Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Семь секунд

Сегодня — здесь, а завтра — там...

Его память сберегла все тропки-дороги, все ложбинки и перевалы, исхоженные под Новороссийском. Наверное, если б учредили когда-нибудь приз за самый дерзкий, самый смелый и самый нужный концерт, его присудили бы «Веселому десанту».

В семерке у каждого из них была своя «профессия», но если нужно — каждый мог заменить друга. Сам же Николай был конферансье и чтецом, играл скетчи и пародии, танцевал и пел под гитару (уже не ту, с которой уходил он из дому и которая погибла на донецкой переправе, — ему подарили новую трофейную).

Дни, свет — это быстро забывается, а вот ночи свои они помнили прекрасно. Днем чаще всего отсыпались, а жить, работать начинали уже в сумерках — совсем как ночные птицы. В условленном месте ждали проводника, которого присылала за ними из полка или дивизии, и отправлялись в путь-дорогу: где окопами полного профиля, где прячась в развалинах домов, бегом или по-пластунски. Иной раз — в кромешной тьме, боясь заблудиться и целиком положившись на проводника, который чудом отыскивал дорогу. Вот когда постигли они железную логику переднего края: храбрость хороша разумная, а бесцельная губит. Не кури там, где не положено, а закурив сам — не давай прикуривать, туши окурок, потому что снайперу достанет времени, чтобы этого второго, прикуривающего, безошибочно свалить... Ползи, не отставая, за проводником и молчи — он приведет тебя, куда нужно. Повесит немец в ночи «люстру» — прижимайся к земле, пытайся слиться с нею, раствориться. И помни — две бомбы в одну точку не ложатся...

Случалось, пока доберутся они на передовую — одежду о камни изорвут, в воронке с водой искупаются, в грязи перепачкаются. Но все это было бы ничего, если б не инструменты за плечами, — уж их-то приходилось беречь пуще глаза. Пробьет барабан осколком, или кожа у него намокнет, или трубу ненароком погнет — это уже ЧП: концерт под угрозой. И от немецких снайперов еще нужно инструменты укрывать: лучшей цели, чем блестящие медные тарелки, не отыскать. Погаснет над тобой «люстра», вздохнешь: «Пронесло...» — и ползешь дальше, а про себя можешь сколько душе угодно чертыхаться, бессилие свое проклинать. Но самое страшное — когда резанет по глазам зенитный прожектор: покажется, будто расстреливают тебя страшным светом в упор...

С каждой такой вылазкой, с каждым концертом набирались они сноровки и опыта. Учить фронтовых артистов было некому: в ремесле своем они были первыми. Если не считать, может быть, мифического Орфея: предание гласит, что даже море, слушая его голос, перестало шуметь. Им тоже, как Орфею, приходилось опускаться каждый день в огонь, в ад. Конечно снаряд песней не остановишь, солдата от пули не прикроешь, но сделать его сильнее, подарить ему отвагу песня могла. И главный вывод каждый из них для себя сделал: уж коль стал ты фронтовым артистом — овладевай прежде всего солдатским ремеслом.

Учила их сама фронтовая жизнь — бескомпромиссная и суровая.

Они давали концерты всюду, где могли, где позволяла обстановка, и каждый концерт мог оказаться последним. Не однажды случалось так, что Николай не успевал даже объявить очередной номер — командир извинялся перед ним и поднимал бойцов по тревоге. Случалось, концерты прерывались воздушными налетами. Отбомбившись, немецкие самолеты уходили, и тогда концерт продолжался, а место, где с тобой ничего не случилось, казалось уже самым надежным на свете. Если собиралась большая аудитория (что бывало, впрочем, нечасто), они могли выступать и час, и два, и, наверное, дольше, но им никогда не разрешали этого делать: артиллерийская разведка могла нащупать скопление войск.

Иногда из семерки на концерт отправлялись лишь двое или трое. Так было в районе цементного завода «Красный Октябрь», где на переднем крае, в пятнадцати метрах от немцев, находился маленький дот из камня-ракушечника — «сарайчик». Когда взвод лейтенанта Туранбекова потеснил на этом участке противника, обороняли «сарайчик» два наших пулеметчика. И командование решило сделать им подарок — послать туда артистов. Отправился Николай и с ним аккордеонист Митя Корякин. Это была очень важная огневая точка в обороне, нужно было поддержать пулеметчиков. Вот для них и дали концерт.

Но больше запомнился концерт на самом заводе. Завода, в сущности, не было: остались разрушенные стены и сорванная крыша, хаотичное нагромождение рваного бетона и искореженных ферм. Их проводили перед концертом в «гримерную» — каменный подвал, похожий больше на колодец. Вверху светился круг — выход на «свет божий», туда вела винтовая лестница. Им сказали, что прежде в этом колодце помещалась электроподстанция, по лестнице они попадут через люк в «зрительный зал» — большой бетонный коридор с массивными стенами. Там уже собрались красноармейцы и краснофлотцы. Перед концертом должен выступить с кратким словом старший лейтенант, а потом будет их черед. А пока — надо готовиться и ждать команды...

В полутемном каменном мешке было отчетливо слышно, о чем говорил там, наверху, политработник. Сказал он совсем немного: «Плацдарм, захваченный нами, очень важен, и его нужно во что бы то ни стало удержать; командование верит в вашу стойкость, товарищи, и знает, что вы сделаете все, чтобы выполнить приказ номер двести двадцать семь, не уступите врагу ни одного метра советской земли...»

Все шло нормально, и вдруг началось то, что никак не входило в «программу»: оттуда, сверху, послышались взрывы — один, другой, третий... Потом все стихло, по лестнице спустился в подвал замполит полка и объяснил: был небольшой минометный обстрел, крыши над заводом давно нет, вот немцы и лупят вслепую. Он добавил, что фашистскому миномету уже заткнули глотку и можно начинать концерт. «А как старший лейтенант?» — не удержался Николай. «Его задело осколком, сейчас делают перевязку». Тот, впрочем, уже и сам спускался в подвал, кисть у него была забинтована. «Теперь ваше слово, братишки. Уж не подкачайте...»

— Есть, не подкачать, товарищ старший лейтенант!

Это было как испытание на прочность. Они знали, что фашисты могут возобновить минометный обстрел, и кому тогда достанутся осколки? Николай боялся не за себя: найдут ли его друзья после того, что случилось, силы для концерта? Раздумывать, впрочем, было некогда: комиссар поднимался по ступенькам, приглашая их за собой наверх.

По традиции первым шел Николай, цепочкой за ним — остальные: трубач Жора Куполян, Митя Корякин с аккордеоном, саксофонист Патуроев, потом скрипачи, а замыкающим — Хачатурян. Когда уже почти выбрались из колодца, снизу послышался грохот и звон: это сорвались с лестницы тарелки и барабан — все громоздкое «хозяйство» ударника, — сам он чудом удержался в узком проеме люка. На помощь Сурену бросились два автоматчика, под веселый смех матросов подняли барабаны наверх, разместили на «рабочем месте». Помогли артистам и с «мебелью» — притащили два ящика из-под снарядов. Замполит представил их собравшимся, и все шумно приветствовали артистов. Николай поднял руку, и концерт начался.

Все продолжалось обычным порядком, и каждый номер, который они исполняли, восторженно принимался зрителями. Они видели улыбки на лицах, горящие глаза, слышали, как бурно им аплодировали. Кажется, думал Николай, им удастся выложиться до конца, заставить людей и смеяться, и плакать, и клятвенно сжимать оружие — в лютой, испепеляющей ненависти к врагу.

Николай не испытывал такого творческого наслаждения ни прежде, ни после этого концерта. Не каждому артисту, наверное, выпадает счастье такого полного слияния с аудиторией, такого близкого контакта от сердца к сердцу. Когда Николай запел о детях — сиротах войны, он увидел у многих на глазах слезы, заметил, как посуровели лица. Нет, таких людей нельзя победить, как невозможно победить саму жизнь!

Номера шли на бис, но что-то вдруг стало настораживать Николая. Когда пели «Из-за острова на стрежень», показалось, что кто-то им подпевает. Посмотрел в зал — там все слушали молча. Правда, заметил, что командиры в первом ряду лукаво переглянулись. Кончили петь — поднялся шквал аплодисментов. И опять почувствовал что-то неладное. Он хорошо видел, что в зале уже кончили аплодировать, и все-таки отчетливо слышал рукоплескания. Может, это свойство здешней акустики? Но в зале нет даже крыши...

Прислушался и понял: им аплодируют за бетонной стеной... немцы. И не просто аплодируют, но еще и кричат что-то по-своему. Посмотрел на замполита — тот сдерживал улыбку: дескать, продолжай, не обращай внимания. А настроение было испорчено. Выходит, они давали концерт не только для наших солдат, но и для фашистов. Но работа оставалась работой, и нужно было взять себя в руки. Хорошо, что программа уже заканчивалась.

В финале Николай обычно читал стихи Константина Симонова «Убей его», а оркестр играл мелодию «Священной войны». Так было и на этот раз. Но едва он произнес первую строфу, как из-за стены вылетела и шлепнулась прямо к ногам немецкая граната с длинной ручкой. Она медленно начала вращаться на месте, а из отверстия показался белый дымок. Семь секунд и... Язык во рту стал деревянным, замолчали музыканты, только Хачатурян, как ни в чем не бывало, продолжал стучать по барабану.

Разум требовал действий: спасайся, это смерть, а Николай не мог пошевелиться, стоял будто околдованный и смотрел на гранату. Он видел даже царапину на зеленом ее боку, слышал, как внутри кожуха что-то потрескивало. Ему казалось, это длится уже целую вечность, а прошло две или три секунды.

Перед глазами метнулась тень: матрос, сидевший в первом ряду, будто тигр на добычу, бросился к гранате, ловко подхватил ее, повертел над головой и, хитро подмигнув Николаю, забросил за бетонную стену. Тотчас же оттуда донесся оглушительный взрыв, послышались вопли и стоны.

Наверное, была эта граната для моряка не первая и не последняя, умел он с ними ладить. «Продолжай концерт, братишка, теперь не сунутся...» — сказал он Николаю.

Семь секунд... Николай знал, что ровно столько и нужно, чтобы сгорел у гранаты запал. Но того, чтобы вот так, запросто вернуть немцам их же собственную «законсервированную» смерть, ему не приходилось прежде видеть. Это тоже стало для него наукой, которая потом пригодилась...

Дальше
Место для рекламы