвечали: «Когда как...» Они добирались сюда по немыслимому хаосу разрушений. Ждали их в каком-то каменном «мешке», довольно обширном, хотя и без крыши. Зрители собирались на концерт, приползая по-пластунски, не выпуская из рук оружия, испачканные цементной пылью и известью. Для такой аудитории нужен был, конечно, только концерт по заявкам: люди того заслужили. И вдруг посыпались заказы на песни, которые Николай исполнял прежде. Больше всего просили спеть «Балладу о неизвестном моряке». Когда-то, еще до войны, ее пел Утесов. Слова «Баллады» люди принимали не слухом, а сердцем, впитывая их в себя как набат, как призыв к подвигу, — они были так созвучны здесь, под Новороссийском, матросским будням:

Жил простой моряк когда-то, дружный с ветром и волной.
Он седой залив Кронштадта называл землей родной.
Он на берег и для милой не спускался ни на шаг —
Неизвестный по фамилии, дальних плаваний моряк.
Но однажды в день туманный уходили моряки
В край, где нет ни океана, ни пролива, ни реки.
Вместе с ними в тучах пыли шел и он сквозь дым и мрак,
Неизвестный по фамилии, дальних плаваний моряк.
Шел тайгой непроходимой, шел дорогою степной.
Проплывали тучи дыма перед ним крутой волной.
Над землею, словно крылья, подымал он красный флаг,
Неизвестный по фамилии, дальних плаваний моряк.
За родную землю эту всех солдат и моряков
Он, пройдя в боях по свету, пал вдали от берегов.
Но бессмертен в вечной были о героях и боях
Неизвестный по фамилии, дальних плаваний моряк...

Моряки любили эту песню прежде всего потому, что все они, списанные на берег с погибших кораблей, не могли изменить морю и морским привычкам.

И еще просили спеть «Бескозырку» — она тоже родилась под Новороссийском заново. Пели ее на мотив «Кочегара», но слова были иными, не такими, как до войны:

Я видел его под Одессой родной,
Когда в бой пошла наша рота:
Он шел впереди с автоматом в руках,
Моряк Черноморского флота.
Он шел впереди и пример всем давал,
Моряк, уроженец с Ордынки, —
А ветер ревел за широкой спиной
И в лентах его бескозырки...

На том концерте Николай вспомнил, что ранней весной бывал здесь, добирался с аккордеонистом к знаменитому «сарайчику» — они давали там концерт для двух пулеметчиков. Оказывается, «сарайчик» по-прежнему держится, хотя немцы не перестают отчаянно его бомбить и обстреливать: все вокруг изрыто и перемешано так, что сверху похоже на лунный пейзаж. Во время одной из бомбежек в дот угодила бомба, пулеметчик погиб, а его второй номер был ранен. Ночью удалось восстановить «сарайчик». «А нельзя ли нам повторить такой концерт»?» — обратился Николай к замполиту. «Почему же нельзя? Можно», — ответил тот.

В сумерки к «сарайчику» отправились вчетвером: Николай с Митей и два проводника — они несли пулеметчикам термос с наваристым флотским борщом, хлеб, курево и патроны. Идти было совсем близко, но небезопасно: тропа простреливалась немцами, нужно было ко всему быть готовым. Что ж, не в первый раз. Хорошо, конечно, что луна запаздывала и «люстрами» немцы не швырялись. Добрались благополучно, познакомились с «гарнизоном» дота — двумя молодыми пулеметчиками, сибиряками. Узнав, с какой целью пожаловали к ним гости, они даже не поверили: думали, пошутил командир. «Сначала поужинайте, — сказал Николай, — а потом будете слушать наш концерт». Да какой тут ужин, если им песню хотят подарить!

Бетонный дот был и впрямь очень надежным убежищем для пулеметчиков. Это и опорный пункт, и НП — командир роты протянул к ребятам телефон сюда. «Сарайчик» даже капитально подремонтировали — благо цемента под рукой хватало. Освещалось подземелье лампами из снарядных гильз. А над амбразурами висели портреты двух солдат — тех первых хозяев дота, — их вырезали из армейской газеты и наклеили на кусок картона. Память о героях, которых пришлось сменить...

Слушали их четыре человека, хотя один из проводников поочередно уходил на пост. Позвонил комбат, тоже захотел их послушать — по телефону. Так прошло часа два или три, уже близился рассвет, а прощаться с пулеметчиками не хотелось. «Увидимся ли еще когда-нибудь?» — думал каждый, хотя и не говорил об этом вслух.

А неделю спустя довелось им побывать и в Долине смерти. Так называлась глубокая лощина, которую удерживали морские пехотинцы из 8-й бригады, — она простреливалась фашистами с обеих сторон, и все-таки противник, как ни пытался, не мог ее захватить. Ехали в кузове грузовика, ночью. Шофер им попался бывалый: то на предельной скорости бросал машину вперед, делая невероятные зигзаги и виражи, то замирал вдруг на месте. Дорога была искорежена воронками, и можно было лишь удивляться, как водитель не терялся в такой обстановке. Какое же, наверное, это высокое звание — фронтовой шофер... Надо было обладать недюжинным талантом, уметь рисковать — рисковать трезво и хладнокровно, — и при всем этом никогда не унывать.

На развилке, укрытой скалами, остановились передохнуть, шофер поставил машину под могучим дубом — толстая кора его была иссечена осколками. Закурили, достали из вещмешков сухой паек. Водитель — рыжий, как огонь, парень со скуластым лицом — смущаясь, признался, что еще ни разу так не волновался: впервые в жизни везет на передовую артистов и очень беспокоится за их хрупкие и нежные инструменты.

«Все обойдется, друг, — сказал ему Николай. — Главное, чтоб машина не осталась без шофера, а мы и барабаны наши от пуль заговоренные...» — «Это как же?» — оторопел парень. — «А вот так... Знаешь, как поется? Нам песня строить и жить помогает... Жить, понимаешь?! Если в это поверишь, так смерть тоже покажется нестрашной. Нескладно я тебе объясняю?» — Парень ковырнул ладонью затылок: «Шутишь ты все, артист... А по мне, так дело в другом: сумеешь немца перехитрить — и машина будет цела, и сам жив останешься...»

Вот так они тогда и поговорили. А до места было еще километров пятнадцать, и в кюветах попадались навстречу то одна, то другая разбитые, искалеченные машины, словно напоминая: а ты все-таки перехитри немца! Шофер снова то бросал машину резким рывком вперед, то медленно, сползая по осыпи, объезжал воронки, а когда вставал на дороге завал из камней, они выбирались из кузова и начинали изо всех сил подталкивать буксовавший грузовик.

Они были уже почти на месте, когда попали вдруг под немецкий артналет. Вот тогда и увидели, что их водителя можно сравнить с асом. Казалось, он наперед знал, где разорвется снаряд. Никогда еще не видел Николай такого высшего «пилотажа» на самой обыкновенной, потрепанной полуторке. В пылу азарта начисто забывалась реальная опасность. В одном месте их чуть не опрокинуло взрывной волной. Машину швырнуло, как спичечный коробок, приподняв над дорогой и жестко шмякнув о каменистый грунт всеми скатами: если б водитель не удержал руль и не рванул вправо — может, на том и закончилось бы их «путешествие». Со всего маху влетели они в густой кустарник, и тут мотор заглох... Кажется, приехали. С трудом выбирались из кузова, ноги путались в изорванном брезенте, в какой-то проволоке. Посмотрели на свою полуторку — и ахнули: из радиатора валил пар, фар не было совсем, ветрового стекла тоже. На траве была расстелена промасленная куртка, на ней лежала открытая аптечка, а сопровождавший их капитан и водитель оказывали друг другу первую помощь. Досталось им не меньше, чем машине, — капитану пришлось бинтовать голову, а водителю — обе руки. Видимо, в стекло угодил приличный осколок, и оно разлетелось вдрызг...

Подошли потрепанные «мушкетеры», аптечка и для них оказалась кстати. Осколки, правда, никого не задели, но ссадин и царапин хватало. Барабаны оказались целы, а как они метались по кузову, когда вырвались из-под присмотра Сурена, — совсем как торпеды...

Привели себя в порядок, покурили и — к морякам. До утра успели дать два концерта. Потом три часа на отдых: чуточку поспать — и снова в дорогу. Уже не машиной и не пешком, а... на осликах. Из 195-го горно-вьючного полка прислали за ними такой необычный транспорт.

Музыкальные инструменты навьючили на осликов, а сами, держась за упряжь, карабкались по горным тропинкам. Погонщиками были добровольцы из местных жителей, в основном старики. Без них трудно было бы справиться со своенравными животными, удивлявшими своей выносливостью и величайшим упрямством. Навьючены ослики были так, что под поклажей виднелись только уши да тонкие ножки, не внушавшие вроде бы доверия, но были они такими неутомимыми, что можно лишь позавидовать. А подъем становился все круче, и давала себя знать усталость, гимнастерки пропитались потом... Он смотрел на погонщиков — те спокойно, не торопясь, шли и шли, вроде бы не замечая, сколь трудна дорога по отвесному увалу. Страшно было оглянуться назад: там зияла глубокая пропасть, закрытая туманом...

А как свежо и чисто звучали потом их голоса и как далеко, отзываясь эхом, уносилась песня! Они давали концерт на маленькой горной площадке, а под ними плыли внизу облака. Один солдат указал Николаю на скалистый хребет, там засели фашисты, и вся сторона простреливается их снайперами, надо быть осторожным...

Когда давали «высокогорный» концерт, тоже не обошлось без курьеза. Патуроев начал исполнять соло на саксофоне, и вдруг ослики, до того времени бесстрастно жевавшие, подали голос, начали подвывать. Валентин смутился, прервал мелодию, а они по-прежнему выдавали свое «иа-а», «иа-а». Тогда старики-погонщики подошли к осликам и стали что-то нашептывать им в уши. Те замолчали.

Но теперь уже начали смеяться зрители. Да как смеяться! Казалось, хохот сотрясал даже скалы. Смеялись и артисты. С немалым трудом удалось вернуть концерт в нужное русло... Их благодарили потом, угощали щедрым ужином, хотя бедняге Патуроеву и досталось от шутников: донимали они его подначками — покорил, дескать, ты даже наших ослов.

В горах они дали тогда пять или шесть концертов — для минометчиков, разведчиков, корректировщиков (этим — прямо в блиндаже). Кончался концерт — им говорили: «А теперь немцы пусть послушают и наши сольные номера». На огневой рубеж выкатывались легкие орудия, выстраивались шеренгой ослики с «катюшами» на спинах, и по скалистому склону будто прокатывался огненный смерч, усиленный многократным эхом.

Спускаться было куда опаснее, чем взбираться на гору. И снова их выручали ослики. Те, что днем и ночью доставляли наверх тяжелые ящики со снарядами и с минами, цинковые коробки с патронами, продовольствие, а вниз спускали раненых.

На обратном пути побывали еще и у партизан. Узнав, что в горах объявился «Веселый десант», те прислали за ними проводника, строго наказав ему не возвращаться в отряд без артистов. «Добром не согласитесь — приведем силой, выкрадем», — шутил проводник, рассказывая Николаю о напутствии своего командира. Ну как тут было отказать?

Партизан было человек тридцать. Среди них — две девушки и... офицер СС при крестах и нашивках. Николай страшно хотел исполнить что-нибудь «чисто партизанское», но так ничего, к досаде, и не придумал. Правда, в последнюю минуту его осенило дать концерт по заявкам, это ведь «палочка-выручалочка». «Офицер СС» заказал «Катюшу» — он оказался переодетым партизаном и должен был уходить на задание. Николай запел и пригласил девушек поддержать его, все начали подпевать. Правда, не мог он не заметить, что партизаны пели «Катюшу» совсем на иной лад, у них были другие слова. Война вносила свои поправки в довоенные песни.

На прощанье партизаны предложили им «царский» обед из трех блюд: наваристый суп, кашу и компот, и все это... из каштанов. Да, да, из сладких лесных каштанов. Это доставило большое удовольствие после приевшихся гороховых концентратов и перловки.

Перловка, перловка, солдатская наша «шрапнель»... Хоть и поминали мы тебя недобрым словом, но как же ты выручала в трудную пору солдат и матросов!

И еще, конечно, помогала песня. Она давала человеку силу, с ней было легче. «Едет пахарь с сохой, едет — песню поет, по плечу молодцу все тяжелое...» — это еще Иван Сергеевич Никитин писал. С песней русский человек рождался, с песней обручали его и женили, песней в последний путь провожали. Крестьяне на покосе — это Николай с детства помнил — никак без песни не обходились. И солдатам во все века песня нужна была — на марше и на привалах. Когда-то пели даже закованные в кандалы каторжане. Пели бурлаки, надрываясь из последних сил. А «Эй, ухнем!..», а песни на баррикадах в девятьсот пятом году, а песни гражданской...

Так что напрасно ты, гвардии красноармеец Щербаков, терзал себя сомнениями: нужен ты был фронту как певец или «сачковал» всю войну? Конечно, был нужен! Очень нужен. И песни твои тоже разили врага. Если разобраться по справедливости, так стоил «Веселый десант» целого батальона, а может, и того больше.

Дальше
Место для рекламы