Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава XXI.

У рябого атамана

Больше месяца крутила вьюга, а потом как-то сразу началась у нас весна. Снег почернел и опал, от земли пошел густой сизый пар. В Кубань поползли целые реки талого снега, извиваясь и нащупывая дорогу, как слепые котята. Мы уже полушубки поскидали и в марте месяце бегали по улице в одних рубашках.

Но настоящая весна пришла только с первым дождем. Над Кубанью спустились широкие и темные, как пыль, дождевые рукава. Забулькали лужи. Стало темно. Так темно, что еле-еле виднелись дома через дорогу.

Мы с Васькой стояли под навесом Кондратьевских номеров и выжимали из своих слинявших рубах синие ручьи воды.

Вдруг из-под соседнего навеса к нам перебежали два казачонка в плисовых штанах. Тоже мокрые, будто прилизанные.

Один, побольше, нагнул голову в мокрой папахе и, оглядев Ваську, спросил:

- А ты чей?

- А тебе на что?

- Иногородний?

- Казак.

- Врешь, по штанам вижу и по рубахе что иногородний. Казаки в таких рядюшках не ходят. Говори, где живешь?

- У черта на куличках, у куркуля в хате, а тому, кто спрашивает, дуля, - спокойно сказал Васька, скручивая рубаху жгутом и выжимая из нее последние капли.

- А мы с обыском к вам пойдем, - сказал другой казачонок, щуплый и пониже ростом.

Васька засмеялся.

- Ты сперва штаны подтяни, атаман кубанский, кукуруза на учкуру! Мандат у тебя есть на обыскные права? Ну, показывай!

- Найдется, глянь-ка сюда!

Васька и моргнуть не успел, как казачонок в белой папахе огрел его свинчаткой по голове.

Васька скорчился и схватился руками за голову.

На соседнем крыльце крикнули:

- Ай да белая папаха! Ай да молодец!.. А ну-ка другого по уху стебни!

Я оглянулся и увидел, как, сгибаясь под проливным дождем, бегут к нам еще двое казачат, а за ними рослый бородатый казак в черкеске с белыми газырями.

Я быстро перемахнул через дорогу.

Васька кинулся было за мной, но поскользнулся и шлепнулся в лужу. Из-под рубашки у него выскользнул револьвер.

Казачонок в белой папахе в один миг налетел на револьвер, как ястреб на ящерку.

- Оружие!

Васька вскочил и схватился за дуло револьвера, но бородатый пнул его ногой.

Васька выпустил револьвер из рук и опять плюхнулся в грязь.

Казачонок сел на него верхом и стал месить его, как тесто в макитре.

А бородатый казак вертел в это время перед самым носом Васькин револьвер и бормотал:

- Бульдог! Нет, не бульдог, пожалуй, бульдог покороче и потолще будет. Это не иначе, как стейер. Только у стейера головка пуговкой. А этот какой-то... странный, разломчатый.

Я прислушивался из-за угла и думал: что делать? За поясом под рубахой у меня тоже был револьвер, только не смит-и-вессон, как у Васьки, а браунинг.

Пустить бы из этого браунинга бородатому семь пуль в лоб, да не уйдешь ведь потом. Только Ваську погубишь, а не выручишь.

Вдруг слышу - кто-то за углом говорит:

- А другой куда утек? Тот, что побольше был? Шукай его, хлопцы!

Я шмыгнул в первый попавшийся двор, а оттуда, через заборы и переулки, вернулся с другой стороны к Кондратьевским номерам.

Там теперь выросла целая толпа - казаки, женщины, ребята. Все галдели, перебивали друг друга, размахивали руками.

- Чумака зацапали, комиссара большевицкого! - выкрикивала круглоголовая коренастая казачка.

- Дура! Какой там комиссар большевицкий! - сказал высокий старик в поддевке, выбираясь из середины толпы. - Хлопца от земли не видать, а его в четыре руки держат.

- Знаем мы этих хлопцев! - затрещала казачка. - С бомбой его накрыли - хлопца твоего!

- Дура! - спокойно сказал старик. - Какая там бомба - револьвер нашли азиатской какой-то системы, да и то незаряженный.

- Дорогу! - гаркнул хриплый голос из толпы.

Толпа расступилась.

Рыжий молодой казак с винтовкой вытолкнул Ваську и погнал его по дороге к станице.

Васька не плакал, а только всхлипывал. Губа у него была рассечена, глаза залеплены грязью, распухли. Одно плечо голое - рукав болтался на ниточке.

- Ну, ну, босота, шагай веселее! - сказал казак, толкая Ваську в спину прикладом. Васька дернул плечом и остановился.

- Не дерись! - закричал он. - А то вот стану средь дороги и с места не сойду!

Казак посмотрел на Ваську с удивлением:

- Ишь какой самолюбивый. Ну, иди, иди, а то волоком потянем.

Васька пошел.

В этот день Васька не вернулся домой. Отцу и матери его я ничего не сказал - боялся, что заругают. Скажут: завел парня, а сам сбежал.

А что я мог поделать? Ведь их там вон сколько было, да еще с винтовками, а я один.

Целый день думал я, что теперь с Васькой будет.

Может, его доведут до станицы, постращают и отпустят, или он сам с дороги сбежит, а может быть - его до смерти засекут. А то еще хуже будет: приведут его к атаману, начнут стегать, а он со страху да от боли весь наш партизанский отряд выдаст.

Всю ночь прислушивался я, не хлопает ли калитка. Нет, не хлопнула, не пришел Васька.

На другое утро я сам пошел в станицу искать его.

После вчерашнего дождя идти было хорошо. Погода свежая, солнечная, дорожки утоптанные.

День был праздничный. На ступеньках крылечек красовались разодетые девки-казачки, а на перилах сидели веселые парни.

Отмахиваясь палкой от собак, я шел посреди дороги и думал: где искать Ваську? В правление зайти или к тюрьме подобраться - в окошко поглядеть?

В правлении со мной, конечно, и разговаривать не станут, а если и станут, то ничего хорошего не скажут. Возьмут да и посадят в "тюгулевку" - так у них каталажка называлась. А если Ваську по тюремным окнам искать, так, может, и вовсе не найдешь. Он маленький, его всякий от окна ототрет. Да и часовые смотрят.

Подхожу к правлению.

Со всех сторон облепили белый каменный дом кряжистые казаки. Сидят, как в гостях у царя. Кто побогаче, тот на крыльце сидит - поближе к атамановой двери. Кто победнее - на нижних ступеньках.

Курят, доставая из расшитых кисетов табак. Толкуют о новом станичном атамане, о старых казачьих порядках, да почем свинья на базаре, да у кого строевая кобыла хороша.

Молодежь тут же вертится, прислуживает старикам - кто бегает в лавочку за брагой, кто чиркает спичкой, если у старика трубка не дымит.

Напротив, возле церкви, стоят высокие, обмазанные дегтем столбы. Это виселицы.

Я юркнул во двор. Там, у длинного дощатого барака с маленькими решетчатыми окошками, шагали казаки-часовые.

Значит, арестованные тут сидят. Может, и Васька с ними. Я хотел было заглянуть в окошко, но дорогу мне загородил часовой.

Может, с другой стороны удастся заглянуть в окна?

Иду. Никто не трогает - то ли потому, что у меня на голове черная казачья шапка, то ли просто не замечают меня.

Вдруг я увидел - из самого крайнего окошка кто-то машет мне рукой.

Васька!.. Ну да, Васька! Такой же грязный и распухший, как был вчера, только синяки на нем позеленели и пожелтели. В окошке одна его голова торчит да рука. Машет он мне рукой - уходи, мол.

А я и сам вижу, что непременно уходить надо; прямо на меня идет часовой с винтовкой наперевес.

Шмыгнул я в ворота, думаю: вот и удрал.

Вдруг чья-то грузная рука сильно стукнула меня по плечу.

- Постой, голубчик, не торопись. Я тебя узнал.

Смотрю - это казак бородатый, тот самый, что вчера Ваську в лужу толкнул. Схватил он меня за шиворот и поволок вверх по широким ступенькам.

Старики, сидевшие на атаманском крыльце, поднялись и загалдели.

Не успел я дух перевести, как очутился в коротком и темном коридоре.

Бородатый толкнул плечом дверь и ввалился со мной вместе в просторную комнату.

Посредине комнаты - стол, вроде кухонного, со шкафчиками. У стен в пирамидах винтовки.

- Здравия желаю, атаман, - сказал бородатый, подталкивая меня к столу, за которым сидел рябой казак с костяной трубкой во рту.

- Здорово, Поликарп Семенович, - сказал рябой казак, не вставая с места. - Кого привел?

- Шпиена большевицкого.

- Ишь ты, - сказал рябой. - Молоко на губах не обсохло, а тоже шпиенит. Ну, шпиенам у нас первый почет, высоко их подымаем, чуть не до самого неба. Видал столбики черные - вон там за окошками?

- Дядя, - взмолился я, - пусти, я не виноват. Мать послала к знакомым. За хлебом, за салом... Она меня ждет... Дома все голодные сидят.

Атаман повернул свою рябую морду в мою сторону, сплюнул под стол и сказал:

- Казак?

- Иногородний.

- Почему?

- Да так уж... не знаю.

- Не знаешь?

- Ей-богу, не знаю.

"Черт его знает, почему я иногородний", - подумал я.

Атаман замолчал и стал зачем то выдвигать и задвигать ящики стола. Ящиков было штук двенадцать.

Бородатый тоже постоял молча, а потом сказал:

- Этого хлопца я еще раньше заприметил. Он со вчерашним с одной шайки.

- С которым? - спросил рябой. - С тем, что Сидора Порфирыча за палец укусил? Горячий хлопец норовистый. А ну-ка тащи и того тоже сюда. Нехай поздоровкаются!

Бородатый повернулся на каблуках и вышел за дверь. Мы с атаманом остались одни в комнате.

Атаман медленно выдвинул средний, самый большой ящик стола и засунул в него руку чуть ли не по самое плечо. Пошарил, пошарил в ящике, отряхнул ладони и полез в другой ящик.

Я все стоял и думал: что он в ящиках ищет?

Вдруг атаман сполз со стула, присел на корточки и стал выдвигать самый нижний ящик. Ящик долго не поддавался, потом наконец с треском открылся. Атаман заглянул в него как-то сбоку и громко чихнул прямо в ящик.

Оттуда столбом полетела сухая табачная пыль. У меня защекотало в носу, сперло дыхание, и я громко чихнул.

Атаман поднял голову и уставился на меня круглыми стеклянными глазами.

- Ты чего тут расчихался? - спросил он сердито. Но вдруг глаза у него стали маленькие, нос сморщился, и он сам чихнул громче моего.

- Апчхи! - чихнул атаман.

- Апчхи! - чихнул я в ответ.

В это время дверь открылась, потянуло сквозняком, и по комнате тучей понеслась табачная пыль.

В дверях тоже зачихали в два голоса. Это были Васька и бородатый. Васька чихал, как кошка, а бородатый - как лошадь.

Атаман быстро задвинул ящик стола и закрыл окно. Табачная пыль понемногу улеглась.

- Вали сюда, - сказал атаман и запыхтел трубкой.

Васька подошел. Одной рукой он поддерживал оторванный рукав, другой - штаны.

- Скажи, ты его знаешь? - спросил атаман у Васьки.

- Нет, - сказал Васька, не глядя на меня.

- Он к тебе в гости пришел, а ты, дурак, отказываешься. Нехорошо. Этак приятеля и обидеть можно. Он вот о тебе беспокоится, говорит: ты с ним с одного отряду.

Васька вздрогнул и повернул ко мне голову.

- Да, да, - сказал атаман, - дела у вас большие затеяны. Да от нас никуда не денешься.

- Все знаем, - поддакнул бородатый.

Я смотрел на Ваську в упор - хотел, чтобы он по моему взгляду догадался, что атаман его на крючок ловит.

Но Васька ничего не понял. Васька стоял бледный, испуганный.

Вдруг атаман вытаращил глаза, вытянул шею и сказал сиплым шепотом:

- Дружок-то твой со всеми потрохами тебя выдал... Мы с ним с глазу на глаз побеседовали...

Тут я не утерпел - дух у меня от злости перехватило.

- Брешете вы все! - закричал я атаману. - Не беседовали мы с глазу на глаз, а только чихали... Что вы тут удочки закидываете?

- Чихали, говоришь? - сказал он, поднимаясь медленно на локтях. - Ну, так ты у меня еще нанюхаешься. Посадить обоих!

Бородатый схватил меня и Ваську за шиворот, стукнул лбами и выволок за двери.

Глава XXII.

Тюгуливка

В станичной тюрьме, длинном дощатом сарае, на голых нарах и на земле валялись, как мешки, арестанты. Тюрьма мала. Людей много.

В правом углу сидел, съежившись, старик. Часами смотрел он в одну точку, не шевелясь. Мы с Васькой узнали его. Это был Лазарь Федорович Полежаев, по-уличному Полежай. С осени мы его не видели.

Переменился он за это время, постарел.

Сидит - слова не скажет, а раньше на всех митингах первый оратор был.

В рыженькой поддевке, курносенький, поднимется, бывало, на помост посреди площади, сгребет с головы заячью шапку и поклонится старикам. А потом как пойдет рубить - и против атамана говорил, и почему иногородние на казаков работают, а сами надела не имеют; и где правду искать, - от всего сердца говорил.

Грамотный был старик, умный. С учителем, с попом, бывало, срежется насчет обманов всяких - так разделает их, что им и крыть нечем.

И откуда он всего этого набрался - неизвестно. Весь век он в железнодорожной будке да на путях проторчал - путевым сторожем был.

А теперь он камнем сидел в углу. Только когда на пороге тюрьмы появлялся дежурный, старик поднимал голову и прислушивался.

Дежурный вызывал арестантов по фамилии. Одних - к атаману на допрос, других - перед атамановы окна на виселицу.

В первый же день моего ареста дежурный вызвал Кравцова и Олейникова.

- Кравцов, выходи! Олейников, выходи!

Из разных концов барака выползли двое, один в полушубке и засаленной кубанке, другой в серой шинели и в картузе. Они потоптались перед дверью, будто раздумывая, идти им или не идти, потом оглянулись на тюрьму и быстро перешагнули через порог.

- Этих повешают, - сказал Полежаев, поднимая голову.

- А за что? - спросил Васька.

- Один красноармеец пленный, - сказал он, - а другой станичник, казак, из бедняков, у красных служил.

- Чего ж они своих казаков вешают? - удивился Васька.

- Казак-то он казак, да не свой, - угрюмо ответил старик.

Больше в этот день ничего не сказал.

Мы с Васькой первые ночи спать не могли. Было душно. Над дверью мигала коптилка - фитилек в банке. Вся тюрьма шевелилась, кряхтела и чесалась.

Мы тоже чесались и ворочались с боку на бок.

Потом привыкли и стали засыпать, как только стемнеет. А днем мы с Васькой вертелись, как белки в колесе. К каждому суемся, с каждым заговариваем. Людям в тюрьме делать нечего, всякий был рад поговорить.

Аким Власов, бывший конюх и кучер станичного совета, рассказывал нам с Васькой про Тюрина, председателя станичного совета.

Аким возил летом Тюрина на тачанке, зимой - на санях с подрезами. Разъезжали они по станицам, брали у богатых хозяев контрибуцию - по сотне мешков чистосортной кубанки, по паре коней - и выдавали расписочки без штампа и печати, с одной только подписью "Тюрин".

Хозяева вертели расписочки в руках, вздыхали, а потом отворачивали полы черкесок, выуживали из глубоких карманов штанов самодельный кошель-гаманок, обмотанный ремешком, и совали в него тюринскую квитанцию.

А кони и пшеница доставались станичной бедноте - кому бесплатно, а кому за малую цену.

- Ну и председатель был, - говорил Аким морща лоб. - Башковитый! Другого такого не будет. Скажет мне, бывало: "А ну-ка, Аким, слетай на Низки, притащи ко мне Спиридона Хаустова, я с него душу выну... Контрреволюция! Хлеб запрятал!" Ну, я и махну на своих вороных. Только въеду во двор к Спиридону, а он уже на крыльце стоит, трясется и кланяется. Акима Власова все станицы знали - не хуже самого Тюрина.

Аким вставал с заплеванного земляного пола, на котором мы лежали вповалку смахивал с рукава налипшую солому, одергивал рваный и почерневший полушубок.

- Да, - говорил Аким задумчиво. - Покланялись нам Хаустовы. Да мы-то чересчур добрые с ними были. Надо было каждому вместо расписочки пулю в лоб, а мы их, сволочей, в живых оставляли. Вот теперь они над нами издеваются.

Любил Аким рассказывать. Как разойдется, так не остановишь.

Другой наш сосед, Климов, был такой же неразговорчивый, как Полежай. Зато он ловко мастерил нам лошадей, коробочки, санки, мельницы.

Возьмет пучок соломы и начнет вязать: вот тебе туловище коня, а вот голова. Теперь надо ушки воткнуть, а потом голову к туловищу привязать.

Хорошие выходили у него лошадки, даже на всех четырех ногах стояли, - только некрасивые, рябенькие, потому что из соломы.

Был Климов кузнец - у железнодорожного моста в кузнице работал. Когда товарищи отступали, он красноармейских коней ковал, за это его сюда и взяли.

Баловали в тюрьме нас с Васькой, как будто мы всем сыновьями приходились. Хлеба нам давали, сала давали, а иной раз и курятины кусочек, если кому из дому принесут.

На четвертый день вызвал надзиратель старика Полежая.

- Полежаев, выходи!

Васька даже задохнулся от испуга, а у меня кровь похолодела. А Полежай будто знал, что его сейчас вызвать должны. Поднялся застегнул поддевку на все крючки и пошел к выходу с шапкой в руке. Мешок его и жестяной чайник так в углу и остались.

- Неужто повесят? - спросил Аким Власов.

- Ясное дело, повесят, - сказал Климов.

- Да ведь ему до своей смерти всего три дня осталось.

- Хоть бы день остался, а если надумали, значит, повесят.

До самого вечеря мы на дверь смотрели. Когда уже все укладывались спать. Полежая внесли на руках двое казачат. Они донесли старика до его угла и бросили как чурбак, на солому. Старик сопел и мотал головой.

- Крепкий у вас дедушка. - сказал караульный. - Тридцать плетей принял, а еще дышит!

И верно. Полежай еще дышал. Дышал быстро и громко, как в лихорадке.

В тюрьму тискали все новых и новых людей. Воздух в бараке стал тяжелым едким.

Даже Аким Власов приуныл и замолк. Мы тоже перестали шнырять по бараку и заговаривать с людьми. На прогулку нас не пускали. А на улице уже была, верно, полная весна. Из тюремных маленьких окошек было видно, как по углам позеленел двор.

- Кастинов! Выходи! - крикнул однажды дежурный.

Никто не отозвался.

- Кастинов, выходи, чего мнешься? - крикнул еще раз дежурный.

"Кто же тут Кастинов?" - подумал я, совсем позабыв Васькину фамилию. Да и Васька не сразу сообразил, что это он - Кастинов.

Только когда дежурный в третий раз вызвал его, Васька вскочил, огляделся вокруг - будто ища помощи - и пошел, переступая через лежащих людей, к двери.

- Не трусь, Вася, авось обойдется! - шепнул я ему вслед.

Не успел дежурный закрыть дверь за Васькой, вся тюрьма зашумела.

- Храбрецы кубанские, - хрипел Полежай. - С детьми им только и воевать...

Аким подсел ко мне и стал утешать меня, как маленького.

- Не горюй, Гриша, его, может, только на допрос позвали. Покричат и отпустят. Что с него взять?

В это время опять громко звякнул засов. Опять вошел дежурный надзиратель:

- Ми-рош-ко! Выходи!

Моя очередь. Так я и думал. Пошатываясь, перешагнул я через перекладину порога. Ну и легкий же воздух! Дохнешь - и сразу тебя в сон бросает. Небо чистое. По зеленой церковной крыше воробьи скачут. Если бы не мой конвойный, пробежал бы я теперь без остановки верст пятнадцать одним махом. Побежал бы на Кубань, сиганул бы с кручи прямо в речку, - даром, что вода еще холодная, - проплыл бы ершом под водой и вынырнул бы на самой середине Кубани. Ох и хорошо оттуда смотреть на мост железнодорожный, на другой берег, где густые кустарники, на станицу!

А еще лучше растянуться после купанья в том месте, где Зеленчук впадает в Кубань. Там трава мягкая, а камни теплые. Вот бы поспать вволю!

Вдруг небо надо мной потемнело, церковь покосилась, зашатались дома.

Я ухватился за рукав часового, чтобы не упасть. Это у меня от ходьбы и от воздуха закружилась голова.

- Чего чепляешься? - заорал во всю глотку часовой, видно испугавшись. - Стой на своих ногах, а то я тебя прикладом долбану.

Я перевел дух и поплелся дальше, еле волоча ноги. Мы поднялись по знакомому крыльцу и вошли в коридор. Дверь к атаману была открыта настежь.

Атаман сидел за столом, а прямо перед ним стоял Васька, сбоку - Илья Федорович.

У дверей и окон выстроились казаки с винтовкой к ноге.

Атаман медленно читал бумажку:

- Мы, станичники, сего марта тринадцатого дня во время дождя... около станции... железной дороги обнаружили шпиена, у которого обнаружен в правом кармане штанов револьвер, коего система неизвестна, а на вид белый, одноствольный, пятизарядный, заряжается при посредстве разлома рукой. Что подписью руки заверяем. Станичники Петрусенько, Юдин, Дериземля, Новохатский, Бородюк.

- Что скажешь! - спросил атаман у Ильи Федоровича. - Вот тебе документ, а вот и само вещественное доказательство. - Атаман выдвинул ящик стола и достал оттуда Васькин смит-и-вессон. - Теперь вопрос: откуда у несовершеннолетнего огнестрельное оружие? Проще сказать, откуда он его достал?

Илья Федорович пожал плечами:

- Да почему я знаю, откуда он достал? Может, ребята ему дали, а может, он в поле нашел. Мало ли их там валялось! Делать ребятам нечего, вот они и рыщут, хоть к черту в трубу залезут.

Атаман сидел, откинувшись назад, и тер желтыми от табака пальцами впалые рябые щеки, крючковатый нос, острый, гладко выбритый подбородок.

Время от времени он поглядывал на меня воспаленными глазами, будто что-то вспоминал.

Вдруг он стукнул кулаком по столу. Пузырек с чернилами так и подпрыгнул.

- Так вот оно как? Револьверы в поле находите? Чтой-то мне не случалось находить. Верно, мне счастье в руку не идет. А тебе, Поликарп Семенович, попадался где-нибудь на лужку стейер какой-нибудь или там маузеришко какой?

- Никак нет, - ответил бородатый казак басом.

Другие казаки загоготали.

- То-то что нет. Кабы оно валялось на дороге, так и оружейных заводов не нужно бы. Посылали бы баб, вроде как по ягоду-живику. Собирай, мол, в торбу. Тут же на кусточке и патрончики растут, а глядишь - и пулеметик, что грибочек, из-под земли вылез. Так ведь? Ну, чего молчишь, говори, много ли ваши дедовские пулеметов да винтовок после дождя насбирали?

Илья Федорович нахмурился и махнул рукой.

- Чего зря время терять! - тихо сказал он, не глядя на атамана. - Позвали как по делу, а сами сказочки рассказываете. Либо отпустите, либо допрашивайте.

- Отпустить? - спросил атаман, хитро улыбаясь. - Я бы тебя отпустил, на что ты мне сдался? Да как бы они тебя у двери не задержали!

Атаман кивнул головой на казаков.

Казаки, как по команде, грохнули об пол прикладами.

- Не пустят, говорят, - сказал атаман.

У Ильи Федоровича так и заходили скулы. Но он ничего не ответил. Да и что было отвечать!

На этот раз продержали нас у атамана долго. Меня и Ваську почти совсем не допрашивали. Одного Илью Федоровича мучили. Он даже вспотел весь, но держал язык за зубами, не горячился. С того места, где стоял он, хорошо было видно виселицу.

Вдруг атаман выпрямился во весь рост.

- Так ты ровно ничегошеньки не знаешь? А кто большевикам отступать помогал? А кто из комендантской винтовки потаскал, знаешь?

- Не знаю, - сказал Илья Федорович.

Атаман вышел из-за стола и подошел к Илье Федоровичу.

- А кто телеграфиста в мазуте утопил, тоже не знаешь?

- Не знаю.

- Так. А кто платформу на броневик спустил? Кто в мастерских народ баламутит, через фронт к большевикам рабочих переправляет? Это ты знаешь?

Илья Федорович только шевелил побелевшими губами.

Атаман замолчал и шагнул к нему еще ближе.

- А кто в буксы песочек сыплет, знаешь? Стерва ты этакая большевицкая!

Атаман схватил со стола Васькин револьвер и, размахнувшись ударил Илью Федоровича по глазу.

Илья Федорович и Васька закричали разом.

Илья Федорович сразу утих, а Васька кричал долго, топал ногами, мотал головой.

- В конюшню их! - крикнул атаман. - К стенке!

У Ильи Федоровича широкой полосой текла по лицу кровь. Он вытер ее рукавом и вместе со мной и Васькой пошел к дверям.

- Стреляйте троих сразу! - крикнул атаман вдогонку. - А перед смертью покрепче допросите. Может, еще сознаются, тогда по домам пустим.

Нас пригнали в пустую темную конюшню, завязали глаза, провели шага два-три и остановили.

- Расставляй, - кричат, - ноги шире!

Я не успел расставить ноги - мне их раздвинули силой.

- Становись! - скомандовал бородатый.

Это не нам он скомандовал, а казакам.

- Заряжай!

Затворы щелкнули.

"Неужели уже расстреливают? А допрос?" - подумал я.

- Залп! Пли!

Грохнуло.

Я качнулся вперед, но устоял на ногах. "Жив, что ли?" - спрашиваю сам себя и не верю. Щупаю руками живот, грудь, плечи. Думаю, в крови у меня все. Нет. Руки сухие. И не болит ничего. Может, это вгорячах не чувствую? Может, у меня нога не действует? Двигаю правой ногой, поднимаю левую. Значит, жив и не ранен. Промахнулись. А как, думаю. Илья Федорович и Васька? Может, лежат оба? Ведь рядом Васька стоял, когда нам глаза завязывали. Дай-ка его ногой пощупаю.

Протянул ногу вправо, - а Васька тоже меня ногой толкает.

- Ну и стрелки! - говорит бородатый. - Под самым носом человека убить не могут. Значит, счастье ваше, товарищи деповские! Перед второй смертью, может, еще поговорите?

Сняли у нас с глаз повязки и стали опять допрашивать.

Опять никакого толку от нас не добились.

- Расстреляем! - кричит нам бородатый. - Ей-богу, расстреляем! Первый раз мы вам, по совести сказать, промеж ног стреляли, а теперь прямо в лоб метить будем. Сознавайтесь лучше загодя.

Долго еще морочил нам голову казак. Уговаривал, пугал. То к стенке опять ставил, то полено в руки хватал и грозил Илье Федоровичу раскроить темя. Мы ко всему привыкли.

Ясно было - пугают они. Кабы в самом деле собирались расстрелять, давно бы расстреляли.

А то так - волынка какая-то. Стращают, выпытывают. Только не дождаться им от нас ни черта. Ничего такого они про нас не знают, а сознаться - мы ни в чем не сознаемся.

Держимся все трое крепко.

- Ну черт вас забери, - сказал бородатый. - Поживете денек в тюгулевке, а завтра расстреляем.

Прожили мы в тюгулевке день, и два, и три, и четыре.

Про нас будто забыли.

У Ильи Федоровича рана под глазом оказалась неглубокая. Аким Власов отодрал от своей старой рубахи рукав и перевязал ему глаз.

А Васька совсем переменился. Нервный стал. Чуть что не по нем - дергается весь и плачет, как маленький.

- Чего ты тут слезу пускаешь? - подтрунивал над ним Илья Федорович. - Под винтовками стоял - не ревел, а тут из-за коня соломенного расстраиваешься. Эх ты, герой!

На пятый день после пытки вызвали нас к атаману.

Атамана самого на этот раз в правлении не было.

Черноусый моложавый казак сидел за его столом.

Когда мы вошли, он протянул Илье Федоровичу бумагу и сказал:

- Распишись о невыезде со станции и ступай себе домой. Да смотри, чтоб в мастерских все в порядке было. Говорят, ты мастер хороший, а нам такие люди пока что нужны. А этих хлопцев дома на привязи держи. Если что - ты за них отвечать будешь. Ну, до свиданьица.

Казак приподнялся и протянул Илье Федоровичу руку с бирюзовым перстнем на пальце.

Мы вышли из правления и минуту постояли у крыльца. Не верилось даже, что нас вправду отпускают домой.

- Ай да хлопцы! - сказал Илья Федорович. - Теперь, значит, сто лет проживем - расстрелянные. А этим гадам я наработаю в мастерских. Уж поблагодарят!

Глава XXIII.

Стреляный жаворонок

Дня три после тюрьмы просидели мы дома. Матери и за порог нас не пускали, плакали. Зато кормили нас вовсю. Лепешки всякие пекли нам, чуреки из кукурузы, молоком нас поили. Да я этих дней и не помню: проспал я их. Только после узнал, что Андрей ко мне два раза заходил, но моя мать его и в коридор не пустила.

А потом отъелся я, отоспался и сам пошел к Андрею за новостями.

Весна уже на полном ходу. Пыль туманом стоит, деревья над заборами шелестят крупными, жирными листьями.

Ребятишки по всей нашей улице носятся, подбирают сбитые альчики, ищут в пыли свинцовый биток. Я и сам в прошлом году такими же делами занимался, - у нас лет до семнадцати парни в альчики играют, - ну, а нынче мне не до того.

Шел я к Андрею и думал: не свернуть ли сперва в плавники, на Кубань, окунуться разок или лучше уж потом с ребятами всем хороводом отправиться?

Да нет, раньше сбегаю к Андрею.

Расспросить его надо, как тут без нас ребята жили, где Порфирий, что про Красную Армию слышно. Да и мне самому есть что рассказать: про тюрьму, про атамана, про конюшню. Не всякий ведь из-под расстрела жив выходит.

Толкаю калитку, а она закрыта. С чего это Андрейка днем запираться стал? Может, и его куда увели? Или, чего доброго, он на фронт махнул и бросил нас?

Стукнул я кулаком раза три, поворочал железное кольцо. Наконец слышу - дверь хлопнула, шаги.

- Кто там? - спрашивает Андрей.

- Свои, - говорю. - Чего запираешься?

- Гришка! - кричит Андрей и выбивает изо всех сил железный засов.

Калитка распахнулась настежь. Выскочил ко мне Андрей, втащил меня во двор, хлопает меня по плечу, по спине, руку мне трясет.

А потом вдруг оглянулся на калитку и давай скорей засов задвигать.

- Да что ты все запираешься? - спрашиваю.

- Потише, - говорит Андрей, - у меня там Порфирий...

- У тебя? Что же он делает?

- Живет у меня. Третий день уже.

- А почему с тупика ушел?

- Там народу много стало болтаться. С разбитых вагонов тормоза снимают, рессоры снимают, муфты. Чинить вагоны будут. Видать, в далекую собираются...

- Что, отступают уже?

- Да нет, еще не отступают, а как будто приготовляются. Красные ведь уже к Ростову подходят. Деповские все настороже, чуть что - и готово... Одни мы зеваем. С тех пор как вас засадили с Васькой, Порфирий как на вожжах нас держит, никуда не пускает.

- Что же, вы так ничего и не сделали без нас?

- Кое-что сделали. С Иван Васильевичем да с Гавриком винтовки обрезали. И Сенька помогал, и Мишка Архоник.

- А зачем обрезали?

- Да как зачем? С длинной винтовкой никуда показаться нельзя. А обрез под полой носить можно. Я тебе потом свой покажу.

Мы поднялись на крылечко и постучали в дверь. Открыл нам сам Порфирий. Он был теперь в синей ситцевой рубахе, побритый, молодой, прямо не старше Андрея. Он вышел в коридор, шлепая по дощатому полу босыми ногами.

Мы с ним обнялись и поцеловались.

- Ну, как, - спрашивает, - теперь ты уже стреляный жаворонок? Мне Илья Федорович все рассказал. Прямо герои-парни, вы с Васькой.

Мне и рассказывать Порфирию ничего не осталось. Все уж он знал и про старого Полежая, и про атамана, и даже про соломенных коней.

Мы посидели часок на сундуке в Андрейкиной комнате. Про фронт поговорили. Красная Армия уже близко, на Ростов нажимает, у Белой Глины прорыв готовит. Об этом деповские рассказывают да путейские передают - от будки до будки. А третьего дня Гаврик на станции болтался и видел, как из поезда вылезли четыре обтрепанных офицера. Они вынесли из вагона знамя, завернутое в черную клеенку.

"Вот, - сказали они офицерам-станичникам, - все что от нашей части осталось. Черт его знает, - говорят, - как оно получилось. Еле знамя из огня вынесли."

- Значит, бьют их? - спрашиваю я Порфирия. - Значит, скоро у нас красные будут?

- Будут-то будут, а кто их знает, скоро ли? От Ростова до нас еще триста шестьдесят верст и каждую версту красным с бою брать придется. А нам здесь дело подвигать надо. Когда подойдет момент, мы дорогу поковыряем, поезда остановим, в затылок ударим. Как в мышеловку, беляков поймаем, не дадим уйти.

Я соскочил с сундука и закричал:

- Вот теперь и наш отряд начнет орудовать! Знаешь, Андрей, давай на стрелках накладки поснимаем, крушений понаделаем.

Андрей посмотрел на Порфирия.

- Брось это, - сказал Порфирий строго. - Ты хоть и герой, а раньше времени не суйся. Без меня ни шагу. Вы |и так уж много тут делов наделали, еле выпутались, а если и теперь без спросу выскочите - все загубите.

Я опять сел на сундук и замолчал. Порфирий посмотрел на меня искоса, улыбнулся хитро и сказал:

- Не расстраивайся, Гриша, на все время бывает. Брал же я вас с собой на семнадцатую да на Киян, еще куда-нибудь возьму.

Когда я уже собрался домой, Андрей тронул меня в коридоре за плечо и шепнул:

- Пойдем, штуку покажу.

Мы вышли с ним из дверей и направились налево к плетеному сарайчику.

На двери висел замок. Андрей отомкнул его без ключа и ввел меня в темный сарай.

В углу Андрей встал на какой-то ящик, засунул руку под стреху и вытащил из-под крыши короткую винтовку с обрезанным стволом и спиленным прикладом. Вся винтовка была не длиннее ножки от стула.

- Видишь, какая ловкая, - сказал Андрей и засунул обрез под штаны. Потом вытащил из-под штанов и сунул под рубаху - под самое плечо. Если бы не при мне он прятал, я бы никогда не догадался, что там у него винтовка.

- Вот бы и мне такой? - сказал я.

- Давно приготовлено, - ответил Андрей. - У Гаврика под черепицей. Там и для тебя и для Васьки есть. Мы в первую же ночь после вашего ареста из Васькиного сарая все винтовки унесли и по разным местам рассовали. Работы было? Теперь если одну найдут, так, по крайней мере, другие останутся.

- Дай-ка поглядеть, - попросил я. Я повертел обрез в руках. Посмотрел в дуло. - Обрез ничего. Только мушка маловата - как горошина.

- А мороки-то сколько с этой горошиной было! - сказал Андрей. - Сперва пилили, потом обтачивали, потом паяли, а она все набок сползает. Два дня мучились, пока ко всем обрезам мушки припаяли. Теперь зато пристрелку можно устроить.

- Пристрелку? Вот это здорово! Только где же это мы пристреляем их?

- В балках. Оттуда ничего слышно не будет. А пойдем мы туда по двое, по трое, будто так, на прогулку вышли. Время теперь весеннее, никто ничего и не подумает на нас. А винтовочки у нас такие, что и в голенище носить можно.

Андрей перевернул свой обрез стволом вниз и сунул в сапог. Голенище так и оттопырилось с одной стороны.

- Нет, уж лучше под штанами носить, - сказал я, - а то ноги получаются разные.

- Ладно, - сказал Андрей и опять запрятал свой обрез под крышу.

Глава XXIV.

Пристрелка

В тот день, когда я был у Андрея, отец не вернулся с работы. Вечером мать побежала к Илье Федоровичу спросить про отца, но Ильи Федоровича тоже не оказалось дома. Тогда она совсем забеспокоилась.

- Вот, - сказала она, - верно, опять в депо случилось что-то. Пойдем, Гришка, узнаем.

Мы побежали на станцию в мастерские. Ворота были наглухо заперты.

- Ну, где же теперь искать будем? - спросил я у матери.

Она ничего не ответила. Постояли мы с ней у ворот и молча пошли домой.

"Вот тебе и пристрелка, - думал я по дороге. - Если отца и Илью Федоровича арестовали, значит, по всему поселку с обысками пойдут. Никуда и не выберемся".

Дома мать накрыла на стол, и мы вдвоем сели ужинать. Только еда не лезла нам в рот. На столе так и остался недопитый чай и нетронутые кукурузные лепешки.

Я улегся на полу возле окна, а мать задула лампу, но так и осталась сидеть в темноте у стола.

Под утро кто-то постучал в окно.

"Обыск", - подумал я спросонья.

Нет, это вернулся отец.

- Где пропадаешь? - спросила мать, открывая дверь.

- Не шуми, может, кто следом идет, - сказал отец, прикрывая дверь. Потом еле слышно зашептал: - У Рулева на выгоне собрание было. Все деповские. Я было уходить собрался - нельзя, говорят, дела серьезные, вроде как мобилизация.

Отец вздохнул и, не раздеваясь, сел есть.

Мать подогрела чай и поставила на стол миску с вчерашними лепешками.

Отец медленно отламывал кусок за куском, тянул из блюдца чай и, как бы про себя, бормотал:

- Скорей бы кончилось все. А то совсем пропадешь. Тот говорит: не чини, а этот говорит: чини. И против своих не пойдешь, и пулю в лоб заработать неохота.

В это время протяжно завыл деповский гудок. Отцу пора было опять на работу.

Когда солнце показалось уже во весь рост, мы собрались у Гаврика во дворе.

Андрей скомандовал:

- Ремни под рубахи! Карабины в штаны!

Мы разом скинули с себя рубахи, перекинули через плечо ремни, а самые обрезы засунули в штаны. Потом опять накинули рубахи.

- Патроны в карманы!

Мы набили карманы патронами. Острые пули кололи нам ноги, но мы не обращали на это внимания.

- Через степь к Зеленой балке! - скомандовал он.

Командиром первой четверки был сам Андрей, второй - Гаврик, а третьей - Семен. Третья четверка была у нас особенная - из трех человек.

Пока дорога шла через поселок, мы нарочно валяли дурака. То камни швыряли, то гонялись друг за другом. А как вышли в степь, построились по два и военным шагом дошли до самой балки.

- Снять карабины! Приготовить патроны! - опять скомандовал Андрей.

Мы вытянули из-под штанов обрезы и выгрузили из карманов патроны. У всех был серьезный боевой вид. Только Ванька Махневич вдруг встал на голову и заболтал в воздухе ногами. Обрадовался, что на зеленую травку попал.

- Ну, ты, очумелый, брось выламываться, - сказал Андрей. - Нашел время цирк разводить. Мишень-то захватил?

- У меня мишень, - сказал Гаврик и показал дощечку с наклеенным бумажным кружком.

- Так, - сказал Андрей, - теперь отсчитаем двадцать шагов и поставим мишень. А ну-ка, Гаврик, считай!

- Слушаю! - крикнул Гаврик и, подумав, добавил: - Товарищ командир.

Пока Гаврик пристраивал мишень, мы уселись на траву. Кругом нас в зеленой балке стлалась пырей-трава, а из самой низины, где блестело порыжевшее болото, торчал камыш. Ветер колыхал камышовые стебли. Они цеплялись друг за друга и чуть слышно скрипели.

- Ребята, давайте в кобылку играть! - крикнул Ванька Махневич.

- Крой!

Володька Гарбузов выбежал вперед и наклонил голову. Ванька Махневич разбежался, перескочил через него и сам стал, упершись руками в колени. Через Ваньку прыгнул Мишка, через Мишку Пашка Бочкарев, потом Иван Васильевич, потом Васька. Да так разошлись, что и не услышали команды Андрея:

- Становись!

- Эй вы, прыгуны голопузые, становись же! - заорал Сенька.

- Товарищи, - сказал Андрей, когда мы наконец выстроились, - стрелять будем на расстоянии двадцати шагов, гремя патронами. Предупреждаю кто не стрелял раньше или по разным каким причинам боится стрелять, пусть сам скажет по-честному. Ну кто?.. Выходи...

Никто, конечно, не вышел.

Андрей обратился к Семену:

- Ну, Сенька, ты у нас фронтовик. Покажи нам первый свою стрельбу.

Семен молча лег на живот впереди шеренги и начал целиться. Целился, целился, минут десять целился.

- А еще на фронте был... - не выдержал Мишка. - Пока ты собираешься выстрелить, тебя самого ухлопают.

- Отстань, сам знаю! - огрызнулся Семен и стал целиться снова.

Мы ждали-ждали выстрела, а потом и ждать перестали - надоело. Вдруг что-то резко хлопнуло, будто у самого уха стегнул арапник. Сенька выстрелил.

Мы кинулись к мишени. Андрей нагнулся и стал искать пробоину.

- Промазал, - сказал он.

- Нет, не промазал, - заспорил Сенька, - гляди, пуля у доски край поцарапала.

- Мало ли царапин на доске! - сказал Иван Васильевич. - И с этой стороны царапина и с той тоже...

- Да ты что понимаешь? - перебил его Сенька. - След от пули сразу отличить можно. Видишь выемку?

- Бросьте спорить, ребята, - сказал Андрей. - Если в круг не попал, значит, не считается. Стреляй, Сенька, остальные. Да не целься долго, а то обязательно промахнешься, - глаз устанет.

Сенька лег, вытянул руку с обрезом вперед и замер.

Раз, два! - грянули один за другим выстрелы.

- Ну, и здорово же отдает, так и бросает назад, - сказал Сенька, потирая плечо.

Мы опять побежали к мишени.

- Есть, - сказал Андрей.

На бумаге в кругу были две пробоины. Края их торчали наружу, будто мишень пробили с другой стороны.

Сенька улыбался. Ребята один за другим наклонялись к мишени и разглядывали пробоины.

- Сразу видать, на фронте побывал, - сказал Гаврик.

- Да что там на фронте! - отозвался Ванька Махневич. - Два раза подряд попасть - штука нехитрая. Это все равно что один раз.

- А ты попробуй хоть один раз попасть, - сказал Сенька.

- Я и все три попаду. Мы на охоту ходили, так семь штук горлинок домой принесли.

- Ну ладно хвастать, - сказал Андрей. - Иди ложись.

Ванька долго ждать себя не заставил. Прилег и - трах! - выстрелил.

Посмотрели - мимо.

Ванька опять - трах, трах! - еще два выстрела. Нам не пришлось и к мишени бежать. Одна пуля в двух шагах землю ковырнула, - так и брызнула земля. А другая завыла где-то высоко и пропала в степи.

- Три подряд мимо, - сказал Андрей.

Ванька Махневич заморгал глазами:

- Да у меня спуск никуда не годится. Только приложил палец, а он и щелкнул. Я и прицелиться не успел.

- Дай-ка сюда винтовку, - сказал Андрей.

Ванька протянул ему обрез. Андрей несколько раз пощелкал затвором, попробовал спуск, - все было в порядке.

Но Ванька и сам видел, что спуск ни при чем. Он отошел в сторону и пробурчал:

- В бумажку стрелять у меня и охоты не было. Вот когда птица или волк - это другое дело.

За Ванькой стрелял Иван Васильевич. Этот, прежде чем стрелять, нагреб кучу земли и сделал перед собой бугорочек.

- Зачем это тебе? - спросил Васька.

- Винтовку положить, чтобы не вертелась, - объяснил Иван Васильевич.

- Обстоятельный ты парень, - сказал ему Андрей. - Только возишься больно долго, дольше Семена.

- А вы куда торопитесь? - спросил Иван Васильевич и сделал в бугорке канавку.

В эту канавку он уложил ствол карабина и начал целиться.

- Стреляй тремя сразу! - крикнул Андрей.

Иван Васильевич выстрелил. Попал двумя.

- Ну, у этого тоже выходит, - сказал Андрей. - Стрелок не хуже Сеньки. Только винтовку наводит, как трехдюймовое орудие.

После Ивана Васильевича никто из ребят и двух раз не попал.

Мишка Архоник, Шурка Кузнецов, Пашка Бочкарев и Васька попали по одному разу.

Последними стреляли я, Андрей и Гаврик. Я совсем промазал, Андрей дал два раза мимо, а один раз попал сбоку.

- Вот тебе и командир! - сказал Ванька Махневич.

Андрей нахмурился и промолчал.

- Это ничего не значит, - сказал Сенька, - в другой раз попадет. У нас на фронте лучшие стрелки мазали. Сам Саббутин иной раз так промажет, аж стыдно за него становится.

- Прекратить разговоры! - сказал Андрей. - Ложись, Гаврик!

Гаврик лег, нацелился и всеми тремя пулями попал в мишень. В самую середину бумажного кружка.

- Ну и стрелок! - ахнули ребята. Гаврик сам удивился.

- Это ему повезло, - сказал Сенька. - А ну, в четвертый попробуй.

- В четвертый нельзя, - сказал Андрей. - Уговор был по три стрелять.

- Чего там уговор! - загалдели ребята. - Пусть стреляет!

Гаврик выстрелил еще раз и опять попал в цель. Весь кружок был уже истыкан, как решето. Но дырки были все больше по краям, а в середине чернели только четыре пробоины, и все Гавриковы.

- Стрелок отличный! - сказал Андрей, разглядывая мишень. - Ну, если вы Гаврику в четвертый раз разрешили, так и мне можно еще раз пальнуть.

- И мне, - сказал Ванька Махневич.

Вдруг Иван Васильевич замахал руками.

- Чего ты? - спросил Андрей.

- Ка-за-ки... Ка-за-ки... На дор-рог-е...

Мы повернулись. Далеко в степи мы увидели цепочку верховых.

- Заряжай всеми пятью патронами! - скомандовал Андрей. - Не бойся, ничего не будет до самой смерти.

Андрей побежал на гору. Мы защелкали затворами и побежали за ним.

- Ложись! - опять скомандовал Андрей.

С бугра мы видели, как, загребая копытами, скакали к нам галопом казачьи кони. Слышен был равномерный глухой топоток.

- Дело дрянь, братцы мои, - шепнул Иван Васильевич.

- Не трусь, главное - не трусь, - сказал Андрей. - Пусть только подъедут поближе...

Вот уже слышно, как храпят лошади. Они вытягивают головы и отбрасывают копытами назад пересохшую землю. Вот они спускаются в балку, вот опять поднимаются в гору прямо на нас.

У казаков на папахах болтаются белые ленты.

- Стреляй! - закричал Андрей. - Стреляй поверху. Может, сдрейфят.

А казаки - вот они.

- Залп, пли!..

Нас затянуло дымом. Почти в ту же минуту открыли огонь и казаки. Пули зазвякали по камням, зацарапали землю, брызгали пылью в глаза. Мы поползли на животах вниз, цепляясь руками за траву. Под бугром Андрей скомандовал:

- Стоп! Заряжай!..

Мы остановились. Только Ванька Махневич и Пашка Бочкарев все еще ползли вниз.

- Стой! - крикнул Андрей.

В это время на верхушке бугра показалась лошадь. К самой ее гриве припала казачья голова в папахе с лентами.

Гаврик, почти не целясь, выстрелил.

Вслед за ним выстрелил Сенька.

Лошадь закрутилась на месте и затопала копытами. Казак сполз на край седла, хватаясь руками за гриву.

Тут опять ударил выстрел, - я и не заметил, кто из ребят выстрелил.

Лошадь круто повернула и поскакала обратно, волоча за собой повисшего в стременах казака.

- Убили одного! - крикнул Сенька. - Ну, теперь крой, ребята, а то всех порубят!

В самом низу, за кустарником, остановились перевести дух. Топота не было слышно.

- Поди-ка, Гаврик, разведай, что там делается.

Гаврик тихонько пополз по склону. Мы следили за ним из-за кустов. Вот он добрался до вершины и пропал из глаз. Мы так и замерли. Прошла минута, другая. Вдруг видим - Гаврик стоит наверху и машет нам рукой.

Что это он?

- Ребята, - кричит Гаврик, - сюда!

Мы быстро взбежали в гору.

- Смотри, вон они! - крикнул нам Гаврик, показывая рукой на дорогу в степи.

По дороге в сторону станции скакали человек семь казаков. Они уже были далеко от нас, но мы разглядели, что одна лошадь шла без седока.

- А убитый где? - спросил Васька

- Верно его кто на седло взял, - сказал Сенька.

Мы долго смотрели казакам вслед. Вдруг Андрей будто опомнился.

- Ребята, - сказал он, - скорее по домам бежать надо. А то они еще с подкреплением вернутся. Подумают, тут целый партизанский отряд орудует.

Так окончилась наша пристрелка. Мы вернулись домой как ни в чем не бывало и даже Порфирию не рассказали о том, что случилось в балке.

На другой день в поселке было тревожно. Белогвардейцы носились галопом со станции в станицу, из станицы в степь, - верно, искали большевистский отряд. Старики на базаре говорили о том, что шкуринцы перестреляли человек двести большевиков, а оставшиеся из отряда ушли в горы и помрут с голоду.

А в поселке среди мастеровщины шли другие разговоры.

- Удрали белые, - говорили рабочие. - Всыпали им в Зеленой балке.

- Ну, раз красный отряд появился, значит, дело будет!

Глава XXV.

Ленин идет!

Каждый день к нам в поселок доходили все новые и новые слухи.

Рассказывали, будто Богаевский, донской атаман, вместо того, чтобы защищать Ростов от красных, набирает какие-то "дружины самообороны". Но дать дружинникам винтовки атаман боится, потому что в дружинах много рабочих, которые только для того и записались, чтобы получить оружие. Рассказывали, что рабочие сами организуют боевые дружины, что Красная Армия отрезала Украину от казачьих районов, что Деникин перебрался со штабом и правительством из Ростова в Екатеринодар - поближе к морю.

Все станции от Ростова до Хачмаса запружены пассажирскими, товарными, броневыми и санитарными поездами.

Буденный нажимает с Белой Глины. Казаки удирают.

Вот уже Ростов занят. По Кубани и ночью и днем скрипят подводы, будто табор за табором тянется из станицы в станицу.

Казачки уже неприветливо встречают бесприютных донцев.

- Пивни щипаные! Геть из наших хат!

- Приихалы кубаньский хлиб задарма йисты!

Рабочие уже громко говорят в депо что ждут со дня на день прихода товарищей. Мастер слушает эти разговоры и только трусливо поддакивает.

В станице беднота тоже зашевелилась. Когда атаман объявил о мобилизации, в правление пришли только бородачи-богатеи. Никто из станичной бедноты и не подумал явиться. Да и немного ее осталось в станице. Кто в горы ушел, а кто в плавни.

Илья Федорович и Репко по целым дням мотаются по поселку и станице, собирают свой народ. Корнелюк достал для рабочих винтовки. Андрей сам видел, как Порфирий с Корнелюком выгружали из ящика новые винтовки и чуть ли не открыто раздавали рабочим.

- Ребята, - сказал нам Андрей, - надо бы нам на разведку сходить - в станицу да и на станцию. Говорят, скоро им придется пятки салом смазывать.

Сам Андрей отправился с Гавриком в станицу, а меня, Сеньку и Ваську послал на железную дорогу.

На станции всегда можно было узнать самые свежие новости.

В этот день на станционном заборе мы увидели объявление, напечатанное на розовой бумаге крупным, жирным шрифтом:

"Казаки! Меня послал сюда его величество король Англии для того, чтобы помогать вам в вашей борьбе против врагов христианства. Не забывайте, что с большевиками, идут китайцы, латыши и другие...

Допустите ли вы казаки, чтобы ваши жены и дети стали посмешищем большевиков? Я доложил его величеству, что вы все решили во чтобы то ни стало уничтожить этих людей..."

На этих словах объявление кончалось. Нижний край был оборван. Конец объявления мы прочли на другом заборе. Там листок был зеленого цвета.

Вероятно, здесь шла речь о помощи белым со стороны англичан, которые и так щедро награждали белогвардейцев снарядами, обмундированием, медикаментами, мануфактурой, деньгами и своими советами.

Чем только они не помогали - лишь бы нефть всю забрать, хлеб кубанский вывезти и Россию поделить. На это они мастера были.

Другой обрывок так начинался:

"Но этому всему я могу помочь и буду помогать, пока только смогу, обмундированием и снаряжением.

Казаки! В сердце вашем помоги вам бог. Вы боретесь за славное и святое дело. С вами генерал Деникин. Если бы таких людей, как он, было бы больше в России, вы бы давно победили. Верьте этому, не верьте тем, кто говорит, что Россия одно, а Кубань и Дон - другое. Со временем, когда правительство получит возможность, оно - с помощью Англии - даст вам мануфактуру и товар. Поэтому несмотря на то что я англичанин, мне больно видеть, как некоторые сыны России колеблются сейчас, в момент ее опасности, и не идут горячо и быстро на помощь обиженной матери.

Помоги вам бог"

Подпись была такая:

"Генерал-майор Xольман, начальник его величества английской военной миссии, почетный казак станиц Незамаевской и Старочеркасской".

Васька сорвал оба листка, розовый и зеленый, сунул их в карман и сказал:

- Как бы мне с этим генерал-майором повидаться. Я бы ему дал мануфактуры из винтовки в лоб.

Мы пошли дальше.

Шкуринский поезд, разукрашенный волчьими мордами, курсировал по железнодорожным путям.

У подъезда станции выстроилась на конях "волчья сотня", верное шкуринское войско. У каждого шкуринца на белом башлыке болтался волчий хвост. Лошади так и плясали, выбивая из булыжников искры. Впереди на рыжей кобыле сидел есаул, хмурый и злой. Одной рукой он накручивал длинные усы, а в другой держал белые поводья.

- Смотри, какой гад сидит, будто намалеванный, - шепнул мне на ухо Сенька.

- Чего рты разинули?.. Проваливай! - заорали на нас сразу два казака.

Мы отошли в сторону и остановились. В это время на подъезд вышел маленький курносый человек с короткими рыжими усиками, с воспаленными глазами. На нем была серая черкеска с газырями. Из-под рыжей кубанки торчали клочьями запыленные волосы. Весь он был какой-то пыльный и серый. Смотрел сердито. Сзади у него болтался на башлыке когда-то пышный, а теперь потрепанный волчий хвост.

Есаул взмахнул плеткой и взял под козырек. Сотня что есть силы гаркнула: "Ура!"

Курносый быстро оглянулся по сторонам и шагнул вперед. Казаки еще два раза прокричали "ура" и соскочили с коней.

Курносый остановился перед казаками и хриплым голосом сказал:

- Казаки! Огнем и кровью мы до последних сил будем защищать нашу славную страну, нашу кормилицу, нашу Кубань.

Казаки как-то вразнобой крикнули: "Умрем за родину!", а курносый человек в рыжей кубанке сразу повернулся и скрылся в дверях третьего класса.

Это был сам Шкуро.

- Вот бы укокошить его, - сказал я Сеньке. - За всех товарищей убитых саданул бы!

Мы еще поболтались по станции и пошли по домам.

Под вечер заглянули к нам Андрей с Гавриком и рассказали, что в станице горят амбары богачей. Ночью их кто-то поджег.

Тюгулевка полна арестованных. На заборе перед станичным управлением на одной веревке двое - мужчина и женщина. Он с одной стороны, она с другой. Они почти стоят, ноги чуть-чуть земли не касаются. В повешенных Андрей с Гавриком опознали стрелочника Утюско и фельдшерицу Наталью Никифоровну Вельбаум. Наталью Никифоровну Вельбаум все знали. Выступала она на митингах в станице, на собраниях мастеровых, в депо, на похоронах красноармейцев. И всегда она находила такие слова, которые могли заставить красноармейцев и деповских немедленно двинуться в бой.

Это была низенькая полная женщина, в красной косынке, в стеганой красноармейской фуфайке, из-под которой сбоку виднелось дуло нагана. Наталья Никифоровна появлялась всюду, и больше всего на передовых позициях, в бою. Все знали ее, эту боевую женщину, как героиню. Но никто даже предполагать не мог, чтобы Наталья Никифоровна осталась здесь в подполье. А теперь ее нашли, поймали, сволочи, рассчитались.

- Жалко! - сказал Андрей.

- Жалко! - сказали мы.

- Поймали!

Был конец марта, а погода давно уже была совсем летняя. Только в последние дни дожди начались.

Мы и в ливень дома не сидели, собирались всем отрядом и в степи и на путях.

Теперь уже мы никого не боялись. О большевистском отряде, который перестреливался в Зеленой балке с казаками, станичане и поселковые давно позабыли. С тех пор в балках появилось множество настоящих отрядов. Они орудовали в тылу у белых, налетали на казачьи сотни и на станичные правления.

К этому времени конница Буденного уже прорвала фронт и держала курс на Тихорецкою.

Мы не знали толком, где Буденный но знали что он рубит белых, захватывает целые штабы, окружает эшелоны, берет броневики и с каждым днем продвигается ближе к нам.

И мы не теряли ни одной минуты. Забирались в депо и тут же, почти на глазах у мастера, резали патроны, начиняли их порохом и забивали в них самодельные пули из свинца.

Теперь мы были испытанные ребята, - ведь чего только за это время мы не попробовали и в тюрьме сидели, и под расстрелом были, и настоящий бой с казаками выдержали.

Под конец даже до того дошли, что английскому генералу ответ сочинили и на всех заборах расклеили.

Вот какое объявление мы написали:

"Казаки! Брешет почетный казак, английской миссии генерал-майор Хольман. Никакой мануфактуры он вам не даст. Это он просто заманивает. А так как вы малограмотные, то вас и дурят, как дураков.

Казаки! Переходите на сторону красных, пока не поздно. Бейте своих генералов! А нет, с вами, гадами, разговор будет короткий, смазывайте салом пятки и улепетывайте подобру-поздорову.

Буденный вам - не мешок с картошкой. Он вам покажет, а в особенности офицерам.

Вам даром не пройдет, что вы повесили стрелочника Утюско и фельдшерицу Наталью Никифпровну Вельбаум, а также и за всех остальных вам попадет здорово. Красная Армия нагрянет скоро. Ее ведет сам Ленин!

Берегись, атаман! Мы ждем Ленина!".

Это воззвание мы сочиняли целую ночь. Писали и черкали. Писали и черкали. Все, казалось, не так выходит. Насчет Буденного Сенька сочинил, про атамана - Васька, а про Ленина все разом сказали.

А расклеивали мы это воззвание всем отрядом. Каждый написал по две штуки и тестом приклеил к забору.

Недолго висело это воззвание на заборах. Его сорвали какие-то юнкера. Только на одном заборе у станции долго еще висел клочок бумаги со словами: "Берегись, атаман! Ленин идет!"

Глава XXVI.

Наша взяла

Девятого апреля на станции была полная неразбериха.

Подавали составы, переводили их с одного пути на другой, то и дело слышались тревожные свистки составителей поездов. Начальник станции метался из стороны в сторону. Его окружили плотным кольцом люди с чемоданами, корзинами, тюками - беглецы из Ростова и Батайска.

- Когда посадка? Ведь красные уже наступают.

- Отчего состава не подаете?

- Большевикам служите?

Начальник только флажком отмахивался от наседавших пассажиров и отвечал всем одно и то же:

- Погодите, господа! Нельзя же так! Я один, а вас много.

Но когда сквозь толпу пассажиров протискивался к нему военный в английской шинели, с маузером на боку, начальник растерянно опускал флажок и бормотал:

- Сию минуту-с. Вот только бис-пять пройдет стрелки, я немедленно состав сформирую.

Военный хватался за маузер:

- Я тебе покажу бис-пять, мерзавец!

К вечеру вся платформа была запружена народом. Женщины в каракулевых жакетах, чиновники с кокардами, священники в запыленных рясах, с крестами на груди, офицеры с желтыми погонами, офицеры с серебряными погонами, офицеры с черепами на рукавах, - вся эта толпа гудела и шевелилась.

Наши станичные богачи Хаустовы приехали на станцию вместе с семьей атамана и сидела на огромных кованых сундуках в ожидании отправки. Но начальник станции спрятался у себя и больше не показывался. Толпа рвала дверь его конторы, барабанила кулаками по оконным рамам, - начальник не подавал голоса.

По железнодорожным путям, по дороге в станицу, по всему поселку разъезжали верховые в бурках.

В эту ночь я не ложился. Все ждал, пока уснет мать, чтобы как-нибудь незаметно выбраться на улицу. А мать, как назло, не засыпала, все поднималась и поглядывала в мой угол. Видно, догадывалась, что я собираюсь удрать.

Только под самое утро удалось мне тихонько отодвинуть засов и выскользнуть за дверь.

Где-то далеко у семафора кричал паровоз.

Теплая апрельская ночь стояла еще над поселком, но уже на горизонте серело небо.

Великаном среди низеньких домов нашего поселка высилась цементная водокачка. А далеко, в стороне станицы, поднималась двумя куполами старая церковь.

Я пошел к вокзалу.

На площади у подъезда фыркали оседланные лошади. Их держали за поводья сонные казаки, сидевшие на вокзальном крыльце.

Тут же у забора приютилась тачанка с пулеметами в брезентовом чехле. Пулеметчики, прислонившись к колесам пулемета, громко храпели. Я хотел было прошмыгнуть в узкий коридор вокзала, но меня не пустил часовой.

- Куда прешь?

Я ничего не ответил и повернул обратно. Обошел садик, заглянул в большое мутное окно телеграфа. На телеграфе у аппарата сидели двое людей: телеграфист и офицер. Аппарат что-то выстукивал, лента медленно сползала с катушки на пол, а люди спали.

Мне и самому захотелось спать. Я уже собирался было отправиться домой досыпать, как вдруг где-то близко грохнула пушка. Снаряд кряхтя проплыл в воздухе и разорвался за станцией. Как будто кулаком ударило по всем вокзальным стеклам.

За первым выстрелом грянул второй, потом третий, четвертый. "Наши наступают! - подумал я. - Надо Андрея будить!"

Я кинулся через площадь и чуть было не сбил с ног перепуганную даму, тащившую огромный чемодан.

- Куда прешь? - закричал я громко, как тот часовой, который остановил меня у вокзальной двери.

Дама выронила из рук чемодан и забормотала:

- Я на поезд...

- На какой поезд? - спросил я грозно.

- На какой-нибудь...

В это время треснул ружейный выстрел. Дама так и присела.

- Не будет больше поездов. Отменяются. Прячьтесь скорей, а то вас пристрелят сейчас из-за угла.

Дама схватила чемодан и, пригнув голову, бросилась бежать в поселок. А я пошел к Андрею.

Выстрелы становились все чаще и чаще.

Навстречу мне по дороге в полный намет скакали кавалеристы, щелкая в воздухе плетьми. У поворота к вокзалу одна из лошадей упала на колени и кувыркнулась на бок, подминая всадника.

Хлынула густая струя лошадиной крови. Лошадь вытянула шею, забила ногами и уронила голову на землю.

Казак вылез из-под лошади, с трудом высвободил ногу из стремени и, прихрамывая, побежал к бетонному забору. Там он сел и начал стягивать с ноги сапог.

У Андрея я застал Ваську, Сеньку и Ивана Васильевича.

- Айда на чердак! - сказал мне Андрей. - Порфирий уже давно там.

- Зачем он опять на чердак пошел? - спросил я.

- У него там пулемет, - сказал Андрей.

- Пулемет? Откуда же пулемет?

- Да он у него всегда был, только мы про это не знали. Когда его ранили, он не хотел бросить пулемет, потому и остался здесь. В тупике припрятал. А теперь эта штука пригодится.

- А ленты к пулемету есть? - спросил я.

- И ленты в двух коробках есть, - сказал Андрей. - Идем, ребята!

Иван Васильевич, Сенька и Васька стянули с себя куртки и перекинули через плечо ремни обрезов.

У меня обреза с собой не было.

- Ничего, - сказал Андрей, - по дороге захватишь.

Когда мы вышли от Андрея, солнце уже поднялось над водокачкой. Птицы стаями тревожно летели со стороны Курсавки к станице. Выстрелы то утихали, то снова трещали без умолку. Мимо нас протарахтели одна за другой штук семь тачанок. Пулеметчики-шкуринцы на ходу закладывали ленты в приемники и хлопали крышками.

- Разогнались, - сказал Андрей, глядя им вслед. - Бегай не бегай, все равно вам гроб нынче будет.

Мы остановились у нашею дома. Я открыл калитку.

- Стой, Гришка, - сказал мне Андрей. - Захвати-ка с собой из дому ведро воды.

- Зачем? - спросил я.

- А для пулемета. Порфирий велел.

Я шмыгнул во двор. Обрез был у меня припрятан в сарае за кадушкой. Я быстро достал его и тут же зарядил. Потом побежал в коридор нашей квартиры и схватил ведро с водой, которое всегда стояло у нас на табуретке. Никто из домашних меня не заметил.

С ведром в руке и с обрезом под рубахой бросился я догонять ребят. Они уже подходили к тупику.

На дороге, как и год тому назад, когда наступали белые, валялись патронташи, кожаные подсумки, катушки от бомб, гильзы, но в этот раз мы их не стали подбирать.

Только вошли мы в ворота тупика, как у нас над головами что-то громко и протяжно загудело.

- Гляди, аэроплан! - закричал Васька. - Да как низко!

Аэроплан описал круг, спустился еще ниже и вдруг бросил что-то блестящее, как стеклышко. Через секунду со стороны станицы донесся раскатистый удар.

- Бомбы швыряет, - сказал Андрей. - Как бы нас тут не прикокнул!

- А это наш или белый? - спросил Васька.

- Ясно, наш, а все равно прикокнуть может. Почем он знает что ты, Васька, за красных.

Снизу, с разных сторон, захлопали винтовочные выстрелы, и часто, как швейная машинка, застучали пулеметы.

Аэроплан сделал еще несколько кругов, сбросил еще несколько бомб и быстро пошел кверху.

- На Ставрополь уходит, - сказал Васька.

Мы добрались до кладовой с пробитой крышей. На дверях ее по-прежнему висел ржавый замок, большой, как лошадиная подкова. Лестница на чердак шаталась и скрипела под нами так же, как в тот день, когда мы нашли в тупике раненого красноармейца.

- Что же вы так долго не шли? - спросил Порфирий. - Я уже думал, вас и в живых нет.

Я подал Порфирию ведро.

- Ну вот, теперь все в порядке, - сказал он.

- А зачем тебе вода? - спросил Васька.

- Как зачем? Пулемет напоить. А то у него ствол нагреется от стрельбы, да и лопнет.

- А когда ты стрелять начнешь?

- Вот сейчас прилажу все как следует и начнем помаленьку. Слышите, вон там пулеметчик тараторит. Он, гад, наверное, у них на колокольне примостился. А мы его попробуем успокоить.

Порфирий юркнул в темный угол чердака и выкатил оттуда большой пулемет.

В приемник и под крышку набились пыль и солома.

Мы с Порфирием разобрали пулемет, аккуратно протерли тряпкой все части - от мушки до сошника, налили в кожух воды и опять собрали.

- Ну, теперь зарядим автоматически, - сказал Порфирий, протягивая ленту в окно приемника и толкая рукоятку вперед. - Вот как это у нас делается, ребята, автоматически. А если на эту пуговку надавить пальцем - он и начнет разговаривать.

Мы так занялись пулеметом, что и не слышали, как вокруг нас гремели залпами ружейные выстрелы, рвались гранаты и ручные бомбы.

Когда мы посмотрели в окошко, то увидели, что из степи движутся зигзагами к станции длинные цепи войск.

- Чьи это? Чьи это? - спросил Васька, вытягивая шею, чтобы получше разглядеть.

- Ясно, оттуда белые не могут идти, это уже наши, красноармейцы.

Вся степь была окутана густым черным дымом и пылью. Это рвались белогвардейские снаряды.

Порфирий отошел от окошка, взял свой пулемет за ручку и повел его, как живого, к площадке лестницы.

Потом он огляделся, прилег и направил дуло своего пулемета туда, где не умолкая щебетали неприятельские пулеметы.

Скоро в их щебет ворвался ровный и четкий разговор нашего пулемета. Из поднятого дула вырывался клочками огонь.

- Эх, эх! - подпрыгивал Васька в такт пулемету. - Здорово машинка работает!

- Вот что, ребята, - сказал нам Порфирий. Ступайте-ка вы лучше на станцию.

- Зачем? - спросили мы.

- Может, вы деповским поможете. А здесь вам оставаться не стоит. Меня с пулеметом, того и гляди, кадеты нащупают. Чего вам зря пропадать? Ступайте!

Нам очень не хотелось оставлять Порфирия одного.

- Слушай, Порфирий, - сказал Андрей. - Пускай они идут, а я с тобой останусь. Помогать буду. Может, тебе патроны подать или что...

- И я останусь! И я! - закричали Сенька, Гаврик и Васька.

- Ну, один, пожалуй, пусть останется, - сказал Порфирий. - Вот ты, Семен, оставайся. А остальные - уходите, да осторожней спускайтесь, чтоб вас не заприметили.

Мы почти на четвереньках сползли с лестницы и что есть духу помчались на станцию.

У стрелок мы остановились и прислушались. Несколько пулеметов строчили в разных местах, но наш можно было сразу узнать по голосу: он тараторил ровно, густо - сильнее всех других.

На путях у станции все еще бегали люди с чемоданами. Формировался какой-то состав. Скакали на конях, спотыкаясь о рельсы, казаки.

Какие-то военные в шинелях и черкесках все еще стучали кулаками в дверь начальника станции. Один казак, с седлом на плече, - верно, у него только что убили лошадь, - так саданул кулаком в окно конторы, что стекла посыпались дождем.

- Хамлюга! Черт! Чего не отправляешь? - орал казак, топча осколки стекла. - Давай поезд, а то я тебя самого оседлаю и поеду!

Начальника станции в конторе не было, он оказался на другом конце платформы, на втором пути.

Мы нашли его там на ступеньках классного вагона. С ним вместе были его жена и сыновья-гимназисты. Дружными усилиями они грузили в вагон домашние вещи. Жена держала в руках керосинку.

- Ну, этот состав, я думаю, без задержки отправят, - сказал Андрей. - Смотри, и паровоз стоит уже. Эх, придержать бы его до красных!

В вагон рядом грузились Хаустовы и семья атамана. У вагона стоял часовой с винтовкой.

Всего вагонов было штук сорок. Из всех окон и дверей выглядывали военные.

- Отправляй! - покрикивали они в сторону паровоза. - Чего задерживаешь?

А выстрелы гремели уже совсем близко - где-то за пакгаузами и у водокачки. Женщины в окне первого вагона то и дело вздрагивали и закрывали глаза.

- Отправляйте же! Что вы с нами делаете? - кричали они машинисту.

Паровоз все громче и громче пыхтел. Наконец толстый кондуктор протянул машинисту путевку и приложил к губам свисток.

Вдруг откуда-то выскочил Илья Федорович и схватил его за руку.

- Стой! Кого отправляешь?

Кондуктор не успел разинуть рот, как паровоз оторвался от поезда и покатил.

Несколько военных с маузерами в руках бросились догонять паровоз, другие окружили Илью Федоровича.

- Не подходи! - заорал Илья Федорович. - Бомбу брошу!

Военные далеко отскочили. А один из них, высокий, в черкеске, выхватил из кобуры наган и наставил на Илью Федоровича.

- Отойди! - еще раз крикнул Илья Федорович и кинул на платформу блестящую бутылочку-бомбу.

Сильный удар оглушил меня, и в ту же минуту что-то резануло по руке. В суматохе и крике ничего нельзя было разобрать. Я слышал только револьверные выстрелы, видел, как бегут по платформе какие-то люди - военные, вольные, мужчины, женщины.

Я оказался в самой гуще убегающей толпы. На ходу я споткнулся о какой-то сундук, упал и потерял ребят.

Теперь уже нельзя было понять, кто в кого стреляет. Палили и сзади и спереди - из вагонов, из окон вокзала и даже, кажется, с крыш.

Ильи Федоровича нигде не было видно.

У товарного вагона я заметил Репко. Всей грудью навалился он на вагонную дверь, стараясь ее задвинуть. Пассажиры этого вагона, какие-то господа в шляпах и дамы, придерживали руками дверь изнутри и кричали:

- Что ты делаешь, мерзавец? Не смей нас закрывать! Мы не лошади!

Но Репко был сильней целого десятка пассажиров. Он задвинул тяжелую дверь, запер ее на засов и сказал:

- Посидите тут, покуда большевики придут, они вас выпустят.

Запертые пассажиры забарабанили в дверь.

А Репко бежал уже к другому вагону.

Я бросился ему помогать. Рядом с нами, будто из земли, выросли Гаврик, Васька, Иван Васильевич и другие наши товарищи.

Мы разбежались по вагонам и стали дружно, с грохотом задвигать двери, одну за другой. Перепуганные беженцы даже не сопротивлялись. Только из одного вагона, когда мы стали его запирать, вдруг высунулась рука с маузером. Но Гаврик вовремя ударил по руке обрезом, и маузер полетел под вагон.

- А где Андрей? - беспокойно спросил меня Васька.

В самом деле, куда девался Андрей? Его уже давно никто не видел.

Но искать было некогда. Со стороны дежурки бежали к нам белогвардейцы с винтовками наперевес.

Впереди мчался какой-то господин в шляпе. На бегу он поворачивался к солдатам и кричал тонким голосом:

- Они мои вещи заперли! Мое семейство заперли!

- Бери их на мушку, ребята! - крикнул нам Гаврик.

Мы сразу щелкнули затворами.

Солдаты остановились. Если бы не было на платформе мастеровых, они бы, конечно, расправились с нами. Но как раз в это время состав оцепили со всех сторон деповские. У каждого была в руках винтовка или наган.

- Никого не выпускай из вагонов! - кричал мастеровым Репко. - Не давай пощады буржуям.

Солдаты и казаки постояли, постояли, а потом медленно повернулись и пошли обратно. Господин в шляпе бросился их догонять.

- Братцы, братцы! - кричал он им вслед. - Как же так? Что за безобразие! Прикажите вагоны открыть!

Но солдаты его не слушали. Дойдя до первого выхода, они, как по команде, сделали полуоборот направо и побежали на улицу.

Пестрая толпа офицеров и вольных будто сразу растаяла. Одни убежали, а другие сидели в запертых вагонах под надежной охраной.

- Идем, ребята, в поселок, - сказал нам Гаврик. - Может, и там подходящее дело найдется.

Мы вышли через подъезд на улицу. Там стояли, уткнувшись мордами в забор, оседланные казачьи лошади. Никто их не сторожил. Видно, забыли казаки своих коней. Да и куда ускачешь теперь на самом резвом коне, если чуть ли не у самой станции, и в станице, и у моста через Кубань рвутся красноармейские снаряды, а во всех балках рыщут партизаны, перерезают дорогу кадетам.

- На коней, ребята! - крикнул нам Гаврик.

Мы отвязали уздечки и живо вскочили на коней. Каждый взял себе коня на выбор. Мне достался черный, с лысиной на лбу и с белым кольцом на ноге.

А те кони, которые никому из нас по вкусу не пришлись, так и остались у забора.

- Куда поскачем? - спросил Гаврик.

- К мосту! - ответил за нас всех Васька. Он лихо сидел на своем сером пышногривом коне.

Только мы собрались в путь, из дверей вокзала выскочил Андрей. Он посмотрел на нас и разинул рот.

- Откуда коней взяли? - спросил он.

- Бери и ты, вон там их сколько хочешь, - сказал Гаврик и кивнул головой на коней, которые стояли у забора.

- А ты где был, Андрей? - спросил Васька.

- На паровозе. Мы с Корнелюком паровоз от кадетского состава отцепили и в депо отвели. Он там теперь и стоит - отдыхает.

Андрей тоже выбрал себе коня, гнедого, сухопарого, вскочил в седло, и мы помчались галопом на Кубань.

Только по дороге я заметил, что у меня поцарапана рука. Это осколком от гранаты задело. Ну, ничего, заживет, если только под пулю нынче не попаду.

А пули так и жужжат кругом. У въезда на мост мы остановились.

На мосту давка.

Подводы со всяким хозяйством - с кроватями, с кастрюлями и корытами - не давали двигаться артиллерийской батарее. Лошади бесились и поднимались на дыбы. Казаки, пробираясь верхом между зарядными ящиками и тяжело нагруженными бричками, стегали плетьми кого попало - и лошадей и людей.

А над Кубанью рвалась шрапнель и дождем сыпалась в воду.

И вдруг у самых орудий упал снаряд. Кто был поближе, кинулся к перилам, а кто и в самую Кубань прыгнул. Другие, как подкошенные, попадали на землю - прямо под колеса повозок.

Снаряд так и не взорвался, а пропал из-за него не один человек. На ту сторону Кубани никто не переплыл.

Все новые и новые подводы, двуколки и фаэтоны подъезжали к мосту.

- Гляди! - крикнул мне Васька.

В лаковой коляске сидели двое мужчин. Один из них был рябой и горбоносый атаман, а другой - станичный мукомол, Иван Матвеевич Дериземля. За коляской тянулись тачанки, а за тачанками - опять артиллерия.

- Эх, нельзя этих гадов живьем отпустить, - сказал Андрей, поднимаясь на стременах. - Красные, видно, уже станцию берут. Слышите, какая там трескотня? Надо бы задержать.

- А как задержишь?- спросил Иван Васильевич.

- Так, - сказал Андрей и выстрелил в атамана. Он так и плюхнулся с коляски на мостовую. - Через Кубань переправимся и в лоб ударим. За мной!

Андрей стегнул своего коня и погнал его берегом к перекату. Мы поскакали за Андреем. Берег у переката крутой, каменистый. Кони так и царапали камни копытами, спускаясь к реке. Но вот уже конь Андрея широко расплескивает ногами воду. Мы тоже не отстаем. Лошади доходят до глубокого места и, отдуваясь, пускаются вплавь. И вот наконец берег - низкий, пологий, с молодым кустарником. Мы пробираемся сквозь кусты и скачем к мосту.

- Заряжай! - кричит Андрей.

До моста еще далеко, но мы слышим какие-то выстрелы, и отдельные, и пачками. Стреляют с этой стороны моста - в лоб кадетам. Кто-то, видно, переправился через Кубань раньше нас.

Подъезжаем поближе - чуть не у самого моста лежит цепь.

- Да ты смотри, они в шлемах - в буденовках. Красноармейцы это! - кричит Гаврик, обогнав нас.

Да, это красноармейцы. Они лежат на земле, прижимая винтовки, а у пригорка в лесу фыркают их лошади.

- Вы куда? Кто такие? - крикнул нам с земли красноармеец, крайний в цепи.

- Свои, большевики! - ответил Андрей, осаживая коня.

- Ну, ложись, если так, - сказал красноармеец.

Мы спешились, легли рядом с красноармейцами. У них были длинные винтовки, а у нас коротенькие обрезы.

С правого фланга раздалась команда:

- Пли!

Мы вместе со всеми ударили по мосту. Раз, другой, третий... Сначала с моста отвечали беспорядочными выстрелами, а потом пальба утихла, и вдруг вся ярмарка, запрудившая мост, повернула назад, к поселку.

Что тут сотворилось! Одна подвода на другую наскакивает, верховые чуть не по головам пробираются, артиллеристы обрубают постромки, бросают свои орудия - и кто куда...

Так захватил в этот день красный кавалерийский эскадрон восемь кадетских орудий, десятка два пулеметов, одного генерала, трех полковников и поезд с беженцами.

На вокзале и на станичном правлении подняли красные флаги.

В тот же день к вечеру мы встретили Саббутина.

Было это на митинге у депо. Народу собралось тысяч пять-шесть - и поселковые, и красноармейцы, и станичники.

Ораторы говорили с вагонной платформы перед самыми окнами мастерских.

Все речи кончались одним:

- Добьем эксплуататоров, душителей рабочего класса! Да здравствует советская власть! Да здравствует Ленин!

Отряд наш появился на митинге в полном составе, с обрезами в руках. Жалко только, что в дальних рядах нам пришлось стоять. Мне, Сеньке и Андрею еще было видно, кто говорит. А вот Васька все подымался на цыпочки и жаловался, что ничего не видит.

- Кто это говорит? - спросил он, когда на платформу взобрался новый оратор.

- Не знаю, какой-то командир или комиссар в кожанке, - сказал Гаврик.

- Да это Саббутин! - крикнул Васька. - Я по голосу слышу, что это Саббутин.

Да, это был наш старый знакомый, командир батареи Саббутин. Он так постарел и оброс такой окладистой бородой, что мы едва узнали его.

- А кто там председатель? - спросил Васька.

- Илья Федорович.

Васька довольно улыбнулся, будто не отца его выбрали председателем, а его самого. А когда митинг подходил к концу, Васька протиснулся вперед. Ему непременно хотелось поговорить с Саббутиным.

Саббутин сидел на платформе рядом с Порфирием и курил.

- А, Васька! - улыбнувшись сказал Порфирий. - Ну как? Не убили тебя? Ну, подсаживайся к нам.

Порфирий протянул Ваське руку и втащил его на платформу.

- Это партизан из Юнармии, - сказал он Саббутину, - первый в нашем отряде.

Но Саббутин и сам узнал Ваську:

- Ну и вырос же ты, Вася, за это время! Совсем шариком был, а теперь вот как вытянулся.

- А почему, - спросил его Васька, - вы мне тогда поклона не прислали, товарищ Саббутин?

- Когда тогда?

- С фронта, когда Семен Воронок у вас был.

- Ну, милый мой, - сказал Саббутин, - всех не упомнишь. На фронте много дела было, не до поклонов.

То, что рассказано в этой повести, не выдумка.

Конечно, всех мелочей не вспомнишь, кое-что невольно и присочинишь.

Но участники отряда, герои повести - настоящие, а не выдуманные люди, только в повести у них фамилии другие.

Многие из них живы до сих пор и довольно еще молоды. Самые старшие из нашего отряда - Андрей и Семен - теперь инженеры и работают на железной дороге. Недаром сыновья деповских. С самым младшим - Васькой - я недавно встретился на станции Минеральные Воды. Я ехал на курорт. Прохожу по платформе мимо паровоза, вижу - из окна высунулся машинист, чистым воздухом дышит, пот с лица вытирает. Я его сразу узнал - ведь сколько лет провели рядом.

Не только в отряде были мы с ним вместе, но и в Красной Армии, в которую вступили сразу же после прихода большевиков (Ваське тогда только тринадцатый год шел).

Вместе побывали мы и в Баку, и в Ленкорани, и в Махачкале, и в Хачмасе, и в Дербенте, и на границе Ирана. Воевали с азербайджанскими беками, с англичанами-интервентами и просто с бандитами. Как же было не узнать старого товарища!

А Гаврика, лучшего нашего стрелка, под Перекопом убили врангелевцы.

Героем он был у нас в отряде, героем и умер.

В те годы, о которых говорится в этой повести, я и все мои товарищи по отряду мало учились. Не до ученья было. Мы учились в боях защищать правое дело рабочих и крестьян - бессмертное дело великого Ленина! Зато теперь перед всеми нами открылась широкая дорога.

Каждый нашел свое призвание и свое место в жизни.

Содержание
Место для рекламы