Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

По схеме «Плутон»

В общем потоке нашей документальной литературы трудно познакомиться с каждой новой книгой. Порой мне кажется, что все связанное с войной уже описано. И не один раз. Вроде никаких новых открытий ждать не приходится. Вместе с тем нельзя не признать, что почти в каждой книге сказано какое-то новое слово о войне.

Находки, открытия часто случаются совсем неожиданные, как было с дневником инженера Голева; пылилась тетрадь тридцать с лишним лет в шкафу или письменном столе и после смерти ее владельца была передана музею дважды Краснознаменного Балтийского флота. Так мы узнали о советских радиолокаторах, испытывавшихся в разных местах, в том числе и в Таллине, в подлинно боевой обстановке.

Нередко красные следопыты раскапывают что-то подобное — об их работе пойдет речь дальше. А то, работая в архиве, вдруг среди массы бумаг найдешь такое, что и самому не верится. Думаешь, как же мы об этом раньше-то не узнали?!

Об одной из таких находок, тоже связанной с Таллином и крейсером «Киров», я и хочу рассказать читателям.

Приморский городок Пярну встретил появление гитлеровцев отчужденным молчанием. Несколько мотоциклистов промчались по улицам, бесприцельно паля из пулеметов, за ними прибыл и разместился в здании горсовета штаб дивизии, а к вечеру у подъезда остановился камуфлированный лимузин. Из машины вышел худой долговязый полковник. Он быстро поднялся на второй этаж, без стука вошел в кабинет генерала фон Гребера, командира той самой дивизии, что вышла к эстонскому побережью первой, хотя и на полтора месяца с опозданием против намеченных сроков.

Переступив порог, полковник состроил обрадованную улыбку. Полное отечное лицо командира дивизии было ему знакомо — встречались во Франции.

— Мой дорогой генерал! Опять судьба свела нас!

Генерал, любезно улыбнувшись в ответ, внутренне насторожился. Полковник был из абвера, а чего ждать от подобных гостей, никогда не знаешь.

— Чем могу быть полезен, Гейнц? — деликатно спросил Гребер.

— Обстановка, дорогой генерал. Прежде всего меня интересует фронтовая обстановка.

Гребер подвел его к карте, разостланной на столе. Все стрелы были нацелены на Таллин.

— Мои парни уже там, — с хвастливыми нотками в голосе заметил Гейнц. — На этот раз у них чертовски трудная задача. Вряд ли красные догадываются, куда протянулись наши щупальца...

Греберу хотелось спросить «куда?», однако он счел за благо промолчать: люди из этого ведомства любят лишь сами задавать вопросы.

— Вы даже не представляете, генерал, какие в этом городе ценности.

— Почему же не представляю? Я бывал там до войны и повидал многое.

— Того, за чем мы охотимся, вы не могли видеть. Золото и драгоценности предпочитают скрывать за толстыми стенами и в прочных сейфах...

Гребер смолчал, удивляясь чрезмерной разговорчивости собеседника. Впрочем, кто их поймет, этих абверовцев? Если говорят об эстонском золоте вслух, значит, можно считать — оно у них в кармане. Он не сообразил, что полковник умышленно раскрывал перед ним карты, чтобы разжечь тщеславие командира дивизии и таким путем ускорить события: вырвать из рук красных огромные ценности — заслуга, которую в Берлине не забудут.

— Я бы хотел пригласить вас на завтрак, полковник, — предложил генерал. — Эстонские угри — такой деликатес!

— Благодарю, генерал, — Гейнц вежливо поклонился. — Мною правит беспощадный царь — время. И все-таки, — он тонко усмехнулся, — я бы сейчас с удовольствием принял ваше приглашение в таллинский ресторан, скажем, в «Золотой лев». Но увы!.. Генерал побагровел, уловив намек на неповоротливость его дивизии, однако снова счел за благо промолчать...

Через четверть часа машина Гейнца подкатила к маленькому отелю, стоящему вдали от дороги в глубине парка. Его помощник — лейтенант нетерпеливо ждал, и они сразу прошли в глухую комнату, где на столике уже была развернута компактная коротковолновая радиостанция.

Гейнц неслышно ходил по комнате, пока лейтенант искал в эфире нужные позывные, а потом торопливо записывал на листке колонки цифр. Закончив прием и выключив рацию, он вытер вспотевшее лицо, расшифровал текст и протянул листок шефу.

Разведдонесение встревожило Гейнца. Было оно нервно-торопливым — радист предполагал, что за ним охотятся. Что же касается ценностей, они вот-вот будут грузиться на один из советских военных кораблей. На какой — пока неизвестно.

Гейнц выругался.

— Я так и знал! Черт бы взял эту дохлую черепаху. Тащится со своей дивизией... Два дня воюет, неделю ждет пополнения. Во Франции все было иначе... Мы не можем начинать операцию, пока наши части не ворвутся на окраины Таллина. Это было бы безумием!

Полковник нервно заходил по комнате, проклиная и неповоротливость фон Гребера, и фанатичное упорство русских. Внезапно он остановился перед лейтенантом, испытующе глянул в его лицо.

— Или мы все-таки что-нибудь можем, Кремер? Разве нам с вами не приходилось действовать за пределами досягаемости наших танков и пушек? А, Кремер?..

— Приходилось, господин полковник! Еще как приходилось! — отчеканил тот.

— Здесь мы ничего не высидим, — твердо произнес полковник и усмехнулся, заметив, как лейтенант опустил глаза. — Я пойду сам. Да, я пойду сам туда и сделаю то, чего не может целая дивизия.

Гейнц помолчал, наслаждаясь впечатлением, которое произвели его слова на лейтенанта, и уже сухо распорядился:

— Передайте им, чтобы привели в готовность группы захвата и прикрытия. И готовили надежное место для золота. Пусть ждут меня завтра к двенадцати часам. Если не приду, действовать самостоятельно по схеме «Плутон». Подумав несколько минут, добавил:

— Подготовьте заодно и донесение туда, — он ткнул пальцем вверх. — И предложите от нашего имени, как перехватить корабль, если... ценности уже погружены. В случае чего нам это зачтут. Пишите...

В конце августа 1941 года вместе с войсками эвакуировались правительственные учреждения, в том числе и Государственный банк Эстонской ССР. Глава правительства молодой республики Иоганнес Лауристин встретился с командующим Балтийским флотом вице-адмиралом В. Ф. Трибуцем и попросил спасти ценности Государственного банка, за которыми усиленно охотится немецкая разведка.

— Товарищ Трибуц, вам придется принять нашу казну, — сказал он. — Не знаю, где вы ее разместите, но просим учесть — это достояние эстонского народа.

Командующий флотом был немало озадачен. Мало того, что он отвечает за две сотни кораблей и транспортов, за пять тысяч раненых, за десятки тысяч бойцов и командиров с техникой и вооружением, которых ждет Ленинград. А тут еще Госбанк...

Лауристин не уточнил, бумаги это или золото, но можно понять, что ценности немалые, если к ним давно подбирается немецкая разведка, — это было известно.

Мысль сосредоточилась на том, каким способом отправить этот груз? Где для него самое надежное место? Ведь все корабли и транспорты, отправляющиеся в Кронштадт, подвергаются одинаковой опасности. Мины... Торпедные катера... Подводные лодки... И самое худшее — удары с воздуха...

— Хорошо. Обсудим на Военном совете, и я вам не медленно доложу, — ответил вице-адмирал.

Комиссар крейсера отобрал из всего экипажа самых надежных ребят, собрал их в кают-компании, посвятил в суть дела, доверенного экипажу «Кирова». Придет катер, и все надо выгрузить быстро. Правительственное задание: отвечаем головой... Противник может пронюхать, попытается устроить кораблю ловушку, пустить нас на дно, а потом послать водолазов и завладеть добром. Стало быть, нужна бдительность и еще раз бдительность.

— Понятно, товарищи? — спросил он.

— Понятно! — хором ответили кировцы.

— А тебе, Григорьев, — обратился он к молоденькому моряку, — поручаю вахту на верхней палубе, следить за порядком будешь.

Паренек вытянулся и произнес, чеканя каждое слово:

— Есть, товарищ комиссар!

Все знали комсомольца Петра Григорьева. Специальность у него была артиллерийский наводчик. По сигналу боевой тревоги оп спешил на свой пост в башню за толстыми броневыми стенами и наводил орудия главного калибра. Во время боя обстановка быстро менялась, и горизонтальный наводчик едва успевал поворачиваться. Вот какая ответственная должность была в ту пору у Петра Григорьева — Петьки-Галифе, как в шутку называли его друзья. Они все еще не могли забыть, как деревенский парнишка из Вологодской области, призванный на военную службу, приехал в Кронштадт в старых отцовских брюках — галифе с пузырями от бедра до колен. На первых порах новичок казался «белой вороной» среди таких же молодых парней, но уже не салажат, а настоящих моряков, одетых по всей форме и считавших себя морскими волками. И с легкой руки какого-то остряка пристала к нему кличка — Галифе.

И вот к борту «Кирова» пришвартовался пограничный катер с усиленной охраной. На корабле уже все было готово к приему ценностей. Выбрали наиболее надежное помещение. Трюмный машинист Кучеренко перекрыл трубопроводы воды, пара и доложил об этом в пост живучести. Инженер-механик проверил помещение и закрыл на ключ.

Маленький полный человек в макинтоше и черной широкополой шляпе первым поднялся с катера и, ступив на палубу, обратился к краснофлотцам, которым предстояло принять драгоценный груз:

— Осторожно, товарищи. Не дергайте мешочки, а то рассыплется...

— Не беспокойтесь, все будет в порядке! — ответили ему.

Мешки, наполненные денежными знаками, и совсем маленькие мешочки с золотом передавались из рук в руки по цепочке, от трапа и до самой каюты в носу.

Петр Григорьев помнил наказ комиссара корабля, все время находился на палубе, встречал моряков, направлял их дальше, следил, чтобы ни на минуту не останавливался живой конвейер.

— Быстренько, быстренько, — поторапливал он.

Минут за двадцать все доставленное на катере перенесли в каюту. Дверь опечатали. У входа стал часовой.

Никто не знает, удалось ли фашистам разведать, что именно на «Киров» будут погружены ценности Государственного банка, но факт остается фактом: именно на нем сосредоточила огонь немецкая береговая артиллерия и на него отвесно бросились пикировщики. Корабль, управляемый капитаном 2 ранга Сухоруковым, маневрировал на рейде среди разрывов бомб и снарядов и мастерски уклонялся от прямых попаданий.

И вдруг взрыв снаряда. Ранен был и Петр Григорьев. Вмиг все помутилось в глазах, но сознания все-таки не потерял. Глянул вперед, а там на корме вовсю бушует огонь и к глубинным бомбам подбирается. Видя нависшую опасность, Петр усилием воли заставил себя подняться и кое-как ползком, ползком, опираясь на локти и отталкиваясь ногами, добрался до кормовой башни и крикнул из последних сил: «Ребята, пожар!». Краснофлотцы, укрывшиеся было в башне, выскочили оттуда, схватили огнетушители и быстренько справились с огнем.

Подняли Петьку-Галифе, положили на носилки и в лазарет. Положили на операционный стол, врач сказал: «Терпите. Больно будет», — и стал извлекать осколки. Петр от боли кусал губы, но ни слова не произнес. Тяжко было сознавать, что в самый неподходящий момент он вышел из строя и лежит забинтованный, как кукла.

Когда стемнело и бой затих, раненых переправляли на берег — в госпиталь. Их провожали товарищи, и каждый протягивал руку в знак сочувствия и благодарности за расторопность, проявленную моряками в минуту опасности.

Краснофлотцы подбадривали своего друга Петра Григорьева:

— Галифе! Не вешай нос! Все будет в порядке. До встречи в Кронштадте!

А на той стороне, куда мог проникнуть лишь глаз советской разведки, в это время события разворачивались так.

Аэродром, на котором еще недавно базировались советские штурмовики, занял отряд гитлеровских бомбардировщиков «Дойче штольц». Широкую взлетно-посадочную полосу окружало целое море синих колокольчиков, желтых лютиков. И было странно видеть на фоне этой идиллической картины бочки из-под бензина, в клочья разорванные маскировочные сети, остов сгоревшего самолета...

Новые хозяева не спешили наводить порядок. Красоты природы их тоже не трогали. Отряд перебросили из Восточной Пруссии за несколько дней. Командующий группой армий «Север» самолично распорядился собрать на побережье Финского залива мощный авиационный кулак, чтобы не допустить прорыва советских кораблей из Таллина, уничтожить их на рейде и по пути в Кронштадт.

Командир отряда Отто Мюллер, низкорослый, с лицом, испещренным веснушками, читал приказ командующего воздушной армией. Мюллер был удачливым летчиком. В двадцать восемь лет он стал известен всей Германии, бомбил Лондон, в совершенстве освоил тактику ударов по морским конвоям. Какой бы силы огонь ни встречал самолеты, Мюллер прорывался к цели, пикировал почти до самых корабельных мачт, с ювелирной точностью клал бомбы.

Грудь коротышки Мюллера украшали Железные кресты II и I степени, Рыцарский крест с мечами. Имя его не сходило со страниц газет, фоторепортеры следовали за ним по пятам.

Сейчас, пробегая глазами экстренный приказ командующего, Мюллер был немало озадачен требованием находиться в готовности к немедленному вылету с заданием потопить русский корабль, название которого сообщат дополнительно. Летчика, совершившего потопление, ждет слава национального героя Германии...

— Вот уж золотой корабль, — хмыкнул Мюллер, отложив приказ.

Он не подозревал, насколько близок к истине, как не подозревал и о том, что существует некий Гейнц — честолюбивый полковник абвера, опытный и расчетливый диверсант. Тот самый Гейнц, который решил сделать больше, чем целая дивизия фон Гребера, тот самый, чье предложение «на всякий случай» о перехвате корабля стало сейчас приказом командующего немецкой воздушной армией.

В стареньком костюме и соломенной шляпе, нахлобученной на лоб, с рюкзаком на спине и огромным чемоданом в руках, Гейнц втиснулся в толпу беженцев. Отлично сработанный паспорт на имя жителя эстонского местечка, которое Гейнц превосходно изучил еще до войны, давал ему полную уверенность в успехе. Он заранее посмеивался над советскими пограничниками на контрольных пунктах.

Кому придет в голову заподозрить в худом, сутуловатом, напуганном мастере кирпичного завода Пауле Петсе полковника абвера? Ведь таких Паулей сейчас тысячи на эстонских дорогах. А главное — советские пограничники, если рассудить здраво, должны были больше думать о собственной шкуре, чем о каких-то диверсантах.

Последний КПП на развилке дорог у памятника «Русалка». Это уже Таллин. Гейнц протянул паспорт офицеру в зеленой фуражке, тот скользнул по нему беглым взглядом и, уже возвращая, глянул в лицо стоящего перед ним человека. Глаза пограничника, красные от бессонницы, были строги и внимательны. Как это случилось, Гейнц не смог бы объяснить, только вдруг ему стало очень неуютно под этим пытливым взглядом, и впервые за много лет холодок страха пробежал по спине.

— У нас есть боец из того же местечка, — сказал офицер кому-то. — Вызовите.

Гейнц сделал вид, что не понимает по-русски, но опыт разведчика уже говорил ему, что теперь это не имеет значения. К ним приближался плечистый белокурый эстонец в форме красноармейца, и с каждым его шагом Гейнц ощущал, как в душе усиливается нервный, обессиливающий холодок. Ему вдруг захотелось по-заячьи метнуться к близким деревьям пригородного парка, но он слишком хорошо знал, что от пули убежать невозможно...

...Его ждали на окраине Таллина в добротном особняке четверо молодых людей. Они сидели, покуривали сигареты и прислушивались к далекой канонаде. Изредка перебрасывались короткими фразами на немецком языке — здесь можно не скрывать своего происхождения. В саду, окружающем особняк, были расставлены посты местных националистов.

Хозяйка накрыла стол и удалилась.

— Время выходит! — нетерпеливо встал с места и подошел к окну один из присутствующих.

— Не беспокойся, Ганс! Хозяин придет минута в минуту, — отозвался другой, спокойно пуская к потолку колечки дыма. — Он точен.

В столовой, подернутой вечерним сумраком, воцарилось молчание. Эти парни неплохо поработали, и они рассчитывали на благодарность шефа. Боевые группы из местной профашистской организации готовы к действию. В банке есть свой человек, и он ежечасно сообщает, что там делается. Составлен точный план расположения сейфов и кладовых, до мельчайших деталей разработана операция по захвату ценностей, которую шеф одобрил по радио. Готово надежное место для золота и денег. «Плутон» должен пройти как по нотам и не позднее нынешней ночи.

Какой-то звук, похожий на слабый возглас, раздался в саду.

— Я же говорил. Шеф точен как часы!.. — начал было тот, что сидел, развалясь в кресле, но не докончил. Выстрелы прервали его речь. Двое метнулись к окнам, зазвенело стекло, и один мешком вывалился наружу, другой, слепо цепляясь за косяк, сполз по подоконнику назад в комнату. Двое других предпочли сидеть не двигаясь...

Вскоре в зарешеченной машине они неслись к зданию НКВД. Встретились там со своим шефом лишь с небольшим опозданием...

Откуда было знать командиру авиаотряда «Дойче штольц» о том, что теперь ему предстояло продолжить дорожку, которая так печально оборвалась для удачливого в прошлом полковника абвера?

На рассвете 27 августа 1941 года к борту «Кирова» пришвартовалось посыльное судно «Пиккер» с членом Военного совета Краснознаменного Балтийского флота. Вице-адмирал В. Ф. Трибуц и член Военного совета контр-адмирал Н. К. Смирнов поднялись на ходовой мостик. За ними пронесли укрытое в чехол знамя Краснознаменного Балтийского флота — первую награду Советского правительства, которой флот удостоился в 1928 году.

Командующий эскадрой контр-адмирал Дрозд с мостика «Кирова» наблюдал за транспортами, медленно выползавшими из гаваней. На палубах — пушки, военные машины, солдаты, прибывшие прямо с фронта. На фоне серых шинелей белые повязки раненых, люди в штатском, эвакуирующиеся из Таллина.

Сознание того, что вся эта армада пойдет под прикрытием кораблей эскадры, которой командует он, Дрозд, сейчас накладывало на него особо большую ответственность.

Транспорты занимали свои места в строю и медленно уходили на восток. В охранении каждого из четырех отрядов шли боевые корабли.

И только «Киров» и миноносцы еще оставались на рейде и по-прежнему вели артиллерийскую дуэль с вражескими батареями, прикрывая отход войск с переднего края и погрузку их на корабли.

У морских ворот Каботажной гавани высилась громада старого минного заградителя «Амур». В первую мировую войну на минах, поставленных им, погибло немало немецких кораблей. Настал день, когда моряки скажут ему последнее «прости»...

Спущен флаг, команда сошла на катер. Открыты кингстоны, в трюмы устремились потоки воды. Корабль все больше и больше оседает. По палубе заходили волны. Минзаг выполнял последний долг — своим корпусом преградил путь в гавань вражеским кораблям.

Начальник минной обороны Юрий Федорович Ралль проводил взглядом старый «Амур» и поспешил на сторожевик, чтобы успеть выставить мины на Таллинском рейде и загородить входы в другие гавани.

Вот и последний артналет «Кирова». Самый последний... Почти все орудия стреляют в сторону наступающего противника. Лавина огня вырывается из орудийных жерл, воздух сотрясают громовые раскаты.

Дрозд поднял бинокль. Сквозь дымы пожаров показалась башня Длинный Герман, и на ней красный флаг как живое напоминание о том, что борьба не кончена. Она будет продолжаться...

«Киров», сопровождаемый тральщиками и миноносцами, шел полным ходом вперед, чтобы занять место в головном отряде. Дрозд стоял, опираясь на ограждение мостика, и смотрел вдаль. Вспомнилась Испания. Северный поход кораблей республиканского флота. Вот так же с боем они прорывались через Гибралтар, отражая удары авиации. Сейчас все сложнее: и ширина фарватера всего три кабельтовых, и сотни мин на всем пути от Таллина до Кронштадта. По обоим бортам «Кирова», рассекая пенящуюся волну, шли миноносцы — давней постройки и новые, которыми теперь командовал неизменный спутник Дрозда Серго, или Хавер Перес, как называли в Испании Сергея Дмитриевича Солоухина. До самых последних дней он со своими кораблями оставался в Моонзундском проливе. Они блокировали побережье Рижского залива, занятое противником, под покровом ночи ставили мины, а с рассветом шли навстречу вражеским конвоям.

Командующий флотом не выпускал из вида эскадренный миноносец «Яков Свердлов». Когда-то он им командовал. Теперь и этот корабль, зарываясь в волны, старался не отставать от своих молодых собратьев.

— Погода нам изменила, — сказал Трибуц.

— Да, достанется тральщикам и охотникам, — отозвался Дрозд.

И оба продолжали сосредоточенно смотреть вперед, то думая о тучах, громе, молнии — о чем угодно, лишь бы не появились самолеты с черными крестами.

Тральщики, буксирующие тралы, казалось, шли тяжелой поступью уставшего путника, много повидавшего на своем веку. А вокруг, куда ни глянь, частокол мачт. Корабли, корабли, корабли... Миль на пятнадцать растянулись они вслед за «Кировым».

Остров Аэгна скрылся из вида, и только дымы таллинских пожаров еще долго висели в небе не рассеиваясь.

...Мюллер смотрел в окно, затянутое легким туманом. С утра он нервничал из-за плохой видимости, но вернувшийся полчаса назад разведчик успокоил его: туман стоит местами и быстро тает, над морем его почти нет.

Нетерпеливо шагая от окна к столу с телефоном в ожидании звонка из штаба, Мюллер думал о предстоящем деле. До Таллинского рейда — считанные минуты полета. Мюллер со своим отрядом уже летал туда изучать новый район действий. На пробу он даже пустил ко дну какую-то шаланду. Потом взял курс на боевые корабли, но, встретив плотный огонь зенитной артиллерии, решил не лезть в огненную кашу. Пусть корабли выйдут в море, там будет проще... Мюллер вообще предпочитал ловить корабли на переходе — легче прорваться.

Ожидание становилось утомительным, и Мюллер вышел из дома. Туман действительно рассеивался, однако небо еще было обложено плотными серыми облаками.

Такую погоду он считал своей союзницей и мысленно торопил приказ на вылет. Облака надежно маскируют самолеты, подходишь к цели — тебя не видят, разве что засекут гул моторов и стреляют в божий свет наугад. Это у них называется заградительным огнем. А ты видишь разрывы, маневрируешь и вываливаешься неожиданно, иногда над самыми кораблями. Зенитки бах, бах... А ты уже положил бомбы, и до свидания...

Мюллер считал полеты будничной, хотя и опасной работой, не видя в ней решительно никакой романтики. В душе он посмеивался над журналистами, которые расписывали какие-то особенные арийские качества. Слава устраивала его лишь постольку, поскольку она давала ему преимущества перед другими. Потопить советский корабль, стать национальным героем — это, значит, получить то, о чем можно лишь мечтать. Случай подвернулся исключительный. Отто Мюллер не должен его упустить!

В домике резко затрещал телефон, и Мюллер торопливо взбежал на крыльцо. Разрешение на вылет было получено...

Полет к заливу занял несколько минут. Когда над водой заголубело небо, внизу появились черные жучки, которые, казалось, карабкались по воде медленно и лениво... И этих жучков было такое множество, что Мюллер подумал: где же главная цель?

— Фриц! Ты видишь крейсер? — осведомился он у штурмана.

— Пока не вижу. Пройдем в голову отряда, — ответил тот.

Мюллер смотрел вниз, и, кажется, никогда еще его глаза не были столь остры, как в эти минуты! Проклятые жучки оставались под плоскостями, мельтешили, и не понять было, где же этот крейсер?

— Отто! Смотри, смотри, прямо по курсу... — послышался голос штурмана, и Мюллер сразу увидел корабль, выделявшийся своими внушительными размерами. Темный корпус с широкими трубами, орудийные башни вырисовывались точно на картине.

Мюллер скомандовал другим летчикам разворот. Следуя испытанному тактическому приему, он остался как бы в стороне от других самолетов, устремившихся к крейсеру.

И тут снизу поднялся огненный смерч. Командиры зенитных батарей Александровский, Кравцов, Киташов держали под прицелом свои секторы; им неведомо было знать, Мюллер там пикирует или кто другой, они делали свое дело и в этот момент поставили перед самолетами особенно густую завесу огня. Мюллер не посчитался с этим, он шел прямо; штурман держал руку на рычаге, готовясь нажать его и освободиться от бомб. И в эти самые секунды взрывной волной самолет бросило в сторону. Мюллер крепче сжал штурвал, но кинул взгляд направо и похолодел. Правая плоскость была объята пламенем. Последнее, что он испытал, был страх. Обезумевший Мюллер увидел бездну, навстречу которой со все нараставшей скоростью камнем падал его самолет...

— Молодцы зенитчики! — с восхищением передал по трансляции Дрозд.

Поход продолжался. Как осы, вились вокруг «Кирова» немецкие самолеты, но не решались сблизиться с ним. Казалось, гудит все: и небо и море. Командир крейсера Максим Георгиевич Сухоруков стоял, запрокинув голову вверх. Он сосредоточенно следил за самолетами и время от времени негромко подавал команды.

У фашистских летчиков сразу пропала охота прорываться сквозь густую завесу разрывов; они отворачивали от «Кирова» и тут же устремлялись на тихоходные, слабо вооруженные транспорты.

На «Киров» шли тревожные сообщения: «Подорвался на мине. Принял шестьсот тонн воды. Не имею хода...»

Контр-адмирал Дрозд читает донесение, диктует ответ: «Сейчас вам будет оказана помощь...» И отдает приказание на миноносец: «Подойти к поврежденному кораблю». Обстановка непрерывно меняется. Нет времени на раздумья. Решения принимаются мгновенно. И так же быстро исполняются.

Небо стало затягивать облаками, кажется, конец налетам. Нет, в просветы то тут, то там все же вываливаются пикировщики.

А сигнальщики докладывают:

— Взрывы снарядов!

Теперь все взгляды обращены направо, к далекому берегу, где выступает закругленный отрезок земли, поросший лесом. Не так еще давно по ночам оттуда светил прорезающий темень и туман яркий луч маяка Юминда, указывая морякам верный и безопасный путь.

Сейчас с мыса, из темнеющей полоски леса, подавала голос вражеская батарея.

— Дайте несколько башенных залпов, — командует Дрозд в боевую рубку.

Стволы орудий неторопливо поворачиваются на правый борт. Гремит главный калибр, посылая залп за залпом. Вражеская батарея смолкает... А миноносцы и катера охранения ставят дымовые завесы, скрывая корабли от наблюдателей противника.

На мостике напряженное ожидание: что-то будет дальше? Крейсер острым форштевнем рассекает воду, справа и слева у бортов тянутся два длинных уса параванов-охранителей.

Сейчас не батарея и даже, пожалуй, не самолеты заботят моряков. Мины — они притаились на разных глубинах. Если бы знать, где они, увидеть, обойти.

Увы, это почти невозможно.

— Правый борт — мина! — почти одновременно раздаются громкие доклады сигнальщиков.

Рогатое чудовище зловеще раскачивается на волнах.

Отданы команды, и «Киров», а по его сигналу и другие корабли отворачивают и обходят мину стороной...

— Слева по борту мина! — снова кричит сигнальщик. На ходовом мостике ее уже заметили.

И эту мину обошли, она осталась в стороне... Расстрелять ее нельзя — кругом корабли.

Опасность с каждой минутой нарастает. Она будто витает в воздухе, напоминая морякам: «Смотрите! Смотрите!». Сейчас все: от командующего флотом и до краснофлотцев, находящихся на верхней палубе или на мостиках — зоркие наблюдатели. И когда в правом параване «Кирова» показался темный шар с гладкой блестящей поверхностью, со всех сторон слышатся голоса:

— Мина в правом параване!

Командир корабля сбавил ход до малого. А волны все ближе подталкивают черный шар к борту. Все понимают: достаточно ему прикоснуться к корпусу корабля — взрыв неизбежен.

В эти роковые минуты на палубе появляется необычная команда во главе с минером корабля Михаилом Андриановичем Вакуленко. В руках у каждого длинный шест.

Напряжение предельное. Все взоры обращены на смельчаков, все ждут, затаив дыхание, следя за странным поединком с миной: выскользнет она из-под шестов и навалится на борт корабля... или ее удержит команда Вакуленко. Это тоже поле боя, и длинные деревянные шесты — сейчас оружие в натренированных руках.

Спокойны, деловиты лица Вакуленко и его бойцов, движения рук плавны, осторожны, как будто эти люди родились минерами и это для них самая привычная работа.

Мина сближается с кораблем, ее потихоньку отводят дальше и дальше от борта крейсера.

Но опасность не миновала. Что с ней делать дальше?

— Ваше решение? — спрашивает контр-адмирал Дрозд командира корабля.

— Обрезать параван, — отвечает Сухоруков.

— Действуйте!

С мостика по трансляции передают команду:

— Сварщика Кашубу с электросварочным аппаратом на полубак!

Десятки глаз следят за миной, которая то всплывает, обнажая гладкую, почти полированную спину, то снова исчезает в волнах.

На полубаке появляется щуплый паренек. Теперь ему предстоит выручить корабль из беды.

Обвязавшись линем и зажав в руках держатель с электродом, Петр Кашуба спускается на беседке и повисает над волной. Он сидит на узенькой дощечке, похожей на детские качели, ноги чуть-чуть не достают воды. Вспыхнул огонек, из-под электрода брызнули искры, и у всех на глазах тралящая часть паравана хрустнула, переломилась, оторвалась от борта корабля и вместе с миной пошла прочь.

Не успел Петр прийти в себя, отдышаться, как новая мина появилась в левом параване. Теперь уже другой краснофлотец, Шуляпин, висел над пропастью и отрывал от корабля его страшного спутника.

Эскадра шла своим курсом. По-прежнему «Кирову» прокладывали путь тральщики. За ними шли эсминец «Сметливый» и ледокол «Суур-Тылл», и все время то появлялись, то исчезали юркие, быстроходные катера — «морские охотники»...

«Яков Свердлов» тоже шел в охранении крейсера и, зарываясь в волну бортами, оставлял за кормой пенистый след. И там матросы несли вахту у пушек, пулеметов, торпедных аппаратов, а на ходовом мостике уже несколько суток кряду находился капитан 2 ранга Спиридонов. Время от времени он переводил взгляд на громаду крейсера, на ходовой мостик, где неизменно различал фигуры Трибуца и Дрозда. Они тоже не упускали из вида корабли охранения...

И вдруг раздался страшной силы взрыв. К небу взлетела шапка огня, дыма, воды. Когда она осела, то стало видно, что миноносец переломился и начинает погружаться. К гибнущему кораблю тут же пошли на помощь катера.

Ночью крейсер «Киров», как и все остальные корабли, стал на якорь — слишком велика была минная опасность. И только с рассветом эскадра продолжила путь.

Показался горбатый, взъерошенный остров Гогланд, словно гигантское чудовище, поднявшееся из воды. А над кораблями послышались звонкие голоса наших истребителей — это было лучшей музыкой для моряков. В ней звучал привет балтийцам от Кронштадта и Ленинграда.

«Киров» отдал якорь на большом Кронштадтском рейде 29 августа 1941 года в 16 часов 29 минут. Здесь уже ждал пограничный катер. Он подошел к борту крейсера. Моряки вновь образовали живой конвейер и выгрузили все ценности, доставленные такой нелегкой ценой.

Вспоминая бой за Таллин, моряки думали о судьбах своих товарищей, вспомнили и Петра Григорьева, что с ним, жив ли?

А в это время вслед за «Кировым» приближался к Кронштадту один из тральщиков.

Вот и «Рогатка», Петровская гавань, корабли на рейде и у причалов...

У Григорьева сжалось сердце, когда его на носилках несли с корабля и он видел ветвистые дубы, а вдали знакомое здание штаба флота, увенчанное башенкой, и передним памятник русскому мореплавателю.

— А где «Киров»? — волнуясь, спросил моряк.

— Вон видишь мачты, — кивнул санитар туда, где поднимался целый лес мачт.

Какая из них крейсера «Кирова» — Григорьев не узнал. Но того, что «Киров» цел, невредим и находится здесь, в Кронштадте, было для него вполне достаточно...

Дальше
Место для рекламы