Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава XI.

Боевой отряд

На следующий день мы с Андреем пошли к тупику. С нами были Васька, Мишка, Гаврик и Ванька. Я и Васька тащили красноармейцу еду. Дорогой Васька отколупнул от большой краюхи хлеба подгорелую корочку и медленно жевал ее.

- Мы, по чести сказать, красные партизаны, - сказал Мишка Архоник. - Все у нас есть, только винтовок нет.

- Кнут есть, а лошадь будет, - позевывая ответил ему Андрей.

Весело прыгая по обломкам вагонов и обгоняя друг друга, мы добрались до кладовой и, оглядевшись по сторонам, полезли на чердак.

Красноармеец поджидал нас. Он стоял в дверях, опираясь на палку. Щетина у него еще больше выросла. Лица почти не было видно.

- Заходите, - сказал он, пропуская нас.

Мы гуськом пролезли в дверь и уселись на сене.

- А это кто с вами?- спросил красноармеец, показывая головой на Гаврика и Мишку.

- Свои, деповские, - сказал я.

- Ну, свои, так ладно.

Красноармеец, взяв у нас хлеб и сало, стал быстро и жадно есть.

- Ну, рассказывайте, ребята, что там на станции творится.

- Вчера прикокошили кадетский броневик, - сказал Иван Васильевич.

- Врет он, - перебил его Мишка. - Броневик цел. А вот командира ихнего прикокошили.

- Я и говорю, что командира, а ты не заскакивай.

- Так ты так и говори, а не ври.

Красноармеец рассматривал нас, прищурив глаза, и уминал хлеб с салом.

- Слушай, товарищ красноармеец, - выпалил вдруг Васька и стащил с головы лохматую казачью шапку. - Может, ты к нам пойдешь жить? У нас хорошо, к нам никто не ходит.

- Нет, паренек, я уж лучше тут поживу. А то в поселке меня сразу сцапают. Вот нога заживет, тогда другое дело. Разыщу кого надо...

- А кого тебе надо? - спросил Васька. - Мы тебе сразу найдем. Только скажи.

Красноармеец улыбнулся:

- Нет уж, спасибо. Я лучше сам.

"Скрывает он что-то", - подумал я.

- Товарищ красноармеец, - сказал Андрей, - а как ты думаешь, что если мы отряд свой организуем? Небольшой такой, зато боевой. А?

- Это верно, отряд организовать хорошо бы, - сказал Гаврик. - А то что ж? Вчера нас уже побили. Может, сегодня еще побьют. А отряд будет - мы сами накладем им.

- Ничего ты не понимаешь, - сказал Андрей. - Нам не для драки отряд нужен, а против беляков, офицеров бить.

Красноармейцу это заявление понравилось.

- Вы, видать, парни отчаянные! - сказал он. - Только если вы одни в это дело сунетесь, вам дадут духу. С первого же снаряда от вас одни клочья останутся. Вот если бы был здесь настоящий партизанский отряд из деповских рабочих, вот это да! Вы бы там разведчиками были, а то и пулеметчиками. Я одного парнишку в Балахоновском отряде знал, твоих вот лет, - кивнул он на Андрея. - Так этот парнишка, когда наши отступали от Богословки и уже пушки бросили, поснимал с пушек замки и кинулся нам вдогонку Слышим - кто-то скачет сзади. Оглянулись - этот парнишка. "Эй вы, черти голомазые! - кричит. - Зачем пушки белым оставили?" И вытаскивает из вещевого мешка замки. А они тяжелые!

- Ну вот видишь, - сказал Андрей. - И мы могли бы не хуже красноармейцам помогать. Ты нас все-таки организуй. Запиши нас, которые за красных идут. Не бойся, шуметь мы не станем. Без тебя никакого дела не начнем.

- Ну, ладно, - сказал красноармеец. - Только запомните: во-первых, воинская дисциплина; во-вторых, чтобы никому ни одного лишнего слова. Поняли? - Красноармеец поднял палец.

- Поняли, - сказал Андрей за всех. - Если кто проболтается, я ему сам голову оторву.

- Чего ты на меня смотришь? - буркнул Васька. - Я, что ли, проболтаюсь?

- Да я на тебя и не смотрю... Чего ты разошелся? Так как же, товарищ красноармеец, запишешь нас?

- Зачем записывать? Я и так вас запомню. А бумажка еще, того и гляди, попадется кому не следует.

- Нет, пиши, - сказал Андрей. - Мы ее в таком месте закопаем, что ни один черт не найдет.

Андрей вытащил из бокового кармана куртки большую записную книжку в потрепанной клеенчатой обложке, вырвал лист с красной линейкой наверху и протянул красноармейцу.

- Пиши меня, - сказал Васька. - Василий Ильич Кастинов, двенадцати лет, доброволец.

- Фамилии писать не надо, - сказал красноармеец. - Запишем условно первую букву.

И он написал огрызком карандаша:

1. Василий К., 12 лет.

2. Андрей Б., 15 лет. (Фамилия Андрея была Беленец.)

3. Григорий М., 15 лет. (Это я, Мирошко.)

4. Иван Д., 14 лет. (Иван Васильевич Душин.)

5. Михаил А., 14 лет. (Архоник.)

6. Гаврила Д., 14 лет. (Дьяченко.)

- Все? - спросил красноармеец.

- Все, - сказали мы коротко.

- А как же Сенька Воронок? - спросил Васька.

- Да его же нет, зачем его писать? - сказал Иван Васильевич.

- Пиши! - крикнул Васька. - Его первым писать надо было. Он парень отчаянный. Не то что ты.

Красноармеец записал:

7. Семен В., 15 лет.

Потом он разделил страницу пополам, и все мы в порядке номеров расписались, - каждый поставил свою букву. Только одна строчка осталась без подписи.

Командиром отряда выбрали, конечно, Андрея.

- Да вы и в самом деле отряд организовали, - говорил красноармеец, весело улыбаясь.

На том же листке написали протокол М. К. Н. О. С. В. О. У. В. Д. П. С. П. П. Р. К. П. В. В. О.

Это значило:

"Местонахождение красноармейца не открывать. Собрания всего отряда устраивать в другом пункте. Совещания проводить под развороченной крышей. Провести вербовку в отряд".

А под протоколом еще написали 12 букв - это были опять имена и фамилии добровольцев.

- Вы тоже подпишитесь, - сказал Васька красноармейцу.

Красноармеец подписался: П. Ш.

- Это, значит, вас Петром зовут? - спросил Васька, внимательно разглядывая буквы.

- Нет, не угадал. Мать Порфирием звала. Порфирий Шабуров.

- Ну и звать вас чудно! - сказал Васька.

Мы уже собрались было уходить, как вдруг Порфирий остановил нас и спросил:

- Кто из вас поближе к станции живет?

- Я! - крикнул Васька. - Я ближе всех.

- Тише! Чего орешь? - сказал Гаврик. - Сказано ведь было, чтоб лишних слов не говорить.

Порфирий подошел к Ваське:

- А что твой отец делает?

- Он слесарем деповским работает. Про него все говорят, что он первый в поселке большевик. Он даже командира бронепоезда не испугался.

- А дома когда он бывает?

- Вечером.

Красноармеец помолчал немного, а потом сказал:

- Вот что, Василий. Приходи ко мне как-нибудь вечером, мы к отцу твоему вместе пойдем.

- Вы и к нам тогда приходите. Мы с Васькой в одном дворе живем, - сказал я.

- Да и я недалеко живу - четвертый проулок сзади, - сказал Гаврик.

Порфирий засмеялся.

- Мне бы уж как-нибудь до одного дотащиться, - сказал он. - Нога у меня теперь, как полено. Да и опасно мне разгуливать - сгребут. Так вот что, Вася, скажи своему отцу, что, ежели он не боится, пускай как-нибудь рабочих созовет, кто понадежнее, человек трех-четырех, да меня предупредит.

- Непременно скажу.

Мы попрощались с Порфирием и разошлись по домам.

Это был первый день в истории нашего боевого отряда.

Глава XII.

Красные и белые

Возле бакалейной лавки мы с Гавриком увидели станционных ребят. На вытоптанной дорожке они играли в костяшки - в альчики. Игру вели Пашка Бочкарев и Мишка Шевченко.

Пашка Бочкарев, толстый, с красными щеками, все время проигрывал. Он неуклюже нагибался, ставил на кон разрисованные альчики и медленно крутил между пальцами свинцовый биток. Мишка Шевченко был проворнее: тонкий, худощавый, он ловко сбивал с кона Пашкины костяшки и хохотал, широко раскрывая рот.

- Эге, - говорил он, - были ваши, стали наши!

Пашка проигрывал альчики один за другим. Он краснел, пыхтел, ругался. Наконец не выдержал, повернул фуражку козырьком назад, подошел к Мишке поближе и ни с того ни с сего съездил его по носу. Кровь брызнула у Мишки из носа фонтанчиком.

- За что бьешься? - крикнул Шурка Кузнецов, выбираясь из толпы ребят.

Пашка испуганно пробормотал:

- А за то, что играет не по правилам. Пусть, когда бьет казанки, не мухлюет.

- Врет он, я не мухлюю, - плаксиво закричал Мишка.

Он знал, что если Шурка Кузнецов за него заступится, так никто уже не посмеет его тронуть Шурка был парень горячий, - что попадется под руку, тем и саданет.

Тут подошли Афонька Кипущий и Ванька Махневич.

Афонька, не разобрав толком, в чем дело, набросился на Пашку сзади и схватил его за шиворот.

- Постойте, - лениво протянул Ванька Махневич. - Чего это вы все за Мишку? Я знаю его, он всегда в игре мошенничает.

Афонька отпустил Пашкин ворот. Пашка круто повернулся и тут же на месте рассчитался с ним: подряд два раза дал ему в ухо и по лбу.

- Вот тебе, чертов апостол! Не лазь, куда не просят!

Драка разгорелась бы вовсю, если бы не вмешались мы с Гавриком.

- Вы чего тут деретесь? - басом спросил Гаврик.

- Не, никто не дерется, - спокойно сказал Ванька Махневич.

Гаврик посмотрел на Мишку, у которого все лицо было разрисовано кровью, и на Афоньку Кипущего, который держался за левое ухо.

- Видать, что вы мирно беседовали, - сказал Гаврик. - А теперь что делать думаете?

- По домам пойдем, - сказал Шурка Кузнецов. - Мне голубей кормить пора.

Мишка Шевченко нагнулся и стал собирать альчики. Оба кармана он набил костяшками.

- Отдай мою белую! Чего хапаешь? - закричал Афонька.

- На, подавись! - крикнул Мишка.

Он бросил наземь костяшку, сунул руки в оттопыренные карманы штанов и зашагал по дороге.

Гаврик подскочил ко мне и зашептал в самое ухо:

- Я пойду его уговаривать, а ты этих организуй. Только Афоньку не бери - он разболтает.

- Ладно, сам знаю, - сказал я.

Гаврик бросился догонять Мишку, а я остался с ребятами.

Афонька подобрал с земли белую костяшку и тоже пошел прочь.

- Ребята, - тихо сказал я и поманил рукой Шурку, Пашку и Ваньку Махневича.

Афонька обернулся.

- Вы чего это? - подозрительно спросил он.

- Да так, чего ты привязываешься? - ответил я. - Иди куда шел.

Но Афонька не хотел уходить.

- Я знаю, вы что-то надумали, а мне не говорите. Вот когда тебе пистоны нужны были, Гришка, тогда ты со мной говорил? А теперь - так без меня.

- Ну, ладно, оставайся, - сказал я.

Мы впятером уселись на ступеньках бакалейной лавки.

На площади перед крыльцом и на улице, что примыкала к лавке сбоку, было пусто и тихо. Только на другом конце площади у плетня стояла казачья бричка, в которую уткнули морды две гнедые сухопарые карачаевки.

Долго я мялся, не зная с чего начать.

Наконец сказал:

- Ребята, как вы думаете, в Кубани вода мерзлая?

- Конечно, мерзлая, - ответил Пашка и посмотрел на меня с удивлением.

- А сколько верст будет до Курсавки?

- Говорят, сорок. А что? - насторожился Шурка Кузнецов и придвинулся ко мне поближе. - Разве слышно что?

- Да нет, ничего не слышно. Я просто так. А вы знаете, что в станице делается?

- Ну, что делается? - спросил Шурка.

- Неужели же ничего не знаете?

- Да что ты тянешь! - рассердился Шурка. - Говори толком!

- А ты сам пойди да узнай, что там делается, если ты такой быстрый.

- Ну, что ж, и пойду, - сказал Шурка.

- Пойди, пойди, - сказал я. - Тебя либо нагайкой отстегают, либо - на веревку.

- Вы потише, - прошептал Афонька. - Вон казак коней запрягает.

На том краю площади казак повернул дышло брички, завел коней, надел постромки и зацепил вожжу. Потом вскочил в бричку и стоя поехал.

- Хаустов, - сказал Пашка. - Наверно, опять с донесением к коменданту приезжал.

- У, хамлюга, - прошептал Шурка Кузнецов, провожая глазами казака в серой папахе с красным вершком. - Вот так бы и смахнул его с брички, кабы винтовка была!

- Слушай, Шурка, - сказал я. - И вы, ребята, слушайте. Давайте отряд соберем - Хаустовым вершки сбивать будем, а?

Афонька встал с нижней ступеньки и отошел от крыльца шага на два.

- Ты что? - сказал он. - Хочешь, чтобы попало всем? Брось, брат, не выдумывай! Не пойду в твой отряд. Всем расскажу, куда ты нас тянешь.

- Ну что ты раскудахтался? - остановил я Афоньку. - Видно сразу, что ты дурак, шуток не понимаешь. Ну какой у нас может быть отряд? Где у нас винтовки?

Шурка Кузнецов сразу понял, что я нарочно на попятный иду, - боюсь, как бы Афонька все дело не испортил.

Он подмигнул мне и сказал:

- Давайте мы два отряда организуем: один - ты, другой - я. В красных и в белых играть будем. Только уговор - в ухо не бить, а то у Афоньки вон до сих пор ухо словно помидор спелый.

Я хлопнул Шурку по плечу:

- Вот это дело! Два отряда еще лучше будет.

Афонька растерялся. Он глупо улыбался и поглядывал то на меня, то на Шурку.

- Пошли, ребята, пошли по домам, - сказал я, подымая со ступенек Пашку и Ваньку Махневича.

Мы зашагали через площадь и вышли на Вокзальную улицу.

У калитки Афонькиного дома мы остановились.

- Вот что, Афонька, - сказал я ему на прощанье. - У тебя, кажется, нож острый есть. Так вот ты нам палок побольше нарежь кизиловых. Они у нас заместо винтовок будут.

- Ладно, - сказал Афонька, - нарежу. А в чьем отряде я буду?

- В моем, - сказал Шурка. - Начальником штаба.

- Нет, я его к себе возьму, - сказал я, - помощником атамана.

Афонька пыхтел от удовольствия.

- Ну, прощай, Афоня, режь палки потолще! - крикнули мы ему и побежали по улице.

За углом мы остановились, и все разом захохотали:

- Начальник штаба!

- Помощник атамана!

- Апостол чертов!

- Сорокопудило!

- Вот наскочили так наскочили! Чуть не влопались!

Отделавшись от Афоньки, мы опять заговорили об отряде. Я рассказал ребятам, что отряд должен раздобыть оружие и патроны. Потом взял с каждого клятву, что никто не откроет нашей тайны ни отцу, ни матери, ни наяву, ни во сне, ни под угрозой, ни под пытками.

Шурка Кузнецов и Пашка Бочкарев произнесли клятву громко и торжественно, а Ванька Махневич - еле ворочал языком.

Мы только и разобрали:

- Ни отцу, ни матери...

Вдруг Шурка Кузнецов нахмурился и спросил:

- А зачем это Гаврик с Мишкой Шевченко пошел?

- В отряд его звать, - сказал я.

- Мишку в отряд?

- А что?

- Так у него же брат офицер. Шкуринец. Я сам видел, как он к ихнему дому на коне подъезжал. В погонах золотых и волчий хвост на башлыке. Пропали мы теперь!

- Подожди, Шурка, - сказал я. - Может, Гаврик еще не говорил с ним. Бежим искать их.

Мы все четверо побежали по поселку.

Уже темнело.

- Гаврик! - кричали мы на всю улицу. - Гаврик!

Мы наткнулись на Гаврика у Кондратьевских номеров. Он шел один.

- А где Мишка? - спросил я тревожно.

- Домой пошел.

- А ты ему сказал?

- Сказал.

- Ну, брат, беда теперь. Нарвались на шкуринца.

- На шкуринца? - переспросил Гаврик. - Где же вы нарвались?

- Да не мы, а ты на Мишку нарвался. У него же брат офицер.

Гаврик так и присел.

- А ведь и верно!.. Вот черт, как же это я промахнулся? - сказал он и хлопнул себя ладонью по лбу. - То-то он вилял... Мы, говорит, офицеры, за неделимую единую... Я даже сперва и не понял, чего это он плетет.

- Ну, теперь рассуждать нечего, - сказал я. - Беги, разыщи Мишку и скажи ему: "Я, мол, тебя проверял - большевик ты или кадет. Хорошо, что ты не согласился в отряд идти. А то бы я сразу тебя атаману представил. Ну, а теперь я вижу, что ты наш, самый настоящий офицер-казак". Так и скажи ему.

- Он поверит, - поддакнул Шурка.

Гаврик рванулся и сейчас же пропал в темноте. Слышно было только, как он шлепал по мерзлым лужам.

Мы долго стояли у Кондратьевских номеров под навесом и прислушивались к каждому шороху вдали.

Наконец услышали топот - кто-то бежит. Это он, Гаврик.

Мы кинулись к нему навстречу.

- Ну, что?

- Все сказал, что надо.

- А он?

- Поверил дурак.

Мы облегченно вздохнули и молча пошли домой.

Глава XIII.

Деповские организуются

- Где ты вчера пропадал? - спросил меня Васька, когда на другой день к вечеру мы встретились во дворе.

- Дело было, - сказал я.

- Какие же у вас дела без меня? - обиделся Васька. - Я ведь первый в отряд записался, а вы меня обходите.

- Брось, Васька, не скули. Что же мы - целым табуном всякий раз ходить будем? Этак мы весь отряд скоро провалим.

- А с кем ты ходил? С Андреем небось?

- Нет, с Гавриком.

- А что же вы с ним делали?

Я нагнулся к Ваське и сказал тихо:

- Еще троих в отряд записали: Шурку Кузнецова...

- Этот годится, - сказал Васька.

- Пашку Бочкаря...

- И этот сойдет. А еще кого?

- Ваньку Махневича.

- Лапша, - сказал Васька. - Ну куда его, к черту, в отряд? Он с винтовкой заснет где-нибудь.

- Ничего, мы его живо разбудим.

- У вас, видать, другого дела нет, как Ваньку Махневича будить. Ну, я пошел. У меня тоже дело есть, поважнее вашего.

И Васька, заложив руки за спину, быстро зашагал к воротам.

- Эй, Васька! - крикнул я.

- Чего тебе?

- Куда ты шагаешь?

- Что же - я тебе кричать на весь двор буду? Ты подойди сюда - тогда и скажу.

Видно было, что ему самому очень хотелось поскорей рассказать мне свои дела.

Я подошел.

Васька огляделся кругом и сказал шепотом:

- В тупик иду, к Порфирию...

- Зачем? - спросил я, тоже шепотом.

- Отец велел привести его к нам. Поговорить хочет...

- А ты ему все рассказал?

- Все, только про наш отряд не говорил. Чуть было не сказал, да подумал - ругать будет.

- Ну, а он что?

- Пойдем, по дороге расскажу.

До самого стрелочного поста мы шли с Васькой молча.

Как только я принимался говорить, Васька махал кулаком:

- Молчи!

И только пройдя будку, Васька стал рассказывать. Илья Федорович не сразу поверил Ваське насчет красноармейца. Думал, Васька либо во сне это видел, либо просто заливает.

А Васька не отстает:

- Скажи, что красноармейцу передать? Соберешь ты деповских или не соберешь?

Ну, Илья Федорович, чтобы отвязаться от него, говорит:

- Хорошо, соберу. Только дай мне после работы руки вымыть, видишь, в мазуте все.

Васька подождал, пока отец помоется, и опять за свое:

- Когда же красноармейца звать?

Илья Федорович видит, что Васька не зря болтает, и говорит:

- Да зови хоть сейчас. Только подальше от станции держись да порознь идите, а то и сам влопаешься и его выдашь. А сперва, говорит, сбегай за Леонтием Лаврентьевичем и за Репко, а за Ильей Ивановичем (это моего отца так зовут) я сам зайду.

- А ты уже бегал? - спросил я Ваську.

- У каждого по три раза побывал, все никак дома застать не мог. Насилу добился.

Мы подошли к тупику.

В сумерках товарные вагоны были похожи на черные дома без дверей и окон.

Мы шли по путям, спотыкаясь о каждую шпалу.

Ощупью отыскали лестницу, которая вела на чердак. Васька задрал голову, посмотрел в темнею дыру чердачной двери и сказал:

- Лезь ты, я покараулю.

Я полез по лестнице, держась за перила, уцелевшие только с одной стороны. С площадки заглянул в дверь - на чердаке никого не было видно.

Я позвал шепотом:

- Порфирий...

Никто не откликался из темноты.

- Порфирий! - сказал я громче.

- Чего кричишь? - спросил снизу Васька.

- Его здесь нету, - сказал я, перегибаясь через перила площадки.

- Да ты на чердак войди. Он прячется, наверно, - прошептал Васька.

Я протянул руку вперед и шагнул на чердак. Доски подо мной заскрипели. Я остановился. Постоял немного и шагнул еще раз. Ноги у меня запутались в чем-то колючем, шершавом, - должно быть, в соломе, - я споткнулся и упал лицом вниз. Сам не знаю, как закричал не своим голосом:

- Васька!

Никто не ответил снизу. Только кто-то быстро-быстро зашлепал по шпалам.

Я кое-как добрался до двери и скатился вниз по лестнице.

Васьки не было. Струсил, удрал!

Долго искал я его по всему тупику, бродя от платформы к платформе. Вдруг вижу - над самой дальней засветился огонек. То вспыхнет, то пропадет. То маленький, как точка, то побольше, как глазок фонаря.

Я прислушался - кто-то разговаривает. Голоса будто знакомые. Один хриплый, другой тоненький. Кто же это может быть? Васька! Его голос! А с кем это он разговаривает?

Подхожу ближе - на платформе сидит Порфирий; он свесил ноги и курит. А перед ним на шпалах стоит Васька.

- А ты чего это на чердаке крик поднял? Струсил, что ли? - спросил Васька, когда увидел меня.

- А ты чего лататы задал? От храбрости, что ли?

- Со всяким это бывает, - сказал красноармеец. -И не так еще испугаешься, когда темнота кругом этакая.

- Ну, что же? Пойдешь, Порфирий? - спросил Васька у красноармейца.

- Надо пойти.

Порфирий тяжело спрыгнул с платформы и закряхтел.

- Ну-ка, ребята, подайте мою палку, - сказал он. - На трех ногах скорее доберусь.

И он заковылял за нами по шпалам и рельсам тупика.

На площади перед вокзалом топтался у фонаря верховой. Он был в черной лохматой бурке, из-за плеча торчало дуло винтовки.

Порфирий остановил нас на углу:

- Надо нам врозь идти, а то попадете со мной к чертям в зубы.

- Да ты же дороги не знаешь, - сказал Васька.

- А я вас не упущу. Только если остановит меня патруль, вы уходите.

- Нет, - сказал Васька, - мы тебя не бросим.

- А если вас казаки сгребут заодно со мной, знаете, что за это будет?

- Не маленькие, знаем, - сказал Васька.

- Ну, ладно, сыпьте. А я за вами следом. Только не оглядывайтесь.

Мы с Васькой пошли через площадь. Шагаем и прислушиваемся, идет ли за нами Порфирий.

За спиной у нас залязгала копытами лошадь.

- У, чертова худоба! - крикнул казак и свистнул плеткой.

Неужели заметил Порфирия?

Лошадь затанцевала по булыжнику и притихла.

Нет, не заметил. Все в порядке. Красноармеец, прихрамывая, идет за нами.

У ворот нашего дома мы остановились. Порфирий не разглядел нас в темноте и прошел мимо. Я догнал его и дернул за рукав:

- Сюда!

Васька тихо открыл калитку и заглянул во двор. Во дворе не было ни души.

- Чудаки вы, ребята, - сказал красноармеец, когда калитка захлопнулась за нами. - Темноты испугались, а виселица вам нипочем - с красноармейцем по улице гуляете.

Скрипнула дверь. На крыльцо вышел Илья Федорович.

- Привел, - сказал Васька.

Илья Федорович наклонился к самому лицу Порфирия.

- Красноармеец? - спросил он. - Какого отряда?

- Балахоновского.

- А как же ты отстал?

- В ногу ранили...

- Ивана Капурина в отряде знал?

- Ивана Захарыча? - спросил Порфирий. - Ну, конечно, знал.

Илья Федорович подумал немного и сказал:

- Постой. Кто еще из наших железнодорожников у Балахонова был?.. Шурку Олейникова знаешь?

- Как же не знать! Его на Крутой убили.

- Ну, заходи, - сказал Илья Федорович и пошел к двери.

Мы с Васькой хотели было шагнуть за красноармейцем, но Илья Федорович остановил нас:

- Погоди, ребята. Мы там поговорим немножко, а вы покараульте. Если кто чужой, в дверь стукните.

Мы попробовали спорить, но Илья Федорович только показал нам на крыльцо рукой:

- Тут сиди!

Потом Илья Федорович открыл дверь и пропустил красноармейца.

Мы успели заглянуть в комнату.

Там у стола сидел на табуретке мой отец и перебирал колоду карт. Напротив него сидел Репко, молодой рабочий, слесарь из железнодорожного депо. У окна стоял, поглядывая на двор, Андрей Игнатьевич Чиканов.

- Что они - в карты собрались играть, что ли? - спросил я Ваську, когда мы остались одни.

- А кто их знает, может, и в карты. Тоже умные. Послать послали, а пустить не пускают.

В это время кто-то открыл калитку. Васька пулей метнулся к двери.

- Стой, Васька, - сказал я. - Не стучи. Это Леонтий Лаврентьевич.

Васька перевел дух.

- Фу ты черт, а я думал - офицер какой или казак.

По двору грузно шагал дорожный мастер.

- Здравствуйте, Леонтий Лаврентьевич, - выскочил к нему навстречу Васька. - Мы уже привели красноармейца. У нас сидит.

- А вы что тут в темноте болтаетесь? - спросил Леонтий Лаврентьевич.

- Сторожим, - сказал Васька. - Как бы какой офицер не забрел.

- Ну-ну, смотри в оба.

Леонтий Лаврентьевич похлопал Ваську по спине и пошел в комнату. В комнате громко заговорили, - видно, обрадовались гостю. Потом все опять стало тихо.

Мы с Васькой сидели на крыльце и разглядывали небо: слева - темные тучки, справа - звезды. Было очень скучно. Васька сопел и ерзал на ступеньке.

- Знаешь, Васька, - сказал я, - ты немного покарауль, а я слушать буду. Нечего вдвоем тут сидеть.

- Нет, ты лучше посиди, а я послушаю, - сказал Васька.

- Нет, это неправильно, - сказал я. - Квартира ваша, ты и должен ее караулить...

Ваське нечего было ответить. Он остался на крыльце, а я присел на корточках перед дверью и прилип к замочной скважине.

Говорил Леонтий Лаврентьевич:

- Тебя никто вешать не собирается, Андрей Игнатьевич. Ты дорогу большевикам не чинил. А меня вот каждый день к коменданту тянут: как да чего, да кто с красными ушел? И в депо тоже покоя нет. Над каждым рабочим казак с плеткой стоит. Разве это жизнь? Ну, доведись им отступать, я им всю дорогу перековыряю.

- Перековыряешь! - жалобно говорил Чиканов. - Они тебя живьем из рук не выпустят. Ты и не пикнешь. Видал вон, говорят, в станице качели какие поставлены?..

- Не пугай, - оборвал его Илья Федорович. - Не все такие пугливые, как ты. Вот смотри, перед тобой человек сидит. Большевик, от красноармейской части отстал. Его за каждым углом смерть поджидает. А он ничего - в гости даже ходит, чай пьет.

Все засмеялись.

- Вот что, товарищи, - сказал Порфирий. - Чаю бы неплохо попить, а только время терять нечего. Надо за работу браться. Всех дорожных на ноги поднять - и деповских и путейских. Станицу расшевелить. Чуть подберутся красные ближе, вы и отрежете путь белым. А пока организоваться надо. Верно, товарищ дорожный мастер? Наталью Никифоровну не встречал?

- Нет, не встречал, а разве она здесь?

- Здесь, нужно встретить.

- Постараюсь.

Тут подошел ко мне Васька и потянул меня за рукав.

- Чего тебе?

- Довольно слушать, иди карауль.

- Не мешай.

Васька разозлился и стал силой отталкивать меня от двери. Я так саданул его, что он отлетел в угол сеней и наскочил на ведра. Пустое ведро затарахтело и покатилось по ступенькам вниз.

- Кто там? - крикнул Илья Федорович, открывая дверь.

- Это мы, - сказал я.

- Вы чего тут дом вверх дном переворачиваете, как маленькие? А еще караулить взялись! Кто же тут в коридоре караулит? Пошли на двор! Если еще раз с места сойдете, я вам головы пооткручу.

Мы с Васькой выскочили на крыльцо.

- Вот видишь, сам не послушал и мне не дал, - сказал я, опять усаживаясь на ступеньки. - А теперь у нас в отряде и знать не будут, что делают деповские.

Васька только тяжело вздохнул.

Скоро гости стали расходиться.

Первым ушел Чиканов, последним - Порфирий.

Илья Федорович хотел идти провожать Профирия, но тот остановил его у ворот:

- Я сам дойду. Дорога теперь знакомая.

Глава XIV.

Винтовки

Я сунул второпях ноги в сапоги, стянул с гвоздя рваное пальтишко и шмыгнул на улицу. День был грязный, мелко моросил дождик.

За углом меня догнал Васька. Ни слова не говоря друг другу, мы побежали прямо к Андрею. Было еще рано. Мы потоптались минут десять около зеленого ставня и осторожно постучали. Никто не отозвался. Тогда Васька ткнул в ставень палкой. Щелкнула ржавая задвижка, и ставень приоткрылся. Из окна высунулся Андрей. Белые его волосы торчали во все стороны. Он махнул нам рукой и скрылся. Через минуту дверь скрипнула и отворилась.

Не заходя, Васька таинственно сказал Андрею:

- Пойдем к сараю, мы тебе что расскажем...

- Про отряд?

- Нет, про другое, про отца моего, - сказал Васька.

- И про красноармейца, - сказал я.

Мы присели за сараем у свинушника.

- Вчера у нас собрание было, - зашептал Васька. - Порфирий приходил к нам и деповские. Только ты, смотри, никому, а то... Я тебе только как командиру нашему.

- Про что говорили? - спросил Андрей.

Васька посмотрел на меня:

- Ты рассказывай.

Я рассказал Андрею все, что подслушал за дверью.

Васька только кивал головой и поддакивал, хотя сам вчера ничего не слышал.

- Ну, а потом что? - спросил Андрей.

- А потом нас на улицу выгнали, - сказал Васька. - Почти всю ночь мы сторожили.

- Так, - сказал Андрей. - Значит, они тоже организовались.

Васька буркнул уныло:

- Да, красноармеец только подзадорил нас, а сам деповских организует.

- Ну и пусть организует, - сказал Андрей. - Еще больше народу будет. Нам-то одним, пожалуй, с Деникиным не справиться. А что - об оружии был у них вчера разговор? - спросил Андрей, помолчав. - Будут они его доставать или нет?

- Не слыхал, - сказал я.

- Ну, так мы вперед их достанем, - сказал Андрей. - Они только начинают организацию устраивать, а у нас отряд уже есть. Я вчера без вас еще ребят записал.

- Надежных? - спросил Васька.

- Не хуже тебя.

Андрей вытащил из кармана клочок бумаги величиной с почтовую марку и протянул его мне. Я стал читать:

В. Г. -131/2

Л. Г. - 14

С. Л. - 14

В. А. - 13

- А кто это такие? - спросил я.

- Эх ты, догадаться не можешь! - сказал Андрей. - Ну, Володька Гарбузов, Ленька Гарбузов, Сергей Лобов, Ванька Аксаков.

- Да разве Аксакову тринадцать? - спросил Васька. - Мы же с ним одногодки.

- Верно, что одногодки. На один год разница. Так вот, значит, всего в отряде тринадцать человек. А если и тебя, Васька, считать - четырнадцать.

Васька вскочил и чуть не полез драться.

- Ну, не считай, не считай! - закричал он. - Все равно твой список никуда не годится. Володька Гарбузов еще так-сяк, а вот Ленька да Ванька только ворон ловить будут. Через них попадемся еще.

- Васька дело говорит, - сказал я. - Ни к чему их в отряд записывать. А Сергея и подавно: первый трус.

Андрей попробовал было спорить, но мы с Васькой так напустились на него, что он только руками замахал.

- Не галдите! Вычеркну! Я им ничего еще толком не рассказал. Так только - пощупал.

Он достал карандаш, послюнявил его и вычеркнул из своего списка всех, кроме Володьки Гарбузова.

- Ну, значит, ты одиннадцатый будешь, - сказал он Ваське.

- Нет, не одиннадцатый! - закричал Васька. - Я первый в отряд записался.

- Ладно, не маши кулаками, - сказал Андрей. - Сегодня же, ребята, за дело возьмемся.

- Какое дело? - спросил я.

- За винтовками пойдем.

- Без Порфирия, да? - опять закричал Васька.

- Потише, ты, первый! - прикрикнул на него Андрей. - Сперва мы винтовки достанем, а потом и Порфирию расскажем. Что ты думаешь, Порфирий не обрадуется? Ему ведь для деповских тоже винтовки нужны.

- А где же они у тебя лежат, винтовки? - спросил Васька.

- В комендантской комнате. Оружие хорошее, совсем новенькое, как на складе, промасленное.

- Да как же мы его брать будем?

- Очень просто, - сказал Андрей. - Окно комендантской выходит на улицу, сбоку сад. Отомкнем дверь, откроем окно, а через сад не только винтовки, а и целую лошадь увести можно. Понял? Как только стемнеет, пойдем.

- Да как же так в комендантскую? - забормотал Васька. - А комендант?

- Комендант с офицерами каждый день у начальника в карты играет и пьянствует. Я уже несколько дней присматриваюсь. Никого по вечерам в комендантской нет.

В тот же день под вечер мы с Андреем принялись за работу. Обшарили все сундуки и коробки у себя в квартире, перерыли чердаки и сараи. Мы собирали дверные ключи, маленькие, большие, круглые, плоские, вязали их на шершавую шпагатную веревочку, а некоторые пилили напильником.

Подобрав целую связку ключей, мы побежали искать ребят. Отыскали Мишку Архоника, Ивана Васильевича, Гаврика, Володьку Гарбузова и Ваську. Собралось нас всего семь человек. Мы разделились на две партии. В одной - Андрей, я и Васька, в другой - остальные. Всю дорогу Андрей объяснял нам свой план действий.

Мы шли по узкой грязной улице, которая вела к вокзалу. На стрелках только что зажгли керосиновые лампы в беккеровских фонарях.

У вокзального подъезда мы остановились. Справа от подъезда был забор и сад с голыми деревьями, слева - дом начальника станции. А прямо перед подъездом, посреди площадки, вымощенной круглым булыжником, стоял керосино-калильный фонарь. Фонарь никогда не зажигали, а сегодня, как назло, он горел вовсю - хоть иголки собирай.

Мимо нас прошли два человека и скрылись за углом.

Андрей потянул нас в темноту, за выступ подъезда, и сказал:

- Во-первых, надо фонарь во что бы то ни стало потушить. Во-вторых, расставить по углам дома начальника часовых. А кроме того, найти в саду место, чтобы винтовки прятать. Если кого чужого заметите, свистните тихонько. Главное - не трусь и смотри в оба! Зато у каждого из нас по новой винтовке будет. - И Андрей причмокнул губами.

- Фонарь подождем тушить. А то еще проморгаем, как офицеры и комендант к начальнику станции пойдут, - сказал Иван Васильевич.

- Нет, надо потушить, - сказал Васька. - Пусть впотьмах пьянствовать идут. Может, носы себе посворотят. А у дверей я еще палку пристрою. Они на палку в темноте наткнутся, а она их по лбу как трахнет...

- Дурак ты, - сказал Андрей. - Так они сразу догадаются, что дело неладное. А насчет фонаря Иван Васильевич прав. Мы сперва пропустим их, они налимонятся, а мы тогда камнем фонарь и кокнем.

- Камнем не надо - звон будет. Я так потушу, - сказал Иван Васильевич.

Пока фонарь еще не потушили, я и Гаврик пробрались в сад искать место, где можно было бы складывать винтовки.

- А вдруг никакой выпивки у начальника не будет? Или комендант к нему не пойдет? Что нам тогда делать? - тихо спросил меня Гаврик.

- Андрей, наверно, что-нибудь придумает, - ответил я.

В дальнем темном углу сада мы нашли небольшую длинную канавку.

- Сюда и будем складывать, - решили мы. - Пойдем, Андрею скажем.

И мы побежали назад.

Ребята стояли на старом месте, за выступом.

- Нашли? - спросил нас Андрей.

- Нашли. Канавка там у забора есть, самая подходящая.

- Ну, ладно. Стойте теперь смирно.

В доме начальника станции было по-прежнему темно и тихо.

"А что, если выпивки и в самом деле не будет? Если Андрей ошибся?" - подумал я.

В эту минуту окно у начальника станции осветилось.

- Вот сейчас они начнут собираться, - сказал Андрей.

Но никто не шел. Стоять было скучно и холодно. Один за другим мы стали выползать из своей засады.

Я и Иван Васильевич подкрались к дому начальника и заглянули в окно. В глубине комнаты стоял накрытый стол. Он был заставлен тарелками, бутылками, закусками. Высокие рюмки на тонких ножках выстроились, как часовые.

Вдруг откуда-то раздался резкий свист. Одним духом перемахнули мы через площадку и бросились к выступу.

- Кто свистел? - спросил Иван Васильевич ребят, которые жались к стенке.

- Я, - сказал Володька Гарбузов. - Показалось, идет кто-то.

- Показалось! Ты сперва слушай, а потом панику наводи, - сказал Андрей.

- Ладно, панику! - пробормотал Володька и побрел к саду.

Но через минуту он снова шарахнулся к выступу и придушенным голосом сказал:

- Ребята, в самом деле шагает кто-то!

Мы долго прислушивались и всматривались в темноту. Но никаких шагов не услышали.

На вокзале, в саду и на площадке - по-прежнему ни души. Только фонарь, поскрипывая, мерно раскачивался на ветру.

Андрей злобно сплюнул.

- Требуха ты трусливая, - сказал он Володьке. - Тебе бы дома на печке сидеть, а не за оружием ходить. Знал бы, так ни за что бы не взял тебя. Ты все дело нам завалишь.

Долго мы топтались на площадке, заглядывали в окна начальника станции, в здание вокзала.

Нигде никого.

Вдруг в подъезде зазвякали шпоры и прокатился звонкий смех.

- Идут, - тихо сказал Андрей и схватил за руку Ваську. - Тш...

По ступенькам сходили комендант, начальник станции и пухлый низенький человек в военном мундире с широкими погонами. Об руку с ним, прикрывая его полями шляпы, как зонтиком, шла высокая дама. Рядом с нею шла другая - издали она казалась совсем молоденькой, почти девочкой. Шли они все медленно, вразвалку и громко смеялись. Больше всех смеялась высокая дама. Пухлый офицер прижимал локтем маузер в деревянной кобуре и гоготал, как гусь.

- Это новый командир бронепоезда, - прошептал Гаврик.

Андрей зажал ему рот.

Сзади всех шел начальник станции. Он растопыривал руки и говорил в затылок пухлому офицеру:

- Верно ли, ваше высокоблагородие, что красные с Белой Глины ушли и целую бригаду потеряли?

- А вы что думали, наши сводки врут? - ответил ему офицер. - А впрочем, не стоит сегодня говорить о фронтовых делах. У меня от них и днем и ночью голова лопается. Расскажите лучше нам, Клавдия Николаевна, как вы проводили время в Новочеркасске. Повеселились, должно быть, вовсю?

Высокая дама заколыхала полями шляпы.

- Ах, что вы, Иван Иванович, в наше время какое веселье? Дворянское собрание занято под лазарет, все мои друзья на фронте.

- Опять фронт! - простонал пухлый офицер и поднял руки. - Пощадите хоть вы, Клавдия Николаевна! Сегодня я хочу забвенья и вина.

Наконец вся компания ввалилась в дом начальника станции.

- Ну, шевелись, ребята, - сказал Андрей. - В комендантскую я с собой Володьку заберу, чтобы он тут зря не свистел. Мишка и Васька пусть у начальникова дома сторожат. А остальные будут принимать оружие. Ну, Иван Васильевич, туши фонарь.

Иван Васильевич скинул пальто и, обхватывая коленями деревянный столб, стал карабкаться. Добравшись доверху, он уцепился одной рукой за обод фонаря, а другой дернул проволочный рычажок. Огонь потух, только сетка фонаря долго еще светилась в темноте, как уголек. Потом стало совсем темно. Только на небе сквозь тучи просвечивали редкие звезды.

Андрей и Володька вошли в вокзал. Мы заняли свои места.

Прошло долгих пять минут. Слышно было, как Андрей с Володькой у дверей комендантской подбирают ключи.

Холодный, промозглый ветер забирался нам в рукава и за шиворот.

- Что же они, черти, возятся так долго? - хрипло прошептал Иван Васильевич.

В это время у начальника с треском распахнулось окно,

С вином мы родились,

С вином мы помрем...

- Налей-ей-ей, нале... е... й... - прогудел чей-то голос.

Кто-то выплеснул на землю не то вино, не то воду, и окно снова захлопнулось.

Прошло еще минут десять, ноги у нас затекли и стали как деревянные.

Андрей и Володька все еще возились у двери.

Наконец замок щелкнул, дверь скрипнула и подалась. Мы услышали, как Андрей и Володька вошли в комендантскую и заперли дверь изнутри. Потом Андрей подошел к широкому двустворчатому окну, осторожно открыл его и высунулся на улицу.

- Все на местах? - тихо спросил он, наклоняясь к нам.

- На местах. Подавай, - едва слышно ответил я, вглядываясь в глубь комнаты.

Андрей чиркнул спичкой. В углу в большой деревянной пирамиде, в выдолбленных гнездах, стояли рядышком новенькие винтовки. Тут же на стене висели наганы.

Андрей выставил через окно первую пару винтовок. Я передал их Ивану Васильевичу, Иван Васильевич Гаврику, а Гаврик снес их в канаву, которую мы с ним нашли в саду.

Так переправили в канаву три пары винтовок.

Вдруг в комендантской что-то с грохотом упало. Гулкое эхо прошло по пустому вокзалу.

Мы замерли.

Минута... Еще минута...

Кругом тихо. Васька и Мишка не свистят. Значит, в квартире начальника станции никто ничего не услышал.

Мы снова принялись за работу. Андрей передал мне еще две пары винтовок и громким шепотом сказал Володьке:

- Довольно винтовок, наганы подавай.

К окну подошел Иван Васильевич.

- Андрей, слушай, Андрей, - позвал он тихо.

- Ну что?

- Еще одной винтовки не хватает. Ты на Семена не взял. Поищи, может, найдешь...

- Верно, про Семена забыли... Бери пока наганы. А винтовку я сейчас еще достану, - прошептал Андрей и передал нам один за другим семь шпалеров в кожаных кобурах с жесткими ремнями. Потом выставил нам еще одну винтовку и сказал:

- Довольно теперь. Лезем.

Первый с подоконника прыгнул Андрей, за ним Володька.

Андрей притворил с наружной стороны окно и тихонько свистнул. От дома начальника отделились две фигуры и побежали к нам.

Опять все в сборе.

Мы прокрались в сад и быстро расхватали все винтовки и наганы. Осторожно, от дерева к дереву, пробрались мы через сад и вышли на улицу.

Прохожих не было. Мы крались под заборами: пригнувшись к самой земле, перебегали через дорогу.

Наконец дошли до нашего дома. Я открыл калитку и заглянул во двор. Наши уже спали - окна были темные.

Тихо открыли мы дверь Васькиного сарая. Вошли и заперлись. Андрей зажигал спичку за спичкой и светил нам, а мы прятали винтовки под солому у задней стены. Наганы засовывали под черепицу на крыше.

- Ну, вот и кончили, - тяжело вздохнул Мишка. - Упарился совсем.

- Ты вот меня тронь, - сказал Иван Васильевич. - Смотри, как меня в пот ударило.

- Ничего, высохнешь, - сказал Андрей.

Мы еще долго сидели в сарае и разговаривали шепотом.

- Что это у вас в комендантской загремело? - спросил Васька Андрея.

- А это Володька сразу две пары винтовок хватил, да и полетел вместе с ними, - сказал Андрей.

- Мушкой чуть голову себе не пробил, - сказал Володька.

На следующий день с самого раннего утра все мы собрались в нашем арсенале. Мишка Архоник, красный и потный, надрывался, выворачивая деревянный пол в сарае.

- Работенка попалась на совесть, - сказал он, поддевая ломом доски.

- Да на совесть! Весь наш сарай разворотил, - заскулил Васька. - Что мне теперь будет, если узнают?

- Ну, если узнают, тогда уж все вместе с тобой поплачем, - сказал Андрей и с треском выворотил последнюю доску.

Когда пол был поднят, я, Гаврик и Володька взяли лопаты и стали рыть яму. Рыли с трудом Земля под сараем была тяжелая, мокрая, глинистая, перемешанная с камнем.

- Тут до следующего утра провозишься и на вершок не выроешь, - сказал Володька очищая от зеленоватой липкой земли свою лопату. - Да и разве можно в такой сырости винтовки держать? Ведь они же все поржавеют.

- А мы их не в землю положим. Мы их в ящичек, - сказал Иван Васильевич, выковыривая ломом из земли обломки кирпича. - Мы их в гробик такой уложим. Пойдем, Андрей, плотничать.

Он передал Мишке Архонику лом, а сам ушел с Андреем и Васькой в соседний сарай делать ящик для винтовок.

Мы продолжали рыть яму. Отдыхали по очереди, - вернее, не отдыхали, а стояли на часах у дверей сарая.

Яма была уже почти готова.

Мишка кряхтя, откалывал ломом огромные земляные глыбы Мы с Гавриком едва успевали их выгребать.

Скоро в сарай вошли Андрей, Иван Васильевич и Васька. Они тащили ящик, сколоченный из грязных, необструганных досок. Гаврик выбросил еще несколько лопат земли и молча вылез из ямы. Мы осторожно разворотили огромную кучу соломы, наваленную у задней стены, вытащили оттуда винтовки и уложили их в ящик.

- Эх, вот Порфирий рад будет! Вот похвалит! "Ну и ребята!" - скажет, - повторял Васька, похлопывая рукой по крышке гробика.

Андрей молча вытащил из кармана пару гвоздиков и молоток и легонько заколотил крышку.

- Прямо, будто человека хороним, - сказал Володька Гарбузов.

Все вместе мы подняли ящик, нагруженный винтовками, и опустили в яму. Потом засыпали землей и сверху настелили дощатый пол. Васькин сарай был опять в порядке.

- Ну, теперь мы с Гришкой и с Васькой к Порфирию, - сказал Андрей.

- Айда! - крикнул Васька и захлопнул дверь сарая.

Мы полезли на сеновал. Там было душно от сырого, прогнившего сена. Андрей не сразу переступил порог. Он потоптался на площадке, заглянул внутрь и только потом шагнул.

В углу, сгорбившись, сидел Порфирий. Но он был совсем не похож на Порфирия. На нем было помятое и пропитанное мазутом брезентовое пальто с оттопыренным капюшоном сзади, а на голове потрепанный рыжий картуз с облупившимся лаковым козырьком.

Теперь Порфирий был похож не то на лесного объездчика, не то на станичного атаманского кучера.

- Вы чего это так оделись? - спросил испуганно Васька.

- А что? Нехорошо?

- В красноармейском-то вам было лучше, - сказал Васька

- Может, и лучше, только в этом спокойнее. Балахончик этот мне Леонтий Лаврентьевич напрокат дал. - Носи, говорит, до прихода красных, да только потом не забудь вернуть. Ну, а у вас ребята, как дела?

- Винтовки! - бухнул Васька и захлебнулся.

- Что? - Порфирий даже привстал.

- Винтовки мы достали. У коменданта из-под самого носа сперли.

- Что он мелет? - повернулся Порфирий к Андрею.

Андрей толкнул Ваську плечом:

- Ты всегда заскакиваешь. Без тебя толком рассказали бы.

- Да что у вас там случилось?

Андрей наклонился к Порфирию и стал рассказывать, что было вчера. Он говорил шепотом, но иногда срывался и переходил на полный голос, хриплый и взволнованный.

Порфирий хмурился и тер подбородок. Только когда Андрей рассказывал, как мы тушили на площади фонарь, лицо Порфирия разгладилось. Он тихо засмеялся и выругался, но потом стал еще мрачнее.

Когда Андрей кончил, Порфирий долго сидел, опустив голову, точно с этой минуты и смотреть на нас не хотел. Мы поняли, что натворили неладное. Васька мигал глазами, будто собирался плакать, а мы с Андреем растерянно стояли посреди чердака и не знали, куда приткнуться.

Наш красноармеец, которого мы сами нашли и за которого готовы были пойти в огонь и в воду, сидел теперь как чужой, не глядя на нас. Да и с виду он был совсем чужой - в этом грязном брезенте и надвинутом на брови картузе.

Наконец он заговорил:

- Не туда вы, ребята, залезли. Не дело это, а баловство. Вы думаете, так это и пройдет? Нет, братцы, будет вам за это. А не вам - так другим попадет. Думаете, вас не выследили? Да небось уже за вами на квартиру пошли.

- Не пошли, - сказал Андрей. - Ты, видно, думаешь, Порфирий, что мы совсем дураки, да? Нет, мы чисто дело обделали. На каждом углу часового поставили. А винтовки так схоронили, что никакой черт не отыщет. Пускай весь поселок снесут, а до винтовок не докопаются.

Андрей опять поглядел на нас героем.

Но Порфирий сразу осадил его:

- Напрасно, парень, думаешь о себе много. Это ты верно сказал, что поселок снесут. Возьмут теперь в оборот рабочих. Ваших же, деповских. А кого и к стенке... Эх ты, гайдамак... Ну, ступайте теперь по домам да помалкивайте.

Андрей хотел было что-то ответить, но махнул рукой и пошел к дверям. Мы за ним.

Когда мы сползли с лестницы, Васька тихо сказал:

- Уж, наверно, нашли винтовки. Повесят теперь отца.

Он заплакал и побежал вперед.

- Васька! Вася! Куда ты? - растерянно закричал Андрей и кинулся за ним.

У будки стрелочника он догнал его и крепко схватил за плечи. Васька весь дергался и не мог выговорить ни слова.

- Брось, Вася, - сказал Андрей решительно. - Ежели возьмут твоего отца, я сам тогда явлюсь к коменданту и скажу: я это сделал.

Глава XV.

На осадном положении

Дня через два весь поселок знал о том, что из комендантской исчезли винтовки. На всех углах расставили постовых. Со станицы прискакала казачья сотня. Казаки оцепили станцию и поселок.

На заборах появились приказы:

"Объявляются станица и железнодорожный поселок на осадном положении. Появившихся на улице после шести часов вечера немедленно задерживать и отправлять к коменданту и атаману станицы.

Комендант станции Глухов.

Атаман станицы Конорезов".

Был холодный и светлый день.

Я болтался во дворе и поджидал Ваську. Мы с ним каждый день носили в мастерские завтрак отцам. В руках у меня был красный узелок с хлебом, салом и несколькими кусками сахара.

Васька не шел. Уже в депо гудок прогудел, а мы еще не выбрались. Я подошел к Васькиной квартире и постучал.

- Сейчас! - крикнул Васька и выскочил с зеленым маленьким сундучком в руках. Васька всегда носил в нем отцу завтрак.

- Что ты, как мямля какая, возишься? Вечно тебя ждать приходится, - сказал я Ваське. -Шевелись скорее! Опоздаем!

Васька промолчал. Мы побежали бегом через станцию, мимо железнодорожной больницы. Навстречу нам по шоссе галопом пронеслось человек пятнадцать верховых. Направлялись они к станции.

- Куда их понесло чертей? - тихо сказал Васька.

Мы посмотрели им вслед и перебежали на ту сторону железнодорожного полотна к депо.

Тяжело захлопнулась за нами плотная большая дверь вагонных мастерских.

Все рабочие сидели у своих станков и ящиков с инструментами и ели.

Мы прошли по узкой дорожке в конец мастерской, к большому окну с решеткой.

Там возле слесарных тисков стоял Илья Федорович. Напротив него сидели на ящиках Леонтий Лаврентьевич и мой отец. А кругом на старых рессорах, на ржавых буксах и на шпалах примостилось несколько мастеровых. Толстый парень в грязной тужурке, опрокинув бутылку в рот, тянул из нее молоко. Его сосед, старичок со впалыми щеками, держал между колен чугунок и хлебал жидкую бурду.

Леонтий Лаврентьевич что-то рассказывал, а все слушали.

Вдруг мой отец заметил нас с Васькой.

- Ну, что же вы рты разинули? - сказал он нам. - Выкладывайте, что принесли.

Мы подошли поближе. Васька протянул зеленый сундучок, а я - узелок с завтраком. Мой отец и Илья Федорович, не глядя на нас, принялись за еду. А мы с Васькой сели на буферные тарелки. Они были забиты осью в землю и служили в мастерской стульями.

Рядом стоял ящик с гайками.

От нечего делать мы перебирали гайки, откладвая маленькую к маленькой, большую к большой, и слушали, о чем разговаривают мастеровые.

- Кругом обыски идут. Вчера ночью у Репко весь дом перетряхнули. Все винтовки ищут.

Мы с Васькой переглянулись.

В это время кто-то тяжело стукнул в дверь. Потом дверь заскрипела, и в депо вошли офицеры: тот пухлый - командир бронепоезда - и комендант станции.

Командир сделал несколько шагов вперед, вобрал голову в плечи и гаркнул:

- Смирно!

Рабочие замолчали, но никто не сдвинулся с места.

Командир звякнул шпорой и начал речь:

- Объяснять причины своего прихода я не намерен. Но, между прочим, кое о чем скажу. Мы допустили вас к работе для того, чтобы вы честно трудились. В нашей свободной и без того истерзанной большевиками стране бунтовать не полагается. Вы недовольны? Вы хотите нанести нам удар в спину? Но это вам не пройдет. Мы расстреляем всех, кто вздумает поднять руку против нас. Я проучу вас, мерзавцев! Вы у меня ласковыми голубками станете. Если мне сейчас же не выдадут тех, кто украл винтовки, я вас всех перебью здесь же. Как собак! Весь поселок с землей сравняю!

На лбу у офицера надулась жила. Он достал беленький платочек и вытер лоб.

- Я спрашиваю вас: кто украл винтовки? Что вы молчите, как бессловесная скотина? Говорите, а то я отсчитаю каждого десятого и...

Командир бросил на пол окурок и затоптал его.

- Ты арестован, - ткнул он пальцем в грудь первого попавшегося мастерового.

- Убери руки, не тронь, - спокойно отстранил командира рабочий.

- Хам! - пронзительно закричал командир. - Говори, где винтовки?

И он с размаху ударил мастерового белой перчаткой по глазам.

- За что бьешь, гад полосатый? Я ничего не знаю, - хрипло крикнул рабочий.

- Знаешь, сволочь! Комендант, взять его!

К рабочему подскочил комендант, схватил его за ворот рубашки и поволок к двери.

- Бей живоглотов! - закричал кто-то. Я узнал голос Ильи Федоровича.

Над головой командира пролетел железный обрубок и тяжело ударился о стену. Комендант выпустил мастерового.

- Ни с места, стрелять буду! - прохрипел командир бронепоезда и выхватил из кобуры маузер.

Толпа двинулась на него стеной. В воздухе засвистели гайки, ключи, обрезки железа. Командир поднял маузер и выстрелил прямо в середину толпы. Один рабочий вдруг качнулся, будто кланяясь, и повалился вперед. Я сразу даже не понял, что с ним случилось. Видел только, как он уткнулся седоватой головой в засыпанную опилками землю. Рабочие расступились. Командир бронепоезда и комендант круто повернулись и быстрым шагом вышли из депо.

Илья Федорович бросился к упавшему рабочему, нагнулся над ним и приподнял его голову.

- Смотри, да это Леонтий Лаврентьевич! - крикнул Васька.

- Кончен, - сказал Илья Федорович и побелел, как мертвый.

Он разогнул спину и посмотрел вслед офицерам:

- Ну, держись теперь! Припомнится!

Все стояли вокруг Ильи Федоровича и смотрели на его перекосившееся от гнева лицо.

- Ну что ж, - сказал Илья Федорович, - молодцы те, кто винтовки взял. Так и надо.

Глава XVI.

Незарытая могила

Гудок надрывался, голосил. Струя белого пара билась в воздухе над длинным железнодорожным депо. Но мастеровые в этот день на работу не вышли.

Они проходили мимо депо и сворачивали на вторую линию поселка, к дому, где жил Леонтий Лаврентьевич.

Вся улица у низенького домика, крытого старой соломой, была набита мастеровыми, поселковыми и станичниками.

Я, Андрей и Васька протиснулись за Ильей Федоровичем во двор.

Илья Федорович держал обеими руками большой металлический венок, который деповские сделали в мастерских. Жестяные листья венка дрожали и звенели.

Толпа расступилась, и мы прошли в комнату. Леонтий Лаврентьевич лежал в некрашеном гробу, наспех сколоченном мастеровыми. Его крутой подбородок и впалые щеки обросли белой щетиной, грудь была плоская, как доска.

Мы постояли молча несколько минут. Потом Илья Федорович положил в ноги покойнику венок, поправил складки на простыне и негромко сказал:

- Ну, взяли.

Четыре крепких молодых парня перекинули через плечи белые полотенца, подняли с табуретов гроб и понесли. Следом двинулась толпа. Две женщины вели жену Леонтия Лаврентьевича. Она всхлипывала и вытирала слезы платком, свернутым в комочек.

Впереди шел Илья Федорович и нес на голове крышку от гроба.

Вместе со всеми мастеровыми весь наш отряд шагал за гробом. Вдруг Васька толкнул меня локтем и тихо сказал:

- Вон Порфирий!

Я вытянул шею. Рядом с моим отцом шел Порфирий в своем брезентовом плаще с капюшоном и что-то шептал отцу на ухо.

Ворота кладбища были широко открыты.

Гроб пронесли по узенькой тропинке между старыми, покосившимися вправо и влево крестами и поставили у неглубокой ямы.

Илья Федорович стал на кучу земли у самой ямы и, глядя себе под ноги, медленно заговорил:

- Товарищи, белые убили нашего мастерового...

Больше он не сказал ни слова и заплакал. Тогда из толпы вышел Порфирий. Он взобрался на соседнюю могилу и спокойно начал:

- Братья казаки и мастеровые! Бьют нас офицеры, вешают шкуринцы, расстреливают дроздовцы. За что погиб человек? Разве он преступление какое совершил? Товарищи, если мы молчать будем...

В это время за оградой послышался дробный топот, и в ворота кладбища влетели конные казаки. Они скакали через насыпи и ограды прямо к открытой могиле. Тут они врезались в толпу и стали направо и налево стегать нагайками с размаху по чему попало - по плечам, по спинам, по лицам.

Все бросились бежать.

Андрей, Васька и я пустились напрямик через выгон в поселок

На бегу Васька хватал куски желтой глинистой земли и. не оборачиваясь, швырял через плечо.

Вдруг сзади на кладбище послышался треск досок. Я оглянулся. Это лошади раздавили гроб.

Когда мы с Васькой были уже дома, прибежали Илья Федорович и мой отец. Илья Федорович стер рукавом кровь, сочившуюся из рассеченной губы, и чуть слышно сказал:

- Ну, Леонтия теперь никто не забудет. Памятник ему нынче казаки поставили.

Глава XVII.

Сапоги под расписку

Дня через три-четыре после похорон Леонтия Лаврентьевича Андрей поздно засиделся у нас и остался ночевать.

Вечером я, Васька и Андрей примостились на крыльце и разглядывали на небе звезды. Мы высматривали Большую Медведицу. Андрей, вытянув руку, показывал на небе ковш, но я, как ни старался, не мог его разглядеть. Тогда Андрей взял мою руку и стал водить ею по воздуху.

- Вот дерево - видишь? Сбоку труба - видишь! Так ты смотри между деревом и трубой. Ну вот. Теперь веди руку вверх. Видишь?

Я молчал.

- Видишь ковш? - снова спросил Андрей.

- Ничего, Андрюша, не вижу.

Андрей разозлился и опять ткнул моим пальцем вверх. В это время калитка скрипнула, и во двор, осторожно ступая, вошел какой-то парень. Он остановился посреди двора и тихо позвал:

- Гришка... Андрей...

- Сенька!.. - так и задохнулся Андрей и вскочил на ноги. - Откуда?

- От наших, через фронт ходил, - сказал Сенька.

Мы даже рты разинули.

- А мы думали, тебя убили давно, - сказал Васька.

- Нет, жив покуда.

- А отца нашел? - спросил Андрей.

- Нашел. В Курсавке он.

- А у нас тут что делается! - громко зашептал Васька. - Делов целые горы. Идем за погреб, там разговаривать будем.

Мы пошли за погреб. Васька все время забегал вперед, ощупывал Сенькины карманы, отворачивал полы его пиджака.

- Да что ты меня рассматриваешь, словно куклу фарфоровую?

- Тоже, загордился! Посмотреть нельзя? Да? - сказал Васька.

- Да чего ты ищешь-то?

- Маузер смотрю или бомбы там...

- Ну, смотри, смотри, - басом сказал Семен. - Все равно - ничего не видно. Темнота, хоть глаз коли.

Мы уселись на скамеечке. Андрей чиркнул спичкой. Пока она горела, мы рассматривали Семена.

Семен стал как будто больше и шире в плечах. Лицо у него погрубело и обветрилось. Он был в пиджаке, сшитом из солдатской шинели, в ватных штанах и здоровенных красноармейских сапогах.

- Ты где же сапоги такие достал?

- Выдали. В Красной Армии.

- Как выдали? - удивился Андрей.

- Да так! Под расписку. Покуда сношу.

Семен вытащил из кармана красноармейскую махорку. Мы закурили.

- Махорку тебе тоже в Красной Армии выдали? - спросил я.

- И махорку. Там всем красноармейцам по две пачки дают.

- Да ты разве красноармеец?

- Мы вместе с отцом служили. Я, брат, и на броневике был.

- На броневике?

- Ну да.

- Да говори толком, по порядку все, - не утерпел я.

Сенька уселся на камне поудобнее, откинул полы пиджака и стал рассказывать:

- Помните, вы меня на станции встретили? Казаки меня тогда сцапали и домой потащили. Ну вот, поколесил я с ними по всему поселку... А потом, нечего делать, домой привел. Мать плачет. Надька, Катька пищат. А казаки меня лупят. Вот пощупай.

Мы все по очереди пощупали длинный рубец над ухом у Сеньки.

- Ну, а потом что было? - спросил Васька.

- А потом перестали бить. Перевернули весь дом вверх дном и ушли. Ну, я и решил. Дай, думаю, я вам покажу - к отцу уйду. И ушел. Сперва вышел на Бондаренкову будку, потом свернул влево. По балке шел. Ночевал у путевого сторожа. Так, мол, и так, говорю, дядя, пусти ночевать. Он пустил. А сам всю ночь посматривал, сплю я или не сплю. А мне что ж? Я спал по совести. Утром он у меня спрашивает: чей да как, да куда идешь? Иду, говорю, к своему отцу. Отец мой тоже путевой сторож, как ты, только служит он за Курсавкой, на четыреста тридцать четвертой версте. А я, говорю, учился в Невинке и вот теперь домой попасть хочу, потому что с голоду сдыхаю. Он меня верст шесть сам проводил. Прошли вместе будочные посты, а дальше я один пошел.

- И никто тебя не зацапал? - спросил я.

- Нет. Я, брат, теперь дорогу знаю. Так вот, пришел я в Курсавку и первым долгом на станции на отца своего наткнулся. А он, как увидел меня, даже руками замахал.

"Сенька, - говорит, - как же это так? Ты, кажется, дома оставался, а теперь здесь стоишь перед моими глазами".

"Оставаться-то оставался, - говорю я, - да только теперь нельзя дома оставаться. Разоряют наших всех, убивают почем зря".

Отец повел меня к себе, а по дороге все расспрашивает про Невинку, про домашних, про мастерские. А я смотрю на него, ребята, и все думаю: "Вот кабы он меня в красноармейцы определил!" Отец мой, видно, догадался. "Так ты что ж, - говорит, - в красноармейцы записываться пришел?" - "Ну да", - говорю я. Он так и покатился со смеху. А я смотрю, как у него тиликаются на поясе две бомбы металлические, и соображаю: "Были бы у меня в руках такие штучки, когда казаки пьяные меня по голове стукали, я б их с потрохами перемешал". У отца моего, ребята, карабин новенький и наган в кобуре.

Ну, вот. Дошли мы с отцом до водокачки, смотрю - дядя Саббутин идет.

"Эй, ты, - говорит Саббутин, - откуда такой мазаный?"

"Из дому", - говорю.

"А дом, - говорит, - как поживает?"

"Ничего, держится".

"Ну, а как там Андрей?" - спрашивает.

Андрей даже подпрыгнул.

- Про меня спрашивал? - крикнул он.

- Про тебя, - сказал Семен.

- А про меня спрашивал? - спросил я.

- И про тебя спрашивал.

- А еще про кого? - спросил Васька.

- А больше, кажется, ни про кого. Нет, вру, про инженера еще нашего спрашивал.

- Это про Ивана Васильевича? - сказал Андрей.

- Да. Про Ваньку.

- Какой же он, дядя Саббутин! Про меня и позабыл, - грустно сказал Васька. - А ведь я с ним сколько раз разговаривал! Сколько раз у него был!

Но Сенька уже давно не слушал его и рассказывал дальше.

- Саббутин похвалил меня. "Молодец, - говорит, - фронт перешел. Я тебя в красноармейцы запишу. Только, - говорит, - если поймают тебя белые - наверняка повесят".

- А говорил он, когда сюда красные придут? - тихо спросил Андрей.

- Как подкрепление подступит, так и придут. Наши, деповские, все там на броневике "Коммунист". Видели, как "Победу" здорово отделали? Это ее дядя Саббутин долбанул, - сказал Сенька.

- А ты почем знаешь? - недоверчиво спросил Андрей.

- Очередько говорил.

- Это наш, деповский, Очередько?

- Ну да, он ведь тоже от белых ушел. А Сорокин, сволочь, всю армию продал.

- Какой Сорокин?- спросил Андрей.

- Да разве вы не слыхали? - сказал Сенька. - Командующий-то армией. Такое было, такое было! Все в бой рвались, а он все отступать. Измена такая вышла тут. Ну да теперь уж все уладилось.

- А ты чего же сейчас вернулся? - спросил я.

- Отец послал. Говорит, нельзя мать и девчонок одних оставлять.

- А у нас Леонтия Лаврентьевича казаки в депо убили, - сказал я.

- Ну! - крикнул Сенька. - Убили? Дорожного мастера?

- Дорожного мастера. Гроб казачьи лошади копытами раздавили. И гроб раздавили, и крышку. На кладбище митинг разогнали. Обыски теперь все устраивают.

- А мы винтовки достали, - перебил меня Васька. - У коменданта украли. Стащили через окно... И тебе одну оставили.

- Небось самую дрянную оставили, а все хорошие сами разобрали?

- Тебе самую лучшую! - сказал Андрей. - Только нам за них здорово от Порфирия досталось, но зато у нас теперь новенькие винтовки есть. Хоть сейчас в бой.

- А кто это такой Порфирий? - спросил Сенька.

- Красноармеец. Я его в тупике нашел. Настоящий красноармеец! Он тут рабочих агитирует, - сказал Васька.

- Вот бы повидать его!

- Увидишь завтра. Мы тебя поведем к нему. Он на чердаке живет.

- Да подожди ты, Васька, - сказал Андрей. - Мы самого главного еще Сеньке не рассказали. У нас, брат, отряд свой есть, и ты в нем состоишь.

- Какой отряд? - спросил Сенька.

- Боевой, - сказал Андрей. - У меня и список есть, и протокол собрания. Там все ребята уже расписались, твоей только подписи нет. Идем ко мне - покажу.

- Нельзя ночью ходить! - закричал Васька. - До шести часов только ходить можно.

- Ну и ладно, ходи до шести часов, а мы вот сейчас пойдем.

Андрей, Сенька и я двинулись к воротам.

У ворот нас догнал Васька.

- И я тоже с вами, - запыхавшись, сказал он.

Мы стали осторожно пробираться закоулками по мерзлым кочкам. Тускло светили звезды. Было совсем тихо. Даже собаки не лаяли. Только Семен поскрипывал на ходу красноармейскими сапогами.

Мы подошли к дому Андрея. Андрей просунул руку в щель около двери и изнутри отодвинул задвижку. Через темный коридор мы вошли в комнату. Андрей зажег коптилку.

Комната была маленькая, с низким потолком. У окна стоял стул, у стены железная кровать, в углу около двери сундук.

Андрей отодвинул сундук и достал маленький железный коробок.

Из коробка он вытащил два клочка бумаги.

- На, читай, - протянул он их Семену.

Семен взял бумажки, посмотрел, повертел и отдал обратно Андрею.

- Это что же такое?

- Это отряд наш. Список. А чтобы нельзя было понять, что тут написано, мы только буквы ставили "В. К." - это Васька, "Г. М." - это Гришка, "Г. Д." - Гаврик, а вот ты - "С. В.". Распишись вот здесь, сбоку.

Андрей подал Семену огрызок карандаша. Сенька выдавил "С. В." и к букве "В" приделал какой-то крючочек.

- Ну, - сказал Андрей, - теперь все расписались. Можно закопать.

Ночью за сараем мы вырыли глубокую ямку и опустили в нее металлический коробок со списком нашего отряда и с протоколом первого собрания.

- Пускай до красных полежит, - сказал Андрей, утаптывая землю.

Глава XVIII.

От тужурки рукава

Двери комендантской долго оставались открытыми. Одного за другим гнали рабочих на допрос. Кого отпускали сразу, а кого отправляли в станицу к атаману.

Работа в мастерских шла невесело.

Каждое утро недосчитывались соседей. Кто ночью через фронт махнул, а кого шкуринцы взяли.

В депо рабочие переговаривались коротко, только по делу, - тот гаечный ключ попросит, тот ножовку.

А для других разговоров собирались у мазутных ворот. Как только на железнодорожном мостике появлялся дежурный офицер, разговоры обрывались, все расходились по своим местам и принимались со злобой колотить молотками по зубилу.

В мастерские частенько вместе с дежурным офицером заглядывал и телеграфист Сомов. Он бойко прохаживался среди станков и говорил, подмигивая офицеру:

- Работаем... нажимаем...

Офицер даже не оборачивался в его сторону. Сомова это не смещало. Он перебегал от станка к станку, хозяйским глазом посматривал на работу, заговаривал с мастеровыми.

Рабочие глядели на него так, будто хотели размахнуться кувалдой и стукнуть его по казенной фуражке с желтыми кантами.

- Отойдите, ваше благородие, - говорили они сквозь зубы, - а то гайка ненароком вам в лоб угодить может.

Сомов торопливо отходил и жался к офицеру. Все же около нагана безопаснее.

Один раз Сомов явился в мастерские пьяный в дрезину. Я как раз был тогда в депо - отцу махорку принес.

- То-то... утихомирились... - бормотал Сомов. - Хорошо-с... Без товарища Филимонова дело, кажись, веселее пошло.

Илья Федорович зажимал в это время в тиски шестидюймовый болт.

Он оглянулся на Сомова и сказал так, чтобы вся мастерская слышала:

- Филимонова не тронь, гад. Филимонов в могиле. Тебе бы на его месте, стерва, лежать, а ты все еще по земле ползаешь.

Рабочие у станков зашумели. А Сомов, хоть и пьян был, прикусил язык - шестидюймового болта испугался. Он заморгал, надвинул фуражку на нос и пошел прочь, качаясь между станками, как маятник.

- Мозоль на ноге и то невозможно терпеть, - сказал слесарь Репко, - а эту нарость... и говорить не приходится!

Все замолчали. А Репко, скомкав окурок, щелчком забросил его под станок. Потом крутнул ручку тисков и сказал потише:

- У меня он давно на примете. Скоро душа с него вон...

Мимо станков проходил в это время новый мастер, толстый и степенный. Он посмотрел через очки, на Репко, на Илью Федоровича и прогнусавил тягуче:

- Что это у вас за перекурка? Разговоры разговариваете, а дело стоит?

- Ступай, индюк, своей дорогой, не замай... - оборвал его Илья Федорович. - Все вы одна шайка-лейка. Подлипалы! Прихлебатели!

Мастер весь съежился.

- Ну что вы, братцы, - сказал он обиженно. Потом вынул большой ситцевый платок и стал вытирать слезы под очками. - Я не из таких, братцы. Я сам в мазуте с малых лет ковыряюсь.

- Ну, ковыряйся, ковыряйся, да только глаза не мозоль. Плыви дальше.

Мастер ушел. Рабочие бросили станки и собрались у тисков Ильи Федоровича. Слесарь Репко, торопясь и заикаясь, говорил, обращаясь то к одному, то к другому:

- Что же это у нас делается?.. Леонтия Лаврентьевича убили? Убили. Братьев наших забирают? Забирают. Всякая паскуда над нами издевается? Издевается. Да неужели же мы позабыли про советскую власть, про товарищей? Они там борются, а мы тут белым транспорт справляем... Где мы, на какой планете живем и при каких правах? Эх, лопается мое сердце!

- Ну, брат, не горюй, - сказал ему Илья Федорович. - Ты это от молодости горячо берешь. А надо медленно, да покруче гнуть.

Через несколько дней утром у ворот мастерских, на широком мазутном баке, на его железной зубчатой кромке, заметили черный рукав с желтыми кантами. Рукав сняли с бака и осмотрели. Вызвали коменданта, патруль. Кругом бака стали вооруженные дроздовцы. Прикладами они отталкивали жителей поселка, мастеровых.

Два молодых парня стояли на лестнице и длинными баграми гоняли в баке густой и черный, как лак, мазут. Багры скреблись о стенки бака, царапались о его дно, но ничего не зацепляли.

Кто-то распорядился отлить из бака мазут. Принесли ведра и стали переливать мазут в соседний бак. Когда половину мазута выкачали, молодой горбоносый парень с красными пятнами на лице низко перегнулся и стал шарить багром по всему дну. Вдруг он зацепил что-то и с силой потянул кверху.

- Тянут! - закричали в толпе.

- Погоди, может, и не вытяну, - огрызнулся парень и еще ниже перевесился через край бака. Скоро из бака прогудел его голос:

- Тяжелый дюже!

- Держи крепче. Уронишь! - заорал другой парень, стоявший рядом с ним.

- Уже уронил, - сказал первый парень. - Склизкий дюже.

Оба опять стали шарить в баке.

Вдруг первый парень взмахнул высоко багром и повертел им в воздухе. С крюка багра, расплескивая в стороны мазут, слетел на землю черный ком, вроде вороньего гнезда.

- Гляди, мешок! - крикнул кто-то.

- Не мешок, а фуражка казенная, - буркнул казак, ковыряя штыком черную кучу.

Через минуту на землю шлепнулся второй черный ком, еще больше первого. Казак и его поковырял штыком.

- Ишь, пуговица медная торчит, - сказал он задумчиво. - А вот еще пуговица... Ворот... Значит, это будет тужурка форменная. Ищите теперь штаны, хлопцы!

Но парни не слышали. Они опять перегнулись через край бака и, громко сопя, тащили вдвоем тяжелый груз.

В толпе притихли. Через железный борт бака перевалилась огромная черная туша и рухнула на землю.

В воздухе мелькнули четыре черные лапы.

Толпа шарахнулась в сторону.

Даже казак с винтовкой попятился.

- Человек, - сказал он. - Утопленник...

Народ опять сдвинулся.

На земле лежал труп человека с раскинутыми руками и ногами. На шее у него была привязана толстой проволокой чугунная тормозная колодка. Лица нельзя было разглядеть, - оно было сплошная черная маска.

Вокруг трупа широко разлилась по земле лужа густого, жирного мазута. Казак принес паклю и бак с керосином и протер лицо утопленника.

- Сомов! - заговорили в толпе. - Сыч!

- Телеграфист Сомов, - сказал комендант. - Его утопили из мести. Знаем, чья это работа.

Глава XIX.

Сенька-красноармеец

Большими пушистыми хлопьями падает снег на мерзлую землю. Ветер с Кубани подхватывает не успевшие упасть снежинки и кружит их над землей.

За поселком по степям, по глубоким балкам, по зубчатой горе Бударке, гонит ветер целые тучи снежной пыли. Еще так недавно здесь было лето. Мы бегали босиком по мягкой пылюге, наперегонки переплывали Кубань. А теперь Кубань скрыта под крепким бурым льдом.

Давно мы не ходили к Порфирию. Андрей велел нам не показывать никуда носа, ждать, пока он сам не придет за нами. Но Андрей не приходил.

Мы с Васькой болтались без дела на дворе.

Почесав затылок и сдвинув на лоб лохматую шапку, Васька сказал мне:

- А знаешь, зря мы запрятали винтовки в нашем сарае.

- Что же ты раньше думал? - сказал я.

- Ничего не думал. Вы сами должны были думать. Старшие! Начальники! Надо было где-нибудь за поселком зарыть, в поле... Андрей всегда так - давай да давай... Дурила твой Андрей, а не командир отряда - вот что!

- Андрея не смей ругать! - крикнул я. - При чем тут Андрей? Мы сами отряд организовать решили, сами и винтовки крали. Небось никто тебя не заставлял. Сам первый лез.

- Сам, сам, - буркнул Васька и опустил голову.

- Чего же ты хочешь?

- Чего? Винтовки не хочу чтобы у нас в сарае лежали. Забирайте их, куда хотите, - и шабаш.

Я обозлился и сказал Ваське шепотом:

- Да ты что? Очумел? Только начни винтовки перетаскивать - тебя сразу и зацапают. Трус ты, Васька, и больше ничего. Мы тебя из отряда прогоним. Выроем из земли ящик и вычеркнем тебя из протокола.

Васька ухватил меня за рукав.

- Постой, Гришка. Не трус я. А только страшно чего-то... Вдруг казаки к нам во двор заскочут?..

- Ну да, заскочут! - передразнил я Ваську, а сам прислушался.

На улице за воротами по мерзлой земле прозвякала подковами лошадь.

- Мимо, - сказал Васька и перевел дух.

Мы присели на камень у ворот. От нечего делать решили закурить. Вытряхнули из карманов перемешанный с хлебными крошками зеленый табак, из толстой серой бумаги скрутили цигарки и стали пускать серовато-бурый вонючий дым. Ветер сдувал с наших цигарок крупные искры и кружил их по двору.

Мы курили молча. Васька то слюнявил разваливавшуюся цигарку, то сплевывал на землю махорочные крошки.

- А как ты думаешь, Гришка, - вдруг спросил он, когда цигарка у него потухла, - придет Андрей или не придет?.. Может, сходим к нему, а?

В эту минуту с треском откинулась калитка, и мимо нас во двор проскочил Андрей. Он был в серой папахе и дубленом полушубке - по-зимнему.

- Андрейка, куда ты? - закричали мы.

Андрей взмахнул на бегу руками и круто повернулся.

- А, здорово, пулеметчики! - сказал он. - Вы что тут делаете?

- Тебя поджидаем, - сказал я.

Васька молчал.

- Да вы чего, ребята, нахмурились? Что, Васька, целы у тебя винтовки, не проворонил?

- Целы, - ответил Васька и посмотрел на меня.

Андрей похлопал Ваську по плечу.

- Ну, молодец караульщик. Благодарность от отряда получишь. А сейчас, ребята, пойдем за Семеном. Его надо к Порфирию сводить.

- Давно пора, - сказал Васька.

Мы двинулись к Сенькиному бараку.

В конце улицы, около вокзала, мы встретили верховых. Они ехали в две шеренги по краям дороги, а между ними шагали грязные, разутые, сгорбившиеся от холода мастеровые.

- Смотри, Гришка! - сказал Андрей. - И старика Дюбина ведут. Все за Сыча проклятого.

Я толкнул Ваську в бок:

- Вот если будем перетаскивать с места на место винтовки - и нас с тобой так поведут.

- Боялся я их!

Казаки и мастеровые свернули направо, а мы пошли дальше.

Семен сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Завидев нас, он в чем был, без шапки, без полушубка, выбежал за ворота.

- Чучела! Раньше не могли прийти! Сижу-сижу, жду-жду, думал, вас уже казаки постреляли. Видели, сколько они мастеровых повели?

- Видели, - сказал Андрей. - В первый раз это, что ли? Каждый день водят. А ты собирайся, Сенька, да живее. К Порфирию, к нашему красноармейцу, пойдем.

Сенька вбежал в дом и сейчас же вернулся, натягивая на себя куртку из красноармейской шинели.

Мы побежали в железнодорожный тупик.

У самых ворот тупика - казачий разъезд.

- Катай назад, а то Порфирия выдадим, - чуть слышно сказал Андрей.

Мы кинулись бежать вдоль высокой серой ограды.

За углом, у старых цементных труб, мы остановились.

Эти трубы лежали тут на земле без толку уже четвертый год.

- Васька... - сказал Андрей.

- Что?

- Ты меньше всех, тебя не заметят. Стой здесь и поглядывай за угол. А как уедут казаки, дай знать. Мы в трубах запрячемся.

У Васьки затряслись губы, но он не промолвил ни слова и остался на углу, прижавшись к ограде.

А мы забрались в цементную трубу и просидели там, не разговаривая и почти не шевелясь, с полчаса. Только изредка мы подносили ко рту сложенные лодочкой руки и тихонько дули на покрасневшие, застывшие пальцы.

Наконец мы увидели Васькины ноги. Васька остановился перед трубой, в которой мы сидели, и отрапортовал шепотом:

- Разъезд отступил на Голопузовку... Раненых и убитых нет...

- Ай да Васька! Ай да боевой разведчик! - смеялись мы, выбираясь из трубы.

- Ну, пошли скорее, - сказал Семен.

Мы побежали вдоль ограды к воротам. Казаков как не было. Только на том месте, где стоял их разъезд, осталась свежая куча навоза.

Мы шмыгнули в тупик

- Вот под этим вагоном мы и нашли Порфирия, - говорил Васька Семену, задыхаясь от бега. - А теперь Порфирий живет вон там, на чердаке.

Мы взобрались по лестнице, заваленной снегом, и остановились на трухлявой площадке.

Чердак мы едва узнали. Из всех щелей торчали пучки соломы Как будто она росла на двери и на стенах.

Андрей легонько толкнул коленкой дощатую дверь. Дверь скрипнула.

- Товарищ Порфирий... - шепотом позвал Андрей.

- Это вы, ребята? - отозвался хриплый голос из дальнего угла.

- Красноармеец? - спросил меня Сенька.

- Он.

Сенька шагнул было вперед, но Васька дернул его за куртку.

- Постой, Сенька, я пойду первый, а то он испугается, если чужого увидит.

И Васька первым вошел на чердак.

За ним двинулся Андрей, потом я, а сзади всех Сенька.

Порфирий сидел в углу чердака, съежившись, нахлобучив капюшон на голову.

- Что за парень? - тихо спросил он, мотнув головой в сторону Сеньки.

- Это тоже красноармеец, - сказал Васька. - Это Сенька, тот самый, про которого мы тебе говорили. Ты его еще в отряд записал. "Семен В." - помнишь?

- Сенька? Ну, здорово, ежели ты Сенька. Да ты в самом деле красноармеец хоть куда - в сапогах! Ого, брат, какой ты!

- Он и фуфайку получил, - сказал Васька. - А махорки ему по две пачки в день выдавали.

- Ну? Неужели по две? - с завистью спросил Порфирий.

- Ей-богу, - забожился Васька. - Ему и шаровары выдали. Ватные. Смотри. - И Васька ухватился за Сенькины штаны.

- Да отстань ты! - толкнул его Сенька.

- Так, - усмехнувшись, сказал Порфирий. - Ну, докладывай, где ты побывал?

- На фронте.

- Во как! На фронте! Ну, садись, рассказывай нам, как там товарищи справляются.

- Ой и тяжело нашим, товарищ красноармеец, ой и тяжело! Снарядов никаких нет. В "Победу" последние четыре влепили. Саббутин - командир батареи - говорил: больше двух ни за что нельзя на нее тратить, а то, мол, запасов нет. Ну, а командир взвода не удержался. "На удар, - кричит, - трубка ноль!" Отчаянный парень! Да снаряды - это еще не все... А вот тиф там... Сыпняк. Больные в окопах лежат, на станциях вповалку валяются, в вагонах, кругом...

- А нам чего же ты про тиф не рассказывал? - спросил Васька.

- Не мешай, Васька, не суйся, - толкнул его Андрей.

- Народу видимо-невидимо помирает... - сказал Сенька, промолчав. - В прошлый вторник человек сорок хоронили. Я тоже ходил копать братскую. Страшно! Теперь отступать решили. Говорят, за Куму-реку отступят. Держаться нечем. Снаряды доставать неоткуда. А главное, сыпняк косит людей...

Я слушал Сеньку и думал: как же так? Сколько красноармейцев было. Ведь сам же я видел, когда эшелоны отправляли... И теплушки набиты были, и на лошадях, и на автомобилях ехали, и пешие шли... А он говорит - людей нет.

И мне представилось вдруг, что там, за семафором, в стороне Курсавки, одни мертвецы лежат. И среди мертвецов ходит дядя Саббутин, высокий, в полушубке, с тяжелой артиллерийской шашкой на боку.

Я посмотрел на ребят. Они сидели насупившись.

На чердаке было тихо, неуютно, сыро.

- А ты что ж про Сорокина не говоришь? - сказал наконец Васька.

- А что Сорокин? - насторожился Порфирий.

- Изменил нашим. Продал Красную Армию. Сволочь, офицер белогвардейский вот он кто оказался.

- Изменил? - переспросил Порфирий. - Так и надо было ожидать. Красноармейцы давно про него говорили, будто он снаряды с флангов белым передает.

- Кто же теперь командовать будет? - спросил Васька и вздохнул.

- Тебе, видно, придется. Больше некому, - сказал Андрей.

- Да ты брось шутить, не до шуток теперь, - огрызнулся Васька. - Вы лучше нам, товарищ красноармеец, скажите, - обратился он к Порфирию, - что мы теперь делать будем?

- Воевать будем, - сказал Порфирий.

- А чем же воевать, когда патронов у наших нет?

- Ни к чему, выходит, мы отряд свой строили, - тихо сказал Андрей. - Все равно - пропадать теперь.

Мы совсем опустили головы. Уж если Андрей говорит "пропадать", - значит, верно, пропадать. Не придут красные к нам. Всегда у нас шкуринцы стоять будут. Заберут всех по одному деповских и в станице постреляют...

- Ребята, - вдруг громко сказал Порфирий.

Мы все повернулись к нему.

- Расскажу я вам такой случай. Товарищ у меня был, первый друг. Степаном его звали. Вот лежим мы раз в окопе под Беломечеткой. Окружили нас шкуринцы со всех сторон. Прорваться нет возможности. А дело это летом было. Ветром так и колышет траву. Впереди орешник. Неприятелю из-за кустов хорошо видать нас, а нам ничего не видно. Послали мы троих в разведку. Ползут они по траве вперед. Только до леска добрались - затрещали пулеметы. Так они и не воротились Послали еще троих - вправо, дорогу искать. Тихо было, вот как сейчас. Ждали мы их, ждали, и тоже не дождались, хоть выстрелов и не было. Видно, их живьем захватили. Послали мы троих влево. Только они отползли шагов сорок, как их пулями на месте уложили.

Тогда мы решили послать шесть человек зараз. И все равно никто из них назад не пришел.

Напирали на нас белые в три цепи. Такого огня никогда я не видал. Кругом нас землю глыбами поднимало и сыпало мелким дождем.

"Ну как, прорвемся или сдаваться будем? - спрашивает у меня Степан.

"А ты думаешь - живым тебя оставят, если сдашься? - говорю я ему. - Все равно - конец".

"Ну тогда, значит, прорываться надо. Вставай!"

Поднялся Степан - в одной руке граната, а в другой винтовка.

Идет во весь рост, не пригибаясь...

- Дядя Порфирий, он один пошел? - спросил Васька.

- В том-то и дело, Вася, что один. Все лежали в окопах. Ждали чего-то. Даже обозлились на Степку, когда он пошел на верную смерть: "Вот, - говорят, - и сам пропадет, и нам теперь конец - откроют всех и перебьют".

Вдруг, глядим, Степка наш упал на левую ногу. Потом поднялся, повернулся к нам и махнул бомбой. "Вылезай!" - кричит. И выкинул бомбу вперед. А сам будто споткнулся, сел. Тут у нас на правом фланге как закричат: "Бей шкуринцев! Забегай с левого фланга!"

И побежали мы все. Добежал я до Степана, а он еще дергается, головой мотает.

Больше его я не видал. Сбили мы у опушки огневые точки противника, а потом, не давая осесть, гнали шкуринцев до самой реки. Назад ворочаться, конечно, смысла не было. Так я и не знаю, кто подобрал моего товарища и где его зарыли. Ясно только - в живых его нет, а то бы где-нибудь объявился.

- Дядя Порфирий, - сказал Васька, - а он, товарищ ваш, который первый поднялся, он здоровый, наверно, высокий такой был, да?

- Нет, не высокий - сказал Порфирий, - а совсем коротенький, такой вот, как ты, Вася, только пошире в плечах... Так вот видите, ребята, нам уж совсем казалось тогда, что конец пришел, а смотрите - вылезли. Значит, и теперь вылезем. Только духом не падай да помни, что ты не один...

- Дядя Порфирий, - сказал опять Васька, - отчего же он один пошел?

- Кто он?

- Да товарищ ваш, Степка.

- А потому, что мы вначале, как тебе сказать... струсили малость. Если бы все пошли разом, то пожалуй, и он бы живой остался, и с неприятелем бы мы скорее покончили. В бою ведь каждая минута дорога. Вот и теперь дремать не надо. Ничего, что армия отступает. Она вернется еще да так погонит белых, как мы их гнали под Беломечеткой. А нам здесь надо встречу готовить, деповских да станичных собирать в одну шеренгу.

Я сразу представил себе, как мы идем длинной-длинной шеренгой, потом строимся по два, по четыре. Мы уже не ребята, а боевые красноармейцы. Большевики. Плечо мое режет тяжелая винтовка. Я поправляю ее и подтягиваю ремень.

Мы идем по дороге на Кубань.

Земля ухает под ровным шагом крепких сапог. Звякают котелки, привязанные к нашим поясам.

Подходим к реке. Летний ветер несет сырой запах камышника. Летний!.. Какой черт - летний!.. Снег по-прежнему тарахтит сухими крупинками по крыше чердака и залетает мелкой пылью во все щели. Наш красноармеец сидит согнувшись, засунув озябшие руки в рукава, а перед ним Сенька, Андрей, Васька и я.

Глава XX.

Булыжный экспресс

Зима пришла настоящая - с ветром, с метелью. Как идешь через выгон в станичную школу, ветер дерет на тебе полушубок, вырывает из рук сумку. Идешь-идешь и обернешься назад, чтобы дух перевести.

Правда, в школу мы не часто ходили - в две недели раз, а то и реже.

Да и какое могло быть ученье, когда напротив школы, рядом со станичной церковью и атаманским правлением, болтались между черными, вымазанными дегтем столбами покойники - иной раз один, а то и пятеро.

Из окон моего класса хорошо была видна виселица. Когда дул сильный ветер, покойников раскачивало, как на качелях. Страшно было смотреть на них. А один раз, во время урока арифметики, мы видели самую казнь. Бородатые казаки пригнали с атаманского двора человек десять иногородних и одного за другим стали раздевать догола. Мы все, не слушая окриков Александра Ивановича, нашего учителя, полезли на широкие подоконники и оттуда смотрели, как ловко и проворно вешали, снимали и клали на подводы людей.

Дома мы рассказали все родителям. Мать даже не дослушала, только с того дня перестала посылать меня в школу.

Мне, конечно, это было только на руку. Мы с Васькой целыми днями околачивались во дворе, били из рогаток ворон или съезжали на санках с крыши погреба до самой бани.

Как-то раз лепили мы снежную бабу. Сперва сваляли из снега огромный бугристый шар - туловище. К туловищу пристроили плоскую голову. На голову надели рваную черную папаху - в мусорной яме нашли. Из-под папахи свисала на лоб белая лента. Вместо глаз торчали угольки. На плечах погоны из дощечек. Во рту - цигарка.

Словом, белогвардеец вышел настоящий, вроде того толстого есаула, который часто проезжал по нашей улице. Когда есаул был готов, Васька сразу решил его расстрелять, но я не дал.

- Он еще мягкий, - сказал я. - Не тронь. Успеем расстрелять. Пусть промерзнет как следует.

На следующий день, когда наш есаул сделался от мороза твердым и звонким, мы натаскали камней и приступили к делу.

- Вот я его сейчас по носу! - крикнул Васька.

Он отступил, прищурив глаз, и, замахнувшись, пустил кирпичину есаулу в голову.

- Перелет, - сказал он. - Не так замахнулся. Ну, давай я еще три камня кину, потом ты три камня, потом я три... потом ты три...

Первыми двумя камнями Васька поцарапал плечо и сбил папиросу. Я сбил погон и обе руки. Только голова никак не падала. Крепко примерзла к туловищу.

Сначала мы с Васькой соблюдали очередь, а потом в такой раж вошли, что открыли по есаулу беглый огонь: били оба по чему попало. Есаул звенел, как чугунок.

В самый разгар артиллерийского боя во двор зашли Сенька и Андрей.

- Эй, вы, своих не заденьте! - закричал Андрей, увертываясь от Васькиного булыжника. - Будет вам зря камешки кидать! У меня есть дело поважнее. Идем за погреб!

Мы оставили есаула и пошли за Андреем. По дороге Васька все-таки не утерпел, размахнулся и сбил есаулу голову.

- Ну, в чем дело, говори, - сказал я Андрею, когда мы присели на покатую крышу погреба.

- Вот в чем, - сказал Андрей. - Я на вокзале был, слышал - "Победа" из ремонта выходит. Догонять красных отправляется.

- Ну и что? - спросил Васька.

- А то, что наши и так отступают, а тут еще броневик им вдогонку посылают.

- Бежим к Порфирию, - сказал Васька. - Может, он что придумает...

- Да что он придумает? - перебил его Сенька. - Что у него - снаряды есть или броневики? Ведь "Победу" голыми руками не возьмешь.

В это время калитка хлопнула, и к нам во двор вбежал токарь Корнелюк. Он огляделся по сторонам, сунулся было к сараю, а потом повернул налево, к Васькиной квартире.

- Ой, чего это с ним? - зашептал Сенька. - В мазуте весь. Без шапки... Может, случилось что...

- Опять в депо, верно, кого-нибудь застукали... - сказал Андрей.

Следом за Корнелюком во двор вошли Репко и Илья Федорович. На ходу они разговаривали. Илья Федорович говорил тихо, одними губами, а Репко каждое слово выкрикивал. Только слов его нельзя было понять.

- Пойдем узнаем, что там случилось, - сказал Андрей.

У Васьки в коридоре было темно. Мы приоткрыли дверь и осторожно, один за другим, пролезли в комнату. Корнелюк стоял около стола и разматывал толстую проволоку. Репко, примостившись у подоконника, разворачивал какой-то чертеж.

- Гляди сюда, - сказал он Илье Федоровичу. - Вот Бондаренкова будка, а тут откос...

- Вижу, - сказал Илья Федорович. - Только погоди. Зачем это ребята сюда набились?

Мы все попятились к дверям. Только Андрей вышел вперед и сказал:

- Дядя Илья, а ты знаешь, что "Победа" на Курсавку выходит?

- Вот черти! - засмеялся Илья Федорович. - Прежде нас все узнают... Ну ладно, оставайтесь. Все равно от вас никуда не скроешься. А ты, Гришка, слетай за отцом. Чего он там в канаве копается?

- В какой канаве?

- А в депо.

Я пулей понесся в мастерскую. Отец сидел, скрючившись, под вагоном и колотил по рессоре молотком.

Я полез к нему под колеса.

- Отец, - зашептал я, - тебя Илья Федорович зовет, иди скорее.

Отец стукнул еще несколько раз молотком и осторожно вылез из-под вагона.

- И чего суматоху подымают? Все экстренности...

Он неторопливо собрал инструмент и пошел за мной. Когда мы вошли во двор, Илья Федорович выносил из сарая десяток болтов.

- Долго ждать себя заставляешь, - сказал он моему отцу.

- Скорее не мог, - ответил отец угрюмо. - Надо было непременно рессору переменить. Да нескладная попалась, не отвинчивается. Я и так и этак... И молотком пробовал, и зубилом. Не идет окаянная!

- А ты бросил бы. Чего ради старался?

- Я и бросил, - сказал отец.

В комнате у Ильи Федоровича было навалено всякого инструмента: разводные ключи, ломы, болты, гайки.

Васька сидел на корточках и отвинчивал гайки от болтов.

- А где Андрей и Сенька? - спросил я.

- За Порфирием пошли, - шепнул Васька. - Сейчас приведут его. Ну и дела тут делаются! Взрывать дорогу хотят...

- А чем взрывать будут?

- Чем-нибудь да взорвут, - сказал Васька.

- А инструмент зачем?

- Подкоп делать.

- Подкоп? - спросил я. - А к чему же тогда болты?

Васька ничего не ответил. В эго время дверь отворилась и вошли Порфирий с Андреем и Сенькой.

- Здравствуй, дядя Порфирий, - обрадовался Васька.

- И ты тут? - спросил мимоходом Порфирий.

Сразу же Порфирия обступили Илья Федорович, Репко, Корнелюк, мой отец. Заговорили вполголоса. Репко держал перед собой развернутый планчик и тыкал в него пальцем.

- Вот тут подъем, - говорил он. - Значит, надо решить, в каком месте разбирать.

- Ясно, у Бондаренковой будки, - сказал Корнелюк. - Сегодня же ночью и пойдем.

- У Бондаренковой будки ничего не выйдет, - сказал Репко. - Смотри, какой тут большой подъем. Паровоз только ткнется носом и сразу же остановится. А если и залезет на щебень бегунками, так долго ли рабочих вызвать из Невинки? Поднимут его домкратами, дернут сзади - и все в порядке.

- Ну, а если пониже - вот тут разобрать?

- Ниже - уклон мал. Скорости не наберет. Нужен такой угол вниз, чтобы он летел ко всем чертям верст семьдесят без передыху.

- А ниже еще хуже, - сказал Корнелюк.

- Ты думаешь? - спросил Илья Федорович. - Понял, видать! А еще железнодорожник! Ну, смотри сюда. Вот станция Киан, а вот семнадцатая верста. Что - есть тут уклон или нет? Ну, то-то ж... Вот здесь и разбирать надо.

- Верно, - обрадовался Репко. - Здесь совсем просто его под откос спустить. Только один рельс вывернуть.

- Значит, порешили? - спросил Порфирий. - На семнадцатой. Ну что ж, так и сделаем...

В это время в коридоре хлопнула дверь.

Все насторожились. Репко сунул планчик в карман.

Дверь хлопнула еще раз.

- Это ветром, - сказал Илья Федорович.

Репко вынул планчик из кармана.

- Ну, кто же на семнадцатую идет? - спросил Порфирий.

- Я, - вызвался Репко. - Да и все пойдут.

- Нет, - сказал Порфирий. - Всем нельзя. За вами, деповскими, тут в четыре глаза глядят.

- Во все восемь, - сказал Корнелюк. - Меня каждый день от водокачки до самой квартиры провожают. Одного лохматого я в лицо знаю. Даже здороваюсь, когда встречаемся.

- Ну вот, значит, тебе идти нельзя. А другие как?

- Другие? - переспросил мой отец. - Да и за другими смотрят. Тем более если деповские по путям с инструментом шататься будут. Каждый сторож поинтересуется: чего, мол, деповских по путям черти носят? Там ведь свои рабочие есть, путейские.

- Так, - сказал Илья Федорович, - значит, как до дела дошло, так, выходит, и идти некому...

- Да черт их дери! - крикнул сорвавшимся голосом Репко. - Пусть следят, все равно путь разберем. Я хоть сейчас готов... Да и ты, Илья Федорович, дома не усидишь.

- Не торопись, - перебил его Порфирий. - Ты-то уж первый у них на заметке. Все дело только провалишь. А мы сделаем вот что. Я пойду один. Меня тут ни одна собака не знает. Это раз. Пропадать мне все одно, что на чердаке, что на путях, - это два. А вернее всего, мне к пропадать не придется.

- А ежели тебя на путях кто зацепит, ты что скажешь? - спросил Корнелюк.

- Инструмент покажу - вот и все. Путейский, мол, чернорабочий, из Калуги нонче приехал.

- Да тебе одному разве справиться? - сказал Репко. - Ты и инструмента не донесешь. А ведь тебе и лом нужен, и ключ разводной, и кувалда, и болты с гайками. А нести все это целых семнадцать верст с горы на гору. Да и на месте помощь нужна - то отвинтить, то придержать, то ломом поддеть, то кувалдой ударить...

- Товарищ Порфирий, - сказал Андрей.

Все обернулись к нему. Андрей стоял вместе с нами около дверей и давно пытался что-то сказать, да его не слушали.

- Товарищ Порфирий, у меня брат на путях работает...

- Ну так что? - спросил Порфирий.

- Так вот я ему несколько раз инструмент на линию носил... Значит, и теперь вполне свободно могу пронести. Дело знакомое.

Порфирий посмотрел на Илью Федоровича.

- Это верно, что у него брат путейский, - сказал Илья Федорович. - Пожалуй, он дело предлагает.

- Тогда и меня возьмите, - сказал я, - мы с Андреем на линию всегда вместе ходим.

- А меня и подавно, - отозвался Сенька. - У меня на пятнадцатой версте сторож знакомый. Он меня не выдаст. Я у него и ночевал, и чай пил, когда на фронт бегал.

Порфирий улыбнулся

- Ну что ж, так и сделаем. Я пойду вперед, а ребята за мной инструмент понесут.

- Я - лом и кувалду, - сказал Андрей.

- А я - разводной ключ, - сказал Васька тихонько.

- Да тебя же не берут!

- Как не берут? - взъерепенился Васька. - Я ведь и винтовки...

- Молчи! - цыкнул на него Андрей.

- Я-то молчу, - сказал Васька. - А почему вы меня с собой брать не хотите?

- А чего же ты сам Порфирия не просишь?

Васька кивнул головой на отца и сказал мне в самое ухо:

- Если просить, так еще не пустят. Мал еще, скажут. Лучше я за вами следом побегу.

- Нет, Вася, сам лучше не бегай, - сказал я и решил посоветоваться с Порфирием, чтобы он признался и моему и Васькиному отцу, что все мы давно уже состоим в отряде и опасаться нас нечего.

Порфирий выслушал меня, глянул на Илью Федоровича и тихо сказал:

- Илья Федорович, а Илья Федорович, я тебе давно одну штуку хотел сказать, да все время не выберу.

- Какую штуку?

- Насчет ребят.

- А что такое? - удивился тот и насторожился.

- Да то, что, ребята эти в нашем отряде состоят.

- Ну что ты, шутишь?

- Никак!

- Вот это здорово! - крикнул Илья Федорович и глянул на Ваську.

- Ты тоже в отряде?

- Да! - сказал Васька и махнул рукой.

- Поздравляю! - сказал Илья Федорович. - Раз так - значит, так. Нам и такая сила нужна. Что делается, все к лучшему. Как ты думаешь. Илья Иванович? - спросил он моего отца.

- Я согласен, только чтоб они без нас ни шагу.

- За это уж разрешите мне отвечать, Илья Федорович и Илья Иванович, - сказал Порфирий и улыбнулся.

Так мы стали настоящим отрядом при особой боевой организации железнодорожников.

Когда совсем стемнело, мы собрались во дворе около Васькиной квартиры. Илья Федорович выносил инструмент и передавал нам.

- Это вот - костыли выколачивать. А этой штукой болты открутите. Да легче нажимайте, а то видите - ручка слабая, сломается.

Но мы ничего не видели.

Небо было черно. Не то что костылей, мы и домов во дворе не видели.

- Ночевать сегодня мы у Андрея будем, - сказал я Илье Федоровичу. - Отцу передайте.

- Ладно, передам.

- А мне можно с ними у Андрея переночевать? - спросил Васька тоненьким, ласковым голоском.

- А для чего тебе у Андрея ночевать? - спросил Илья Федорович.

- Да мне хочется! - протянул Васька.

- Ну, если хочется, так ничего не поделаешь. Ночуй!

Мы сразу поняли, что он догадывается, куда гнет Васька.

Илья Федорович отдал нам последний гаечный ключ, попрощался с Васькой, с нами и медленно пошел к себе в дом.

А мы бегом пустились по улице. Впереди всех - Васька вприпрыжку. В кармане у него громко тарахтели гайки.

- Придержи их рукой, - сказал ему Андрей. - А то гремишь на всю улицу, как бубен.

Гайки сразу затихли, но зато на мостовую со звоном упал ключ.

- Раззява! - пробурчал Андрей. - Ты что - все дело загубить хочешь? Вот только звякни еще чем-нибудь, я тебя сию минуту домой откомандирую.

Васька подобрал ключ и пошел дальше так тихо, что его шагов не было слышно.

- Васька! Ты здесь? - спросил я наконец.

- Здесь, - шепотом ответил Васька.

Мы прошли мимо станции. Справа, далеко внизу, горели редкие огни поселка. Они гасли один за другим. Домишки чернели, как скирды в степи.

У высокой ограды, за которой был знакомый нам тупик, кто-то окликнул нас:

- Ребята, вы?

Это был Порфирий. Он взял у Андрея лом, а у Сеньки кувалду и молча повел нас через рельсы тупика к своей кладовой.

В тупике было еще темнее, чем на улице. Мы то и дело наталкивались на вагоны, спотыкались о шпалы.

- Ну, вот и пришли, - сказал Порфирий. - Складывайте инструмент здесь, под лестницей.

Мы тихо опустили на землю свой тяжелый груз.

- Приходите до свету, - сказал Порфирий и, крадучись, полез по лестнице к себе на чердак.

А мы налегке быстро пробрались между платформами и вагонами, загораживавшими нам путь, и пустились вскачь посреди улицы, как резвая четверка.

Дома Андрей разостлал на полу старое ватное одеяло и бросил на него три рябые подушки.

- Ложись, ребята! Не проспать бы, - буркнул он нам и улегся у самой стенки.

Мы, тоже не раздеваясь, завалились впокат рядом с ним.

Нам с Васькой на двоих досталась одна подушка. Мы долго стукались то лбами, то затылками, пока наконец Васька не заснул. Сенька с Андреем шептались. Потом Сенька положил себе под голову кулак и тоже заснул.

Андрей полежал немного молча и спросил:

- Гришка, ты спишь?

- Дремать начинаю, - сказал я.

Андрей опять помолчал, потом перегнулся через Сеньку и зашептал.

- Лежу я и думаю: вот когда настоящая работа у нас начинается. Это уж тебе не игра, а серьезная боевая операция! Если только это дело выгорит, мы тогда со своим отрядом прямо на фронт двинем... Только вот название надо придумать нашему отряду... Молодежная армия, что ли? Нет, лучше - Юная армия... Юнармия.

Не помню, кто раньше заснул - я или Андрей.

Скоро сквозь сон я услышал, как рядом завозился Васька.

Он толкнул меня в бок и полез будить Андрея:

- Вставай, приехали!

Андрей вскочил, подтянул ремень и, ухватившись за край одеяла, на котором мы спали, дернул его изо всей силы.

Мы с Сенькой очутились на полу. Пришлось волей-неволей вставать.

- Чего рано так заворочались? - сказал Сенька хриплым, сонным голосом.

- Ну, поспи, поспи, - сказал Васька. - А мы уйдем.

Андрей повел нас в холодные сени, где стояли два ведра с водой. В воде плавали куски льда.

- Мойтесь, - сказал Андрей.

Васька посмотрел в одно ведро, потом в другое, поежился и сказал:

- Что-то не хочется.

Так он и не мылся. Остальные тоже не очень-то мылись. Чуть поплескались в ледяной воде - и готово.

- Пора выступать, - сказал Андрей и дал нам по куску хлеба и по семь штук патронов.

Когда мы вышли во двор, было еще совсем серо. По всей улице хоть на коньках катайся, так обледенела мостовая.

Мы с трудом добрались до тупика, кланяясь во все стороны и размахивая руками, чтобы не упасть.

Еще труднее было взобраться по лестнице на чердак.

Мы цеплялись обеими руками за шаткие перила и еле-еле карабкались по обмерзшим бугристым ступеням.

- Порфирий, вставай! - сказал я, просовывая голову в дверь.

- Да вы что?.. Зачем в такую позарань?

- Боялись проспать.

- Ну, делать нечего, - сказал Порфирий. - Сейчас пойдем. Берите инструменты.

Мы спустились и стали собирать под лестницей оставленное с вечера имущество. Руки так и прилипали к холодному железу.

На станции ни души. Только паровоз, поскрипывая на путях, лениво подталкивает вагоны к открытому пакгаузу. На стрелках горят зелено-красные фонари.

"Победа" стоит у деповских ворот, возле яркого фонаря. Она заново выкрашена и начищена. В тех местах, где ее поковыряли красноармейские снаряды, свежая краска лежит густыми темными пятнами. На буксах новые железные фартучки.

Часовой в длинном тулупе ходит по платформе. Руки у него засунуты в рукава. Приклад винтовки зажат локтем.

Мы долго стояли и смотрели на него из-за станционной кипятилки. Вот он подошел почти вплотную к нам, потом медленно повернулся и, покачиваясь, зашагал в обратную сторону.

- Смелее, ребята! - сказал Порфирий.

Мы быстро прошмыгнули перед самым носом "Победы" через пути и двинулись к семафору.

- Сворачивай вправо, к балкам. Держи вон на тот бугорок, - вполголоса сказал Сенька.

Но мы и без него знали, куда идти.

Только трудно было бежать против ветра.

Поднималась вьюга. Навстречу нам летела снежная пыль, смешанная с затвердевшим песком. Она забиралась в рукава и за шиворот, била в лицо, хлестала по глазам. А мы даже не могли заслониться от нее рукой, потому что под полами держали ключи, молотки, гайки.

Вот уж второй перевал. Сверху еще сильнее рванула метель и посыпала колючие хлопья в глаза... Мы кубарем скатились в балку и остановились перевести дух. Здесь, за косогором, было тише.

Влево от нас кривой ленточкой тянулось железнодорожное полотно с редкими телеграфными столбами. Ветер со свистом перебирал натянутые провода. Провода глухо гудели.

Мы опустили на землю свою холодную железную кладь и стали растирать носы и щеки.

- Ну, пошли скорее, а то и вовсе померзнем, - сказал нам Порфирий.

Мы опять подобрали инструмент и, пригнув головы, полезли на новый, еще более крутой откос. Шли цепью, гуськом, змейкой. Порфирий первый подставлял голову порывистому ледяному ветру. За ним карабкались Андрей, Сенька и я. Васька тащился последним.

По ребру горы метель гнала густое сплошное волокно снега и песка. Мы так и захлебывались мелкой холодной крупой. Сквозь свист и жужжанье ветра до нас еле донесся голос Порфирия:

- Стойте... А где Васька?

Мы оглянулись и увидели, как снизу почти на четвереньках ползет на бугор весь облепленный снегом Васька.

Порфирий спустился к нему и за руки втащил его на верхушку горы.

- Гайку чуть не потерял, - сказал Васька, задыхаясь.

На семнадцатой версте Порфирий остановил нас. Мы огляделись. Железнодорожный ПУТЬ в этом месте был стиснут с двух сторон крутыми, почти отвесными стенами суглинка. Когда то тут была сплошная гора; ее прорезали узким коридором и проложили рельсы.

Порфирий оказал Сеньке:

- Залезай, брат, вон на ту гору да посматривай кругом. Ежели кого заметишь, свисти.

Сенька попробовал было свистнуть, но губы у него окоченели.

- Свист отмерз, - сказал он и засмеялся.

- Ну, так рукой махни.

Сенька полез на гору, а мы взялись за работу.

Порфирий ковырнул ломом землю. Стукнул несколько раз и выругался.

- Проклятая, хуже железа.

Он ударил со всего размаху и вывернул кусок мерзлой земли.

- Стукни-ка, Андрей, кувалдой, а вы, Гришка с Васькой, отвинчивайте болты.

Мы налегли на ручку ключа. Болт не поддавался. Мы навалились еще сильнее. Ни с места. Наконец болт скрипнул тихонько и пошел.

Так мы отвинтили четыре болта, а больше сил не хватило. Не поддаются болты. Порфирий вместе с нами взялся за ключ. Мы нажали изо всех сил, но гайки сидели, как мертвые.

- Рубите зубилом!

Я наставил под головку болта котельное зубило. Андрей размахнулся и ударил по нему кувалдой.

Головка слетела прочь и запрыгала по шпалам. Одна, другая, третья... А на четвертой опять заело.

- Руби! - подгонял нас Порфирий, а сам что есть силы ворочал ломом подошву рельса.

Время шло быстро, а работа подвигалась медленно. Уже и солнце выползло из-за вершины, а рельс не поддавался.

Сенька совсем замерз на горе. Он дул на руки и прыгал с ноги на ногу, как заводной.

- Семнадцатая... Вот тебе и семнадцатая, - ворчал Порфирий, наваливаясь грудью на лом. - Нашли местечко. Камень на камне. А тут еще мороз чертов... И гайки крепкие попались.

- Стой, ребята! Дальше дело не пойдет,- сказал он после того, как у меня сломалось зубило, а у Андрея из ключа выскочила ручка. - Крой на станцию!

- Зачем на станцию? - спросили мы.

- Может, там чего придумаем.

Ветер рвал полы наших полушубков, свистел у нас в ушах. Целых два часа шли мы до ближайшей станции Киан.

Станция эта находилась в межфронтовой полосе и была брошена на произвол судьбы. Кругом станционной постройки валялись кучи соломы, разбитые лампы, ломаные столы, стулья.

- Броневик, наверное, уже вышел. Не успеем, - сказал Сенька.

- Что же делать? - спросил Васька.

Порфирий ничего не ответил и побежал к пакгаузу. Мы стояли на платформе, как примерзшие.

Наконец Порфирий вернулся.

- Нашел! - сказал он и махнул нам рукой.

Мы побежали за ним к пакгаузу.

Там на втором пути стояла платформа, груженная булыжником.

- Кати платформу! - крикнул Порфирий. - Переведем ее на главный путь, а оттуда - внизю Пускай раскатится и сковырнет броневик.

Мы все разом уперлись в платформу - кто грудью, кто плечом.

- Навались! Навались! - командовал Порфирий.

Но платформа стояла на месте.

- Вот, подлая, примерзла как! Ну-ка еще! Навались!.. Навались... Пустите-ка меня в середину, ребята. Раз!..

Платформа даже не дрогнула.

- А броневик, верно, уже вовсю наворачивает, - сказал Васька уныло.

Мы только цыкнули на него и опять нажали изо всех сил.

- Ни черта не берет!

- Давай бревно, - сказал Порфирий. - Вставляй лом в колеса!

Андрей просунул между спицами лом, Сенька подложил под колесо бревно.

- Ну-ка еще... Раз, два, дружно!..

Мы перевели дух и опять налегли.

Колеса заскрипели.

- Ну-ка еще... Раз, два, дружно!..

Платформа пошла.

- Колеса бы ей подмазать! - закричал Васька. - Она бы тогда у нас экспрессом покатила!

- Пойдет и так, курьерским пойдет, - сказал Сенька, еле поспевая за платформой.

А платформа все прибавляла ходу, ровно постукивая на рельсах.

Мы уже бежали бегом, держась за буфера. Мороза будто бы и не было. Нам стало жарко.

- Переводи стрелку! - закричал Андрей, когда платформа миновала контрольный столбик.

Сенька оторвался от буфера и быстро перекинул баланс стрелки.

Платформа перешла на главный путь.

- Ну, ребята, поддай ей жару! - крикнул Порфирий.

Мы отпустили платформу, а потом с разбегу догнали ее и одним толчком пустили вперед, под уклон.

Катит платформа... Выстукивают колеса... Вот уже ее не видно, только снизу доносится до нас глухой шум. Колеса идут с подсвистом, как будто где-то ножовкой режут сталь.

- Ну, товарищ красноармеец, - протягивая Сеньке руку, сказал Порфирий, - может, теперь доконаем "Победу"?

- Доконаем, товарищ командир! - весело ответил Семен. - Ей с нашим булыжным экспрессом не разойтись - путь один.

Мы долго стояли и слушали гул убегающей платформы.

- А не остановится она по дороге? - тревожно спросил Васька.

- Нет, уже теперь ее никакими силами не удержишь. Пока на "Победу" не наскочит, до тех пор не остановится.

- А мы отсюда услышим, как они грохнутся? - опять спросил Васька.

- А мы и слушать не будем, - сказал Порфирий. - Мы домой пойдем, да еще самой окольной дорогой, чтобы нас дозоры не зацапали.

- Эх, жалко! - покачал головой Васька. - Хоть бы одни раз посмотреть, как платформа с броневиком сшибается.

Темнело, когда мы подходили к поселку. В крайних избах зажигали огни. У тупика Порфирий кивнул нам головой и исчез в воротах.

А мы побежали на вокзал разузнать, что слышно.

На перроне суетились казаки, взад и вперед бегали дроздовцы, толпились мастеровые.

- Видно, удалось, - прошептал Васька.

- Да уж не зря народу так много. Ясно, что удалось.

Мы затесались в самую гущу толпы. Какой-то молодой парень из иногородних сказал над самым моим ухом:

- Понимаешь, в щепки! Молодцы большевики!

Андрей глянул на меня. Мы перемигнулись.

Парень заметил это и оборвал разговор:

- Ты что?

- А ничего.

- То-то, ничего, - сказал парень.

Мы с Андреем юркнули в подъезд. Там на ступеньках сидели железнодорожники. Один из них, стрелочник рассказывал:

- Только-только "Победа" проскочила стрелку, а издали грохот. "Победа" полным ходом назад за стрелку. Командир высунулся и кричит: "Делай стрелку, а не то пулю в лоб!". Ну, сделали стрелку. Пошла платформа с булыжником на запасный путь, а там стоит состав, товарняк... Ну, и наломала же она дров! Булыжник по всему пути валяется, а от платформы одни щепочки. Ох и досталось бы "Победе", кабы она на две минуты раньше вышла. Валялась бы теперь где-нибудь под откосом, как ведро дырявое... Ай да ловкачи! Ай да молодцы большевики.

Три дня простояла "Победа" у нас на станции. Боялась, видно, на фронт идти, ждала подкрепления. И только когда пришли новые силы - пехота и кавалерия, броневик снова двинулся на фронт.

Вперед он выслал усиленный дозор - слева конный взвод и справа конный взвод.

Нагнал на него страху наш булыжный экспресс...

Дальше
Место для рекламы