Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Полуостров Рыбачий

Перед отъездом на Северный флот меня вызвали в Совинформбюро к одному из ответственных работников этой организации С. А. Лозовскому. Человек крайне занятой, он без лишних слов сразу перешел к делу:

— На Севере мы тесно сотрудничаем с союзниками. Поэтому иностранные агентства теребят нас, просят побольше писать. Вы где собираетесь быть?

— В Мурманске, Полярном...

Лозовский повернулся, взглянул на карту, висевшую на стене, и ткнул пальцем в маленький «аппендикс», выступавший в море, — полуостров Рыбачий.

— Нас очень интересует это место. Самый что ни на есть правый фланг. Говорят, там нет ни одного дома. Люди, как кроты, зарылись в землю. Рыбачий редко попадает в сводки, а ведь там своя жизнь. Хорошо бы написать об этом...

Полуостров Рыбачий и впрямь был самым далеким участком на правом фланге Северного фронта. Добраться туда с Большой земли было совсем не просто. Частые штормы, густые туманы. Если погода выдавалась нормальная и штаб флота давал «добро», то оказии на Рыбачий отправлялись не иначе как поздно вечером, с расчетом в темноте проскочить под носом у береговых батарей противника. Впрочем, и ночью пройти было не всегда безопасно: вдруг со стороны противника вспыхнет прожектор, нащупает суденышко, и по нему начинают бить орудия. Где-то далеко на центральных фронтах шла маневренная война, войска находились непрерывно в движении, а здесь фронт стоял неподвижно с сорок первого года. Люди «вросли» в скалы и стойко держались на занятых рубежах. Природа их не баловала, перед глазами одно и то же хмурое небо, голый бурый камень и свинцовые воды вечно сердитого Баренцева моря.

Большую часть года в этих краях зима. Налетит снежный заряд, в один миг закрутит вьюга, заметет дороги, люди по многу часов плутают по сопкам, пока не набредут на канаты, натянутые от жилья, или не услышат ударов гонга.

А поутру надо откопать землянку, занесенную снегом, заготовить дрова; приходилось охотиться на тюленей, чтобы из звериного жира изготовить свечи, — все это была суровая проза войны. Каждый день и час такой обычной будничной жизни были полны лишений и требовали от людей большого мужества. В этом я убедился, когда побывал на Рыбачьем.

В сумерках вместе с корреспондентом газеты «Краснофлотец», моим другом Андреем Петровым, спешим на пристань. На судно грузят ящики с надписью: «Елочные игрушки». Спрашиваем у командира, что за игрушки понадобились на Рыбачьем?

— Подарки для фашистов — фугасные и зажигательные, — шутливым тоном объясняет он.

Рассматриваем ящики. Действительно, из них торчат острые головки снарядов.

На палубе выросла гора «подарков». Их покрывают брезентом, увязывают, и буксир отходит от пирса.

— Часто бываете там? — спрашиваю старшину.

— Через день. За одну ночь обернуться не успеваем. Едва мы отошли, как в темноте из трубы повалил черный дым с огнем.

— На угле ходим, смола горит, — процедил сквозь зубы старшина. — Пускай тут лучше горит, чем там у противника на глазах.

Приближаемся к выходным воротам. Они закрыты. Нам приказывают вернуться. Старшина сыплет проклятиями.

— Не будет пути! — говорит он в сердцах.

Возвращаемся к пристани. С берега доносятся слова из репродуктора: приказ Верховного Главнокомандующего...

Все насторожились. Даже раздосадованный старшина приумолк.

Буксир подошел к причалу. Несколько человек спрыгнули на пирс, поспешили на контрольный пост узнать о новостях. Вернулись ликующие:

— Новороссийск взят!

У всех радостное возбуждение. Командиру буксира вручают пакет, и мы снова уходим. Бухту застилает туман.

— Сколько будем идти?

— Часов восемь.

На палубе ветрено. Спускаемся с Андрюшей в кубрик и, расстелив шинели, устраиваемся на скамейке. Кто-то вошел и возмущается:

— Черт возьми! Искры из трубы, как фейерверк! Лучшего ориентира для фашистов не придумаешь!

Я выхожу на палубу. Ветер рвет и мечет. Высокая, крутая волна. С носа летят соленые брызги. Из трубы валят искры. Поднимаюсь на мостик к командиру буксира:

— Чего это вы искрите?

— Как же не искрить, полгода трубу не чистили! Неделю просим на это дело. Не дают. Работка горячая, двух дней не удается выкроить.

Старшина просовывает голову в окно рубки, где над компасом мерцает лампочка, и уточняет со штурманом место нахождения нашего маленького судна.

Мы огибаем небольшой мыс и идем, прижимаясь и угрюмым черным скалам. Слева берег противника — район Западной Лицы. Там линия фронта, в воздух летят ракеты. Опасаясь десантов, противник по ночам освещает прибрежную полосу. Расстояние, отделяющее нас от гитлеровцев, невелико, поэтому батарее пристреляться ничего не стоит. Но темнота маскирует буксир, и нависшие над самым морем тучи скрадывают наш след.

Так идем часа полтора, и снова поворот. Входим в гавань, напоминающую озеро. Кстати, гавань так и называется Озерко. Полным ходом приближаемся к причалу, вернее, к барже, которая загородила причал. Баржа отходит, буксир швартуется, и люди тотчас же принимаются за разгрузку боеприпасов.

Моросит дождь. У причалов, замаскированные зелеными ветками, лежат мешки с мукой и... груда обломков сбитых немецких самолетов, приготовленных, видимо, для отправки на Большую землю.

Дорога ведет в глубь полуострова. Поднимаемся с Андреем по склону. На господствующих высотках расположены дзоты, траншеи, одиночные ячейки. С высоты открывается широкая панорама залива. Где-то там в сопках наша прославленная батарея бьет по вражеским кораблям, ведет дуэль с артиллерией противника.

Пробираемся вдоль телеграфных столбов. По опыту знаем, что линия связи всегда доведет до нужного места. Как ни странно, на всем своем пути мы не встретили ни души. Добравшись к дежурному по укрепленному району, первым долгом высказали свои замечания за такую беспечность. Дежурный смотрел на нас с улыбкой:

— Не беспокойтесь. Мы знали, где вы идете, следили за каждым шагом. Вы проходили под носом у наблюдательных постов, и мне все время докладывали о вас. Но ведь вы шли к нам, и потому не было резона вас останавливать...

К нашему изумлению, дежурный точно указывает, сколько раз мы останавливались и отдыхали.

Штабники укрепленного района встречают нас радостно. Они обжили землянки — это их дома.

Кое-кто спит. И мы с Андреем устроились на столах в землянке политотдела и заснули. В полдень отправляемся к заместителю начальника политотдела подполковнику Чернышеву. Федор Иванович, в недавнем прошлом секретарь Якутского обкома партии, своей внешностью, душевной простотой мало похож на военного.

Заметив, что приехали мы вовремя, — усилилась боевая активность, спросил:

— Вы куда собираетесь?

— В морскую пехоту, — ответил я.

— А я к артиллеристам, — сказал Петров.

Чернышев позвонил в Краснознаменную бригаду морской пехоты, и за мной приехал лейтенант Ильичев. Оказывается, бригада с февраля по сентябрь несла «дежурство» на переднем крае и только недавно отведена на отдых. Люди устраиваются на зиму, заготовляют топливо.

Мне отвели койку в землянке сержанта-связиста. Землянка не очень комфортабельная, но это предел мечтаний для человека, проведшего год на передовой. Сержант вынул из чемодана старые шлепанцы, радуясь возможности раздеться на ночь, спать на простыне под одеялом.

Вечером меня привели в большую землянку-клуб на вечер художественной самодеятельности. Бойцы смотрели литературно-художественный монтаж, посвященный истории части. Сочинялся монтаж еще на переднем крае, и там же проводились репетиции. А премьера — здесь, во время отдыха. Зрители дружно аплодировали.

После спектакля вышли на воздух. Морозная ночь была изумительна. Звезды блестели, как алмазы, на темно-синем небосводе. В небе стояла дуга, переливаясь чудесными красками. Постепенно она рассеялась, и взошла луна. Тогда на горизонте стали видны причудливые силуэты сопок, какие-то неестественные, похожие на театральную декорацию.

С утра — великолепная погода. В небе летают наши и не наши. Над головой почти непрерывно идут воздушные бои. Но к этому привыкли защитники Рыбачьего и даже внимания не обращают на то, что творится в небе.

Я долго бродил по болоту, пока нашел тропинку, аккуратно посыпанную желтым песком. Она привела меня в землянку прославленного разведчика старшего лейтенанта Петра Близнюка.

Воображение рисовало здоровенного моряка, с басистым голосом, а встретил двадцатидвухлетнего розовощекого парня, упругого, подтянутого, четкого в каждом слове, каждом движении.

— Читал о ваших делах, рад познакомиться, — сказал я, протягивая руку.

— В газетах сильно приукрашивают. А воюем, как все. И точно так же круглый год по сырым землянкам маемся, — ответил Близнюк.

Я посмотрел на потолок, с которого капала вода, и подумал: да, мы в Полярном живем, как боги...

— Ну что вас интересует? — деловым тоном спросил Близнюк.

— Конечно, разведчики, — ответил я.

— Почему-то все приезжающие на Рыбачий интересуются разведчиками. Другим обидно. Они не хуже, а все тянутся к разведчикам.

— Мне кажется, в разведке самые сильные характеры, — заметил я.

Близнюк усмехнулся:

— Характер надо иметь. Иначе сам погибнешь и людей загубишь. В нашем деле нужно не только что везде — физическая сила, выдержка, а еще адское терпение, железные нервишки. Без них не проживешь. Не так-то просто часами ползти по-пластунски или еще рискованнее — идти в полный рост на немецкого часового, будто к теще в гости. Конечно, все мы люди, никто не гарантирован, кто-то может и растеряться, но для разведчика это всегда плохо кончается. Недавно мы в тыл к немцам забрались. Идем ночью и видим на гребне сопки нескольких солдат. Решили присмотреться, понаблюдать, что они будут делать, как себя поведут. А двое моих парней струхнули, вскинули автоматы, хотели огонь открыть. Хорошо, друзья заметили, дали им по шеям как следует, а то наверняка попали бы в переделку...

— Ну а что было дальше? — нетерпеливо спросил я.

— Дальше, как водится, напоролись на минное поле, ползли, нащупывали проволочки. Одну за другой десяток мин извлекли и обезвредили.

— Осторожность! — вырвалось у меня.

— Захочешь жить — будешь осторожен, — заметил Близнюк и продолжал: — Так вот, приказали нам добыть «языка». Долго мы изучали местность. А ночь была светлая. Район хорошо просматривался. У немцев в этом месте крепкая оборона. Где нет огневых точек — там проволока, минные поля. Можно сказать, каждый метр земли простреливается. Мы шли пригибаясь, чтобы даже силуэты наши в озере не отражались. У обрыва я оставил рацию и санитаров, сам с группой разведал местность. Впереди опять оказалось минное поле. Решил взять еще правее, где совсем круча: посмотришь вниз — аж голова кружится.

Кое-как спустились. Одна группа развернулась и заняла оборону, я с остальными поднялся по тропе. Снова ползем, снимаем мины. Другого пути нет.

Мы подошли к немцам совсем близко, видим часового. Поднялись во весь рост. Автоматы наготове, пальцы на спусковых крючках. Идем уверенно, не торопясь, вроде как к себе домой. Часовой смотрит на нас и, конечно, не может подумать, что это непрошеные гости, а мы шагаем прямо на него. Сознаюсь, самочувствие не из приятных, сам себя успокаиваешь, стараешься думать, что ты и впрямь у себя дома...

Подошли к землянкам, слышим окрик: «Хальт!». Назаров дал очередь из автомата, я скомандовал: «Вперед!». Все бросились к землянкам. В двери и окна полетели гранаты.

Назаров, Меньшиков и Зубов кинулись к дзоту и захватили «языка». Заткнули ему рот, руки назад — и айда с нами. Бежит он легкой трусцой, а за ним вся группа отходит. Кругом уже переполох, в небе красные ракеты. Мы торопимся. Нашу группу прикрывал взвод Федина.

Немцы пытались нас отрезать. Забрасывали минами. Одна разорвалась в пяти метрах от меня. По счастью, я отделался легким ранением. Молодцом показала себя наш санинструктор Евстолия Крошилова. В две минуты перевязала мне руку, собрала всех остальных раненых и оружие. Не подумайте, что все было так просто. Конечно, мы прорвались с боем. Огонь был впереди, сзади, с флангов. Нам помогла наша артиллерия. Зато «язык», доставшийся с таким трудом, дал много ценных сведений.

Во время нашего разговора в землянку вошла маленькая круглолицая девушка в синем берете, шерстяном свитере, начищенных щеголеватых сапожках. Близнюк представил ее мне:

— Это и есть наша Евстолия Павловна Крошилова. Ни один бой не обходится без нее...

— Вы давно занимаетесь медициной? — поинтересовался я.

Девушка смутилась:

— Полгода. Я техник-метеоролог. А медицина, так сказать, — вторая специальность. На Рыбачьем стала санинструктором. Кончится война, опять на метеостанцию пойду работать...

Еще несколько раз раздавался стук в дверь, и в землянку заходили бойцы и младшие командиры.

С разными делами шли к Близнюку. Я слушал их разговоры и все больше убеждался, что молодой командир пользуется уважением своих боевых друзей.

Узнав, что я собрался на передний край, Близнюк сказал:

— Это хорошо. Там вы увидите разведчиков в деле и поймете, в чем заключается наше ремесло...

Но случилось так, что вопреки своим намерениям я сначала нежданно-негаданно угодил в госпиталь, который помещался под землей. Одна общая палата. Койки в два этажа. В этом подземном госпитале чистенько, тепло и уютно.

Надо мной лежит шумный больной — молодой паренек с озорным лицом. Многие знают его лично, многие по газетам. Виктор Гаркуша — лихой разведчик. У него особая речь, пересыпанная авиационными терминами, словно он родился и вырос на аэродроме.

Утром мы слышим его хрипловатый, простуженный голос:

— Полундра! Иду на вынужденную с подбитым мотором. — С этими словами он прыгал вниз.

— Ого! Вот и заправщик прикатил, — восклицает он с удовольствием, увидев санитара с завтраком.

Рассказывать Гаркуша не охотник, но если уж он начал говорить, то вся палата замирала, сестры и санитары ходили на цыпочках. Особенно его любила слушать медсестра Галя Журавлева, которую за маленький рост и приплюснутый носик прозвали Кнопкой.

— Ты, кажется, в боевое охранение продукты подносил? — как бы невзначай спрашивала она Гаркушу.

— Знамо дело, подносил. Горячие денечки были. Иду это я, а немец из пулемета жарит, я влево, пули жужжат, и за спиной вроде что-то затеребило. Только бы броситься дальше, а он, оказывается, мешок пробил, и все мои баночки с консервами по сторонам покатились... Я в пике и давай на бреющем баночки собирать. Собрал все до одной — и вперед. Тут снайперы меня и прищучили. Я пригнулся. Ничего, думаю, доберусь до боевого охранения, возьму гранаты и дам вам жизни на обратном пути. А пуля бац в плечо, проклятая! Я к земле, потом выровнял и змейкой, змейкой...

— Давай дальше, — торопила Галя. Во время рассказа Гаркуши поминутно меняется выражение ее лица: она то хмурится, то улыбается, то на глазах появляются слезы.

— Ничего, добрался. Все до одной баночки притащил и своим ходом в госпиталь. Плечо болело, ну это черт с ним. Зато с полной заправкой осталась братва в боевом охранении. Мы тогда по два рейса в день делали, и все под пулями. Обратно к вечеру прибежишь, думаешь, еще денек живем-здравствуем. Так денек за деньком больше всех грузов я перетаскал. За то и орден дали...

Как-то Гаркуша сознался мне, что он авиационный механик, служил в гвардейском полку. А в подтверждение показал значок.

— Случилось со мной чепе, — объяснил он, — опоздал к полетам, машина по боевой тревоге не вылетела. Меня и турнули из авиации. Правда, как прибыл сюда, за ум взялся...

Вскоре Гаркуша выписался и ушел в бригаду морской пехоты. Ходили слухи, будто он в разведке, специализируется на добыче «языков».

Однажды ночью дверь в землянку распахнулась и внесли раненых.

— Гаркушу снова доставили, — показал санитар на носилки.

Врач приподнял одеяло, и мы увидели восковое, искаженное болью лицо.

Врач взял его руку:

— Пульса почти нет. Давайте быстро на операционный стол! — приказал хирург.

Гаркуша был ранен в живот. Его раздели и положили на стол раньше всех.

— Кровь, быстрее кровь, — торопил хирург. После выяснилось, что нужной группы крови оказалось недостаточно. И тут откуда ни возьмись появилась Кнопка.

— Возьмите мою, — сказала она, — у меня уже один раз брали.

— Какая у вас группа?

— Первая, как у него.

После операции Гаркушу принесли в палату. Почти еще целые сутки он находился без сознания. Нам, хорошо знавшим этого балагура, было непривычно видеть его совершенно неподвижным. Мы переживали за этого парня. Наконец перелом наступил, и Гаркуша открыл глаза, осмотрелся, сразу, должно быть, не мог понять, где он и что с ним произошло. Но, увидев знакомую обстановку и нас всех, собравшихся возле его койки, улыбнулся и прохрипел:

— Жив курилка!..

— М-да, определенно «собака» не та. Совершенно ясно, «собака» свежая. Это я еще ночью понял, — и майор Красильников, рослый здоровяк, с завидным румянцем во всю щеку, протянул мне полевой бинокль.

Отсюда, с наблюдательного пункта, укрытого в расщелину через амбразуру просматривался почти весь перешеек, соединяющий полуострова Рыбачий и Средний. Вся в реденьких пятнах только что выпавшего снега отчетливым рисунком вставала линия нашей обороны. Крохотными спичечными головками чернели входы в наши землянки на переднем крае и в боевом охранении. В низинах блестели маленькие озера, тянулись проволочные заграждения, а чуть дальше и выше, в гранитных сопках, на хребте Муста-Тунтури проходил передний край обороны противника. Дороги, бегущие от сопок вглубь, днем были совершенно пустынны: они оживали только ночью.

Я прильнул к окулярам, но никакой собаки не обнаружил. Комбат нахмурился и снова взял в руки бинокль.

Запищал телефон.

— Да! Ты думаешь? — Красильников впервые за сегодняшнее утро счастливо улыбнулся.

Разговаривая, он набивал табаком трубку.

— Да, я тоже так думаю! Определенно «собака» свежая...

Комбат приказал усилить наблюдение, особенно за сопкой Блин, и мы вышли. Тропинка, посыпанная желтым песком, привела нас в просторную чистую землянку командира разведки лейтенанта Берсенева.

Красильников сел, с явной симпатией посмотрел на Берсенева и просто, по-товарищески спросил:

— Ну, что у вас добренького? Гаркуша еще не приехал?

— Никак нет, товарищ майор. Прислал письмо. Пишет, надоело в отпуске. Обещает прибыть досрочно. Так что со дня на день ждем...

— Какой Гаркуша? — спросил я.

— Специалист по «языкам», — улыбаясь, ответил Красильников. — Забавный парнишка! Теперь он у нас самый главный разведчик.

— Так это тот самый Гаркуша, с которым судьба свела меня в подземном госпитале!

— Может быть! — подтвердил Красильников. — Он действительно в госпитале лежал, а после поехал в отпуск на родину. Да, видно, соскучился по ребятам, вот и спешит обратно.

Меня обрадовало это известие. Ведь Гаркуша после операции находился в тяжелом состоянии. Правда, я не сомневался, что он будет жить: перед таким бедовым парнем даже смерть отступит. И мне все это время хотелось «что-нибудь о нем услышать.

Красильников пошутил насчет авиационных повадок Гаркуши, а затем по-деловому, официально обратился к Берсеневу:

— На нашем участке фронта произошли изменения. Либо сменились части, либо новое командование у противника.

Теперь-то я понял, что означали слова майора «собака не та», сказанные там, на наблюдательном пункте.

— И воздушная разведка, и наземные наблюдения, и режим артиллерийского огня — все говорит об этом, но нужны точные данные. Нужен «язык». Понятно?

— Понятно, товарищ майор!

— Вылазку надо провести ночью. Уточните с начальником штаба и действуйте.

— Есть! — ответил Берсенев.

Майор Красильников повел меня к себе домой. В его землянке было четыре маленькие комнаты: кабинет, спальня, кабинет заместителя и столовая. Обстановка самая простая: кровати, тумбочки с полевыми телефонами, оперативные карты. Невозможно повернуться, чтобы не задеть за что-нибудь.

Красильников был кадровым офицером, воевал еще на Халхин-Голе с японцами, служил на Севере в погранвойсках.

Поздно вечером к нему прибежал связной и, едва переступив порог, торопливо доложил:

— Фашист из четырехамбразурного дзота бьет по опорному пункту Синько. Засыпал огнем, головы не дает поднять.

— Сейчас наведем порядок.

Красильников позвонил артиллеристам. Минут через пять сюда, в подземелье, донесся орудийный гул.

Батарея вела беглый огонь. Из опорного пункта сообщили, что снаряды ложатся в цель, и просили передать артиллеристам спасибо.

Красильников, помедлив, сказал:

— Это все хорошо. Благодарность мы передадим. А вот противник совсем перестал вас бояться. Вчера под вечер немцы разъезжали по дороге, как у себя дома. Такая война мне не нравится. За такую войну буду наказывать.

Командир опорного пункта Синько сообщил, что с завтрашнего дня люди будут расставлены по-новому, и ни один солдат со стороны противника не покажет носа.

Был уже час ночи, когда Красильников, бегло взглянув на циферблат, сказал:

— Пора!

— Спустя минуту, как бы в подтверждение его слов, послышался зуммер телефона. Далекий голос в трубке заговорил:

— «Киев», я — «Одесса»! Наши вышли.

Это докладывал последний пост боевого охранения. Наступила долгая пауза.

До трех часов ночи мы не отходили от телефона. Но он молчал. Изредка майор звонил в боевое охранение.

— Как там дела?

— Ничего не слышно, должно быть, все в порядке.

В ту ночь сотни людей не спали. Боевые расчеты были готовы по первому сигналу открыть огонь, чтобы прикрыть отход разведчиков.

Мы несколько раз выходили на сопку, напряженно прислушивались. Было тихо. Редко-редко сверкнет в небе нить трассирующих пуль, тяжело ухнет гаубица за сопкой. И снова тишь. Было радостно сознавать, что противник наших ребят не обнаружил.

Вся ночь прошла в ожидании. Под утро запищал телефон. Опорный пункт сообщил:

— Они вернулись.

— Привели?

— Нет.

— Почему?

— Сбились с пути. Не успели справиться, рассвет мог встать.

— Ах, черт возьми! Ротозеи! — вспылил майор Красильников. — Целых три недели сидели в боевом охранении. Изучали противника, засекли огневые точки, землянки, тропинки, даже камни нанесли на карту. И вот результат... — он с удивлением развел руками. — Конечно, разведка втихую куда труднее разведки боем. Взять «языка» без единого выстрела да в такую погоду — это в полном смысле ювелирная работа. И все же не пойму, почему сорвалось! Не пойму!

Мы с Красильниковым вышли из землянки навстречу группе разведчиков. Ветер раздувал маскировочные халаты солдат. У многих они были порваны.

Лица усталые, лихие гвардейские чубы, привилегия и гордость разведчиков, прилипли к потным лбам.

Оставив группу поодаль, Берсенев подошел к майору и глухо доложил:

— Вернулись с боевого задания.

— Вижу, что вернулись.

Майор выжидающе посмотрел на лейтенанта. Берсенев молчал. Только мальчишеская фигура его еле заметно пошатывалась: то ли от ударов свирепого северного ветра, то ли от перенесенного напряжения.

— Докладывай по порядку.

— Саперы проложили нам дорогу в минном поле, — овладев собой, начал Берсенев. — Проползли мы метров десять и сразу же попали на второе минное поле. Оно тянулось влево и вправо на сотни метров, а тут как назло метель разыгралась такая, что ни зги не видно стало, пришлось пробираться на ощупь. Подошли к опорным пунктам. Я принял решение двигаться через минное поле и подал команду «Вперед». Люди ползли друг за другом. Передний орудовал щупом. Штук двадцать мин наковырял. Минное поле оказалось глубиною метров полтораста...

Берсенев перевел дух. Сейчас голубые глаза лейтенанта не отражали, казалось, ничего из пережитого.

— На гребне сопки, — продолжал Берсенев, — заметили несколько фигур. Пока вели наблюдение, метель немного утихла. Видим, впереди-то не люди, а три большущих камня. Вот тут и надо было принимать решение. Если двинуться к сопке — рассвет застанет, обнаружат. С боем брать «языка» — не пронесем через минное поле, да и сами не пройдем. Проход узок. Приказал отходить. Еле-еле рассвет опередили...

— Ну а дальше что будет? — спросил Красильников, раскуривая трубку.

Берсенев вскинул голову.

— Сегодня в ночь снова пойдем. Я уверен, немцы проход не обнаружат, узок больно, и на всякий случай я двух наблюдателей замаскировал, а самое главное, товарищ майор, не в час ночи выступим, а в двадцать три ноль-ноль. «Языка» добудем! — прибавил он убежденно и, вытащив из-за пазухи смятый блокнот, протянул его комбату.

— Вот схема, — сказал он. — Тут границы минных полей, тут проход, а вот подступы к сопке и три камня на гребне, о которых я доложил.

День прошел незаметно. Разведчики отсыпались. Только Берсенев не смыкал глаз, что-то обдумывал, возился с картами. К вечеру майор Красильников почти насильно уложил его на свою койку, но и во сне Берсенев шевелил пухлыми мальчишескими губами, морщил лоб, сердито хмурил брови, будто убеждал кого-то, высмеивал за что-то, приказывал...

В 23.00 по телефону донесли:

— Шлагбаум открыт!

«Шлагбаумом» называли проход в минном поле. Значит, Берсенев со своими разведчиками пошел... А час спустя небо заполыхало зарницами. Наша артиллерия по сигналу Берсенева прикрывала разведчиков, снова потерпевших неудачу. Вражеские батареи вступили в огневую дуэль с нашими. Тяжелые пушки и полковые минометы с обеих сторон били по заранее пристрелянным целям. Бушевала лавина огня. Ракеты превращали ночь в день. Шла битва за горсточку людей. Фашисты не хотели выпустить их живыми...

Секрет второго неудачного рейда раскрывался просто, разведчики благополучно прошли минное поле, скрытно подобрались к траншеям. Метров за пять до огневой точки автоматчик противника заметил их и дал очередь.

Соколов, из группы захвата, ответил, но было уже поздно: со всех сторон сбегались враги. Разведка втихую сорвалась. Слишком неравными были силы для разведки боем. Прокладывая себе путь гранатами, прикрывая раненых, под огневым шатром завязавшейся артиллерийской дуэли нашим разведчикам удалось ускользнуть.

В восемь часов утра майор Красильников вел самый строгий разговор с Берсеневым. В это время раздался стук в дверь. На пороге стоял паренек с вещмешком за спиной и докладывал знакомым озорным голосом:

— Гвардии рядовой Гаркуша из отпуска прибыл!

Майор Красильников взглянул на неуклюжую, мешковатую в шинели фигуру, и весь его гнев невесть куда делся.

— Рассказывай, где побывал?

— На родине, товарищ майор, в Кировской области. С мамашей повидаться ездил. Подарочки ребятам привез с наших вятских промыслов...

Гаркуша ловко сбросил с плеча мешок, в один миг распаковал его и извлек оттуда смешную деревянную игрушку: двух человечков, бьющих молотом по наковальне.

— Это вам, товарищ майор, — сказал он, протягивая игрушку. — А это товарищу лейтенанту...

Он передал Берсеневу толстую размалеванную деревянную матрешку.

— Ему-то не следует, — проворчал майор. — Не за что... Гаркуша с удивлением поднял глаза на покрасневшего лейтенанта Берсенева и сразу понял, в чем дело.

— Тоже мне разведчики! Два раза ходили и никак «языка» добыть не могут, — съязвил Красильников. — Завтра в третий раз пойдут. Пусть посмеют явиться с пустыми руками, я им дам... — шутя погрозил он кулаком.

Услышав о новом рейде, Гаркуша отбросил в сторону мешок с игрушками и сказал очень уверенно:

— «Язык» будет, товарищ майор!

— К сожалению, ты не у нас уже служишь, — махнул рукой Красильников. — Приказано отправить тебя в авиацию.

Гаркуша заволновался. Чувствовалось по всему, что он с нетерпением ждал этого счастливого момента, когда ему официально объявят, что он возвращается обратно в гвардейский полк. Но минуты волнения прошли, и он настойчиво повторил:

— «Языка» вам доставим, а потом на полной скорости в авиацию.

Красильникова уговаривать не пришлось. Он сразу согласился и сказал Берсеневу:

— Вот он пусть и командует группой захвата. Уверен, что с ним дело выйдет...

В ночь, когда Красильников назначил вылазку, погода была, по выражению разведчиков, «наша». Дул порывистый ветер, низко над землей стелился туман, хлестал дождь.

В просторной землянке собрались разведчики в маскировочных халатах, в шерстяных подшлемниках, с автоматами на груди, курили. Их карманы оттопыривались от гранат-лимонок. Молодые, свежие лица, блестящие глаза, шумный разговор, сдобренный раскатистым смехом. Как будто бы и не было тех двух тяжких ночей. Как будто хотели отшутить, отсмеяться перед тем, как идти туда...

Сейчас Гаркуша выглядел совсем по-иному; халат обтягивал его гибкую фигуру. На ремне у него финский нож. На груди автомат. И весь он был каким-то легким и подвижным. В эти минуты он тоже, как все, шутил и балагурил.

Снова Берсенев объяснял план действий. Люди слушали, но группа захвата и группа прикрытия и без того свои задачи хорошо знали. Не раз эти лихие ребята снимали часовых противника, врывались в дзоты, выносили раненых с поля боя. Но сейчас важно было все уточнить, чтобы никакая случайность, а их в ночном поиске бесконечно много, не застала разведчиков врасплох.

Ночью запищал зуммер командирского аппарата:

— Шлагбаум открыт!

На этот раз мы с майором проводили разведчиков до боевого охранения и остались ждать.

На прощание, двумя руками сжав руку Красильникова улыбаясь уголками рта, Гаркуша заверил:

— Будет полный порядок, товарищ майор.

Прошли долгие томительные часы, и вот на стороне противника загрохотало. Взвились три красные ракеты, выпущенные подряд, — сигнал Берсенева, и наши батареи пришли в действие.

А еще через какое-то время в блиндаж ввалились разведчики, невредимые, потные и разгоряченные.

Двое волокли долговязого гитлеровца с кляпом во рту, выпученными от испуга глазами. Замыкающим был Гаркуша.

— Вот он, «язык»-то! — на ходу бросил Гаркуша и фамильярно потрепал солдата по плечу.

Минометы противника все еще вели беглый огонь. У немцев не затихал переполох. Разведчики, перебивая друг друга, вспоминали детали стычки:

— Взяли правее, чем в прошлый раз. Прокрались берегом озера, под обрывом. Группа прикрытия заняла здесь оборону. А Гаркуша с группой захвата по вьючной тропинке наверх бросился...

— Последнее минное поле прошли. Враги у него в тылу оказались.

— Уже и землянки видны, и часовой. Тут Гаркуша рванулся вперед, схватил этого часового за горло и говорит: «Вяжите ему руки, ребята».

— Я сам расскажу, — перебил Гаркуша, и в его маленьких, со смешинкой глазах появились озорные огоньки. — Совсем не так дело было. Я к часовому подбежал. Он мне: «Хальт!». Только и сказал, тут я ему кляп в рот и ребятам крикнул: «Вяжите!». Кто-то из наших на крышу землянки вскочил и в трубу как фуганет парочку гранат. Из соседних землянок солдаты и офицеры в исподнем выбегают, а мы, знай, глушим их гранатами. Я крикнул часовому: «Шагом марш!». Не понимает. Тогда я его нежно под ручку и ходу вперед. Бежит он в нашу сторону и все кляп старается выбросить. Останавливаю его: «Подожди, дойдем вот, будет время — наговоримся». И быстренько так притопали...

— Быстро-то, быстро, — смеялся разведчик Зубов, — а как на обратном пути через минное поле проходили, следок в следок шли. Жить-то ведь всем хочется...

Майор Красильников выслушал рассказчиков, набил табаком трубку, закурил и приказал вызвать к нему интенданта.

Вскоре явился офицер, стянутый ремнями, и, молодцевато пристукнув каблуками щегольских сапог, громкоспросил:

— Вызывали, товарищ комбат?

— Сегодня надо устроить мировой ужин, — медленно и внушительно проговорил Красильников.

— Если не секрет, по какому случаю? — с любопытством спросил интендант.

— Случай очень подходящий. Гаркушу в авиацию провожать будем!..

Дальше
Место для рекламы