Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Таллинская страда

«Анта... Адели... Ута...»

— Вас вызывает Таллин! — сообщила телефонистка междугородной станции.

Меня охватило волнение. С этим городом связано слишком многое в моей жизни. Война! И даже более ранние времена, начиная с 1940 года, когда первый раз приехал в Эстонию в качестве корреспондента «Правды».

Таллин! При одном упоминании о нем перед глазами всегда возникает образ древнего города с высокими крепостными стенами Вышгорода, башнями Длинный Герман и Толстая Маргарита, памятником русским морякам с броненосца «Русалка» — фигурой ангела с крестом в руке, обращенным к морю...

Я видел Таллин в праздничном наряде — ликующие толпы людей в дни провозглашения Советской власти, видел его в клубах черного дыма, в языках пламени, когда на улицах, перегороженных баррикадами, кипел бой.

Тогда, 27 августа, после двух месяцев упорных сражений в Эстонии, мы вынуждены были уходить морем, прорываться через минные поля, отражать удары вражеских пикировщиков, подводных лодок, торпедных катеров.

Я оказался на пароходе «Вирония». Поначалу в его роскошном салоне и каютах размещался штаб флота, а в последние часы он перешел на крейсер «Киров», и наш небольшой пароход заполнили люди, остававшиеся в Таллине до последнего дня: работники разведки, бойцы и командиры из отрядов прикрытия и наш брат — военные журналисты.

Буксир выводит «Виронию» из гавани, и мы занимаем место в строю уходящих кораблей. В небе на большой высоте плывут немецкие бомбардировщики. Вооружение у нас небогатое — зенитные пулеметы. И все же налет первой девятки удалось отбить. Со всех сторон взметывались султаны воды. Не успели порадоваться, снова налет. Теперь самолеты шли со стороны солнца и один за другим отвесно бросались в пике, причем явно целили в нашу «Виронию», полагая, что она по-прежнему штабной корабль. Вторая атака тоже отбита.

Но вот появляется третья волна. «Юнкерсы» вывертываются и, свистя, несутся в пике. Удар страшной силы. Под ногами все трещит и рушится.

Не помню, как очутился в воде. Вокруг меня виднелись головы плывущих и слышались крики людей.

Усиленно гребу в сторону. Помню советы товарищей: смотри, как бы при гибели корабля не затянуло в воронку. Теперь уже низко над самой водой проносятся самолеты и с бреющего полета обстреливают плывущих моряков. Гул моторов, всплески воды от свинцового дождя. Но именно в такие минуты крайне обостряется сознание, даже у малодушных невесть откуда появляются сила воли, понимание, как нужно себя вести в подобной обстановке. Сейчас важно сохранять силы, и я лежу на спине, едва шевеля руками, лишь поддерживая равновесие. Затем, отдохнув, переворачиваюсь и снова плыву. И так раз за разом повторяю один и тот же прием. Вокруг меня голов все меньше и меньше, и почти не слышно голосов. Уже вечереет, солнце ушло за горизонт, на море свежо, волны подкрадываются, налетают откуда-то со стороны, а я подобен спичечному коробку, выброшенному за борт. Захлебываюсь, но пока не теряю самообладания.

Однако всему приходит конец, силы иссякают. В какой-то момент, в изнеможении закрыв глаза, решил: будь что будет. И тут послышался гул моторов и возле меня оказался катер — «морской охотник», подбиравший немногих, кто уцелел и дождался минуты спасения...

В Таллине я испытал горечь поражения и радость победы. Часто бывая там, я вижусь со старыми боевыми друзьями, а их осталось не так уж много, и меня снова и снова охватывает счастливое и немного грустное чувство встречи со своим прошлым.

И этот телефонный звонок не стал для меня полной неожиданностью. Скорее неожиданным было услышать голос начальника музея дважды Краснознаменного Балтийского флота Владимира Ивановича Гринкевича — знатока военно-морской истории и энтузиаста своего дела. Осведомившись приличия ради, как я живу, он сообщил:

— А у меня для вас сюрприз. Срочно приезжайте!

— Что именно? — допытывался я.

— Возможно, вы слышали о радиолокаторе, он испытывался в Таллине в сорок первом году?

Я вынужден был признаться, что узнаю об этом впервые.

— Не мудрено. Тогда все только начиналось. Но самое удивительное — сохранился дневник инженера Голева, он с опытной установкой был в Таллине в самые жаркие дни боев. Я уверен — это неизвестная страница в истории советской радиолокации, о которой стоит написать. Приезжайте скорее!

Звонок Гринкевича пришелся кстати. Как раз в ту пору я в составе делегации ветеранов войны готовился ехать в Кронштадт для участия в походе Краснознаменного крейсера «Киров». Стало быть, остались считанные дни до встречи с Таллином.

— Тем лучше! — откликнулся Владимир Иванович. — Жду!

Положив трубку, я старался припомнить, не видел ли Голева в дни обороны Таллина? Нет, слышу о нем впервые. Тем больший интерес вызывало у меня сообщение начальника музея. И в те несколько дней, что оставались до отъезда, из головы не выходил инженер Голев, и я думал о том, какие открытия сулит мне его фронтовой дневник, вероятно, чудом уцелевший с тех далеких времен.

Вскоре я оказался в Кронштадте на палубе знакомого корабля, в кругу своих давних друзей, моряков-кировцев, когда-то молодых лейтенантов, старшин, мичманов, совсем молодых краснофлотцев, полных энтузиазма, готовых на любые свершения, а сегодня почтенных отцов семейств, дедов с седыми головами.

Мне особенно приятно было встретить друга военных лет Алексея Федоровича Александровского — Лешу с ямочками, как величали его товарищи. В самом деле, когда он смеялся, у него на щеках возникали две ямочки. Он был в ту пору лейтенантом, командиром зенитной батареи. Все его хозяйство — пушки, пулеметы — находилось наверху; защищая корабль от самолетов противника, бойцы-зенитчики вместе со своим командиром постоянно подвергались смертельной опасности. Теперь и Алеша дважды дед, степенный капитан 1 ранга в отставке, еще полный энергии, а главное, по-прежнему душевный человек. Недаром он много лет бессменный председатель совета ветеранов «Кирова».

Будучи в Кронштадте, коротая часы, оставшиеся до выхода в море, мы с ним отправились в город, я рассказал о своем разговоре с Гринкевичем и о том, что там ждет меня какое-то открытие. Алексей Федорович заинтересовался:

— Да и я слышал, что была в Таллине опытная радиолокационная станция для обнаружения самолетов, но подробностей никаких не знаю.

Проходя по улице Урицкого, мы задержались у дома с мемориальной доской на стене: «Здесь жил в 1895– 1901 гг. великий русский изобретатель радио А. С. Попов».

— Отлично! Он имеет прямое отношение к нашему разговору, — обрадовался Алексей Федорович. — Ведь Попову принадлежит открытие радиолокации. Давайте зайдем!

Но дверь оказалась запертой: выходной день.

Впрочем, Алексей Федорович сам хорошо знал историю развития радиосвязи и популярно объяснил, в чем заключалась сущность явления, впервые обнаруженного русским ученым. Попов доказал, что радиоволны могут служить не только для связи, они пригодны для навигации и обнаружения.

— А у нас когда построены такие станции? — спросил я.

— В тридцать четвертом году под Ленинградом с помощью локатора был обнаружен первый самолет. Ну а потом, должно быть, и в Таллине действовала опытная установка.

Я понял, что мне повезло, — иду по верному следу...

Мы вернулись на корабль, переполненные впечатлениями от встречи со своей далекой молодостью. Нет моряка — ни мичмана, ни адмирала старшего поколения, которые не начинали бы флотской службы в Кронштадте. И нет матроса, способного забыть свою срочную службу здесь, где сами камни овеяны славной историей русского флота. Вот откуда такая привязанность к этому городу и верность ему.

В тот же вечер я постучался в каюту старшего штурмана корабля и спросил:

— Нет ли у вас каких-нибудь материалов о Попове?

Лицо его выразило недоумение: о каком Попове идет речь? Я объяснил, что меня интересует.

Он не хотел отпускать меня с пустыми руками, долю рылся в столе, пока не нашел историческую справку-конспект для занятий с матросами по специальности. И там, к моему удовольствию, оказалось самое важное.

Да, действительно, открытие отраженных волн относится к 1897 году. Тогда ученый докладывал морскому ведомству:

«Применение источника электромагнитных волн на маяках в добавление к световому или звуковому сигналу может сделать видимыми маяки в тумане и в бурную погоду; прибор, обнаруживающий электромагнитную волну звонком, может предупредить о близости маяка, а промежутки между звонками дадут возможность различать маяки. Направление маяка может быть приблизительно определено, пользуясь свойством мачт, снастей задерживать электромагнитную волну, так сказать, затерять ее...».

Оказывается, вот когда родилась гениальная идея! Отсюда все и пошло.

Корабль вышел в море, и нашим глазам предстало все знакомое с давних пор и потому особенно близкое и дорогое: островки-форты — недремлющие стражи на подступах к Кронштадту. Они верно служили не одно десятилетие, а сегодня разоружены, подобно старым морякам, ушли в отставку. А вот и Шепелевский маяк, последний провожатый моряков в далекие плавания. Навстречу нам идет сухогрузный транспорт под флагом ФРГ, и на его мачте взвивается традиционный флаг «Счастливого плавания!».

Все дальше и дальше как будто расступаются берега, скоро они растворяются и в конце концов исчезают вовсе. Остается темно-зеленая вода и небо.

Мы входим в ритм привычной всем походной жизни. Тренировки у орудий, приборов чередовались с учениями. Тревога — и моряки мгновенно разбегались по боевым постам. Сообщалось, что вот-де в таком-то районе обнаружены самолеты или корабли противника. И все, начиная от командира корабля до коков, — кстати говоря, и они расписаны по боевым постам — все были поглощены работой. Только во второй половине дня после многих часов боевой учебы наступала разрядка — в эту пору во всех уголках корабля встречались ветераны войны с молодыми моряками.

Мои мысли по-прежнему были обращены к радиолокатору, не терпелось узнать возможно больше о его прошлом. А настоящее можно было видеть, поднявшись на ходовой мостик. Там непрерывно вращалась антенна локатора кругового обзора. А на экране отражался микромир, все время меняющийся в причудливом круге. Мне интересно было следить за бегом стрелки, перед глазами проплывали то далекие, не видимые простым глазом берега, островки, а то вдруг возникали какие-то движущиеся точки. Вскоре выяснялось — это корабли, плывущие нам навстречу. Разумеется, я докучал своими вопросами штурману, матросам и старшинам, обслуживающим локатор. Они терпеливо все объясняли и, как мне показалось, были даже довольны тем, что объявился этакий «болельщик» их интересной, даже романтической профессии.

Моим сподвижником в поисках материала был неизменный Алексей Федорович.

После дневной суеты поздним вечером мы с ним отправлялись в корабельную библиотеку, просматривали книги, и оба одинаково радовались, сделав для себя какое-то хотя бы маленькое открытие.

— Смотрите, удивительная книга! И как она очутилась в корабельной библиотеке?! Ведь такие фолианты хранятся где-то в Академии наук, — сказал Алексей Федорович, передавая мне научную монографию об А. С. Попове, построенную исключительно на документах.

Мы сели рядом, не торопясь перелистывая увесистый том, пробегали страницу за страницей, и нам открывались первые шаги в науку великого русского ученого-самородка: опыты беспроводной связи в море или, как писал сам Попов, «опыты сигнализации без проводов приближались к условиям практического применения этого способа для целей военно-морского дела». Сегодня покажется удивительным, что установление беспроводной связи на 5–8 километров стало тогда сенсацией для всего мира.

Книга, каждая строка которой имеет необходимые ссылки на архивные документы, поведала нам, сколь труден был путь ученого. Неверие встречал он в родном отечестве, скептицизм проявляло адмиралтейство до тех пор, пока не грянула беда. А случилось это осенью 1899 года. Броненосец береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин» шел из Кронштадта в Либаву (ныне Лиепая). На море бушевал шторм, и снежная метель лишила моряков всякой ориентировки.

Проходя остров Гогланд, они заметили огонь южного маяка. Решили — встречное судно, отвернули в сторону, и корабль сел на камни. Только после этого ЧП зашевелились члены морского ведомства. На Гогланде и в других местах началось поспешное строительство станций беспроводной связи. Возникла новая проблема: где изготовлять необходимую аппаратуру. «Радио изобретено в России, а радиоаппаратуру страна должна приобретать за границей», — с горечью писал почитатель изобретателя радио адмирал С. О. Макаров.

Глядя в иллюминатор, мы видели бегущие воды, и только они были нашими спутниками. Но замечательно и символично другое: мы шли теми же морскими дорогами, где ходил А. С. Попов, проводя свои опыты беспроводной связи. И здесь же спустя десятилетия разыгрались морские баталии Великой Отечественной войны. Далекое и близкое как бы сливалось для нас в единый образ героической Балтики, начиная с девятнадцатого года и по сей день, когда в этом мирном море нет-нет да и всплывет рогатое чудовище — мина, напоминая минувшую войну.

Еще в походе мы условились, что первым долгом посетим музей дважды Краснознаменного Балтфлота, созданный в Таллине не так давно, но уже завоевавший популярность у моряков.

В Таллине сели в автобусы. Мы на Нарва-Маанте. Входим в маленький особнячок. Владимир Иванович Гринкевич, радостный, встречает нас, ведет по узкой лесенке вверх, показывает экспозицию — картины, фотографии, макеты, скульптуры...

Закончился осмотр музея. Моряки пошли знакомиться — с Таллином, а мы с Владимиром Ивановичем уединились в кабинете. Он открыл сейф, бережно вынул оттуда потрепанную, с вылинявшей голубой обложкой общую тетрадь.

— Это и есть дневник лейтенанта Голева. Ученый, кандидат технических наук, умер три года назад, дневник завещал нашему музею.

Поблагодарив Владимира Ивановича, я отправился на корабль. Остаток дня ушел на изучение или прочтение страниц, исписанных не всегда разборчивым широким размашистым почерком, где чернилами, где карандашом, — судя по всему, писавшихся второпях. И то, что я узнал из этой тетради, легло в основу документального повествования, воскрешающего еще одну неизвестную страницу войны.

...Он проснулся рано, еще не было шести. Проснулся от скрипа кровати, противно-назойливого, как мышиный писк. В круглом зеркале трюмо напротив отражалось его роскошное ложе. Он подумал: кому была нужна такая громадина-вилла и эта спальня с лепным потолком и скользким паркетом, как в танцевальном зале, и широченная французская кровать, на ней может разместиться солидное семейство. А жили здесь всего двое: владелец фирмы готового платья и его жена, красавица, знаменитая манекенщица, «таллинская звезда», каждый сезон гастролировавшая в Париже. Едва в Эстонии запахло революционными преобразованиями, господа поспешили убраться в Швецию...

Вилла в парке Кадриорг долго пустовала. Но однажды ее заняло маленькое подразделение во главе с лейтенантом Голевым. Подразделение было единственное на всем эстонском участке фронта. Кроме нескольких доверенных лиц из военного руководства, о нем никому не дозволено знать. И чтобы вилла не привлекала внимание прохожих, снаружи даже не было часового. Зато усиленное отделение охраны находилось в постоянной боевой готовности.

Горбатые автофургоны с антенными устройствами на крыше стоят в глубине сада, замаскированные сеткой под цвет листвы, — вот это и есть главная ценность, ради чего здесь оказался инженер Голев.

В эту раннюю пору через распахнутую настежь дверь балкона доносился разноголосый птичий гомон, шорох листвы, а над деревьями голубело небо, и косые лучи солнца золотили верхушки деревьев. До подъема еще больше часа, и Голев продолжал лежать, стараясь не шевелиться и не вызывать надоевший противный скрип: будто под тобой что-то живое упорно напоминает о себе и рвется наружу.

Прошла неделя после его приезда в Таллин, а он продолжал оставаться во власти московских впечатлений. Тихая размеренная жизнь, по утрам поездки в метро на службу в НИИ. Долгие часы в конструкторском бюро над листами ватмана, затем дни и недели ожидания, когда схемы воплотятся в электронные блоки. А сколько ломалось копий в спорах о мощности будущей радиолокационной установки и других параметрах. А помехи? Как их устранить? И бились, пока не создали фильтры и в разноголосом хоре эфира не услышали тоненький слабый голосок отраженного сигнала. Разрабатывались новые и новые схемы — более усовершенствованные, но тут нередко сталкивались интересы теоретиков и практиков. Приезжал Голев на завод с чертежами разместить заказы, а производственники, взвесив свои скромные возможности, говорили: «Не можем». Приходилось искать компромиссы, выбирать нечто среднее. И все же к началу войны советский радиолокатор был готов, смонтирован в автофургонах. Энтузиасты его создания, в том числе и инженер Голев, были убеждены, что он будет надежно предупреждать об опасности.

Он много думал о Москве: там остались мать, Анна Ивановна, сестра Марина и жена. Да, да, жена Катя. И как получилось! Если бы не война — дотянули бы до осени, как и задумывали. А тут раз-раз — и поженились. И свадьбы такой еще, вероятно, ни у кого не было. За несколько часов до отъезда в Таллин собралось несколько его друзей у Марины, наполнили бокалы, а затем все поехали на вокзал. Единственный подарок, который успел Голев сделать своей жене, были лакированные туфли, купленные матерью по его заказу в те недолгие часы, пока он получал обмундирование и проездные документы.

Теперь, лежа в кровати, он вспоминал все это с особенной грустью. Где-то теперь Катя? Возможно, даже и не в Москве, а на Урале или в Сибири. То, что он уже неделю в Таллине и ни одного письма, вызывало беспокойство, Даже если принять во внимание военное время.

Он рывком поднялся, зная, что сегодня с утра опять тренировки. Молодой состав. Да и техника новая. Учиться и учиться... По привычке размялся — и под холодный душ. Будто иглами обжигало тело, чувствуя прилив бодрости, он весело подумал: «Благодать! Ванна, душ — одинаковая прелесть для буржуазии и пролетариата. Вот этого нам в жизни явно не хватало...»

Автофургон прочно стоял на специальном устройстве и для поиска целей поворачивался вместе с антенной и операторами на все триста шестьдесят градусов. Только тогда можно было обнаружить цели. Голев сидел со своими будущими операторами перед экраном. Изображение было неустойчивым, содрогалось, прыгало, мельтешило...

Голев впился глазами в экран и словно по строкам читал страницы давно знакомой книги. Принцип работы импульсного радиолокатора был известен. Он излучает сигналы, затем следует интервал, возвращается эхо сигнала. Гораздо важнее было другое: из смеси помех выделить цель, определить расстояние. В этом-то и заключается мастерство оператора.

Когда на экране четкая горизонтальная линия стала обрастать бахромой, Голев объяснял:

— Это случайные выбросы луча развертки. «Травкой» мы ее называем. Если ее много, то отраженный сигнал не сможет к нам пробиться, вы его не заметите, пропустите цель со всеми вытекающими последствиями. А может, примете ложный сигнал за реальный и понапрасну устроите тревогу. Как же не потерять уже найденный сигнал? Не огорчайтесь, все дело практики, навыка...

Так он обучал своих помощников. Разумеется, он не углублялся в теоретические основы радиотехники, не касался физики ионосферы, электродинамики, теории поля и других высоких материй. Ему важно было научить молодежь тому, что от нее потребуется на войне.

В Таллине в июле сорок первого шла обычная жизнь: по утрам на Ратушной площади люди струйками растекались по узеньким извилистым улочкам, спеша на службу, в кофиках встречались друзья, и даже на «золотом пляже», в ближайшем местечке Пирита, преспокойно загорали отдыхающие. В минуты досуга и Голев не мог удержаться от соблазна выкупаться в холодном море и полежать на песке. Но все время на душе было тревожно от неизбежной встречи с противником.

И вот уже издалека донеслось грозное дыхание войны: «Немцы от нас в 50 километрах, — читаем в дневнике. — Сделали связки гранат. Танки прорвались без пехоты... Орудийную стрельбу уже слышно. Никто из наших бойцов еще не обстрелян... Для мобилизации личного состава рассказал командирам отделений о возможной высадке десанта и действиях против него».

Первые самолеты противника над Таллином, и как на грех начинаются неполадки. «Занимался отысканием неисправностей в одном из узлов. Методику как будто усвоил неплохо. Неисправность нашел...» И это еще не все. Есть и другие огорчения: «Шумы... Нас демаскирует вентилятор. Скорее бы подключиться к местной сети, а вентилятор сменить...»

Появление над городом вражеских самолетов-разведчиков голевскую команду застало врасплох. И после отбоя тревоги из ПВО флота позвонили и с сарказмом заметили:

— Кажется, ваша бандура здесь ни к чему...

Голев, слушая, краснел, но не пытался оправдываться, хотя мог бы и возразить: неполадки при освоении новой техники неизбежны и, кроме того, нет источника постоянного тока, на который рассчитана установка.

«Утром поехал договариваться на электростанцию о подключении нас к сети. Ходил за резолюцией в наркомат коммунального хозяйства. Чудесное учреждение. В нем ни одного человека. Работает один нарком, да и он в Совнаркоме».

Стараясь не объяснять подробно, для чего нужен постоянный ток, Голев добился своего: «Наконец-то мы питаемся от электросети» (14.7.41 г.).

Фронт приближался к Таллину, и потому в машинах установили круглосуточное дежурство. Свободные от вахты бойцы взялись за кирки, лопаты. Вокруг виллы на случай боев роют окопы. Шутка ли сказать: секретная установка, новое слово в технике попадет в руки противника... Правда, на сей счет все предусмотрено. В крайнем случае все хозяйство в один миг взлетит на воздух, и следов не останется. А все-таки жаль творение человеческого ума и умелых рук.

Все тревожнее становятся сводки Совинформбюро, и лейтенант Голев с горечью отмечает в своей тетради:

«Бомбили Москву! От Кати, из дома до сих пор ничего не получаю. Как они это переживают? Подождите, за каждую бомбу эти нацисты получат в три раза больше. Москвичи должны быть не менее стойкими, чем лондонцы» (22.7.41 г.).

«...Не нахожу себе места, Москву бомбят уже третий раз. Из дома ничего нет. Почта, по-видимому, не работает.

Придется письма не писать, а вести дневник. Потом все прочтут... Неужели мы не можем бомбить Берлин? Почему-то несколько раз в день представлял себе раненую маму. Сколько она страдала! И сколько еще впереди! Хотя бы знали, что у меня-то все в порядке» (24.7.41 г.).

Этого дня давно ждали. Начальник разведки полковник Н. С. Фрумкин докладывал вышестоящему начальству: на аэродромах, занятых противником, идет концентрация самолетов, накапливается бомбардировочная авиация, все готовится для воздушных налетов на Таллин и корабли. А их тут немало. Боевое ядро флота во главе с крейсером «Киров». Они пришли из Рижского залива на Таллинский рейд, пока выполняют разные задания, а как только гитлеровские войска приблизятся на пушечный выстрел, огнем будут прикрывать главную базу флота. Все средства ПВО были приведены в готовность. Зенитчики находились у орудий, летчики — у самолетов и, конечно, никуда не отлучался Голев. Большую часть времени он находился в машине у локатора, часами наблюдая за разверткой. Глаза уставали от напряжения. Но нельзя же снова проморгать противника. В тот раз прорвался разведчик, пролетел на большой высоте — и делу конец. А теперь готовится армада для нанесения бомбовых ударов, и дело вовсе не в том, чтобы доказать генералу Зашихину, дескать, не зря мы тут хлеб едим — хотя и это важно, но куда важнее выполнить свое назначение — вовремя оповестить о грозящей опасности.

«Налет двадцати трех стервятников. Обратно улетели только двадцать. У нас без потерь» (20.8.41 г.).

И вот, как это произошло. В полдень открылась дверца фургона, и командир взвода пригласил лейтенанта обедать. «Давайте еду сюда!» — отозвался Голев, и не успел командир взвода уйти, как Голев среди случайных мечущихся вверх и вниз выбросов луча развертки, часто появляющейся бахромы и «травки» — этих неизменных помех — поймал сигнал. И не один, а несколько. Они быстро возникали на экране, как будто сообщая: «А вот и мы...» Самолеты еще были далеко, когда с РЛС был подан сигнал командованию, а оттуда дальше на зенитные батареи и к летчикам-истребителям.

— Летят, проклятые! — только и успел произнести Голев, ни на один миг не отрываясь от экрана, продолжая сообщать по рации все новые и новые данные о самолетах, держащих курс на Таллин.

Его сигналы были приняты. На зенитных батареях сыграли тревогу, и с узкой полоски асфальтированной дороги, на которой вынуждены были базироваться наши истребители, ушли в небо командир эскадрильи Романенко и его летчики Кулашов, Байсултанов, Потапов, Васильев...

На самых подступах к Таллину завязался воздушный бой, и лишь отдельные самолеты, прорвавшись к рейду и кораблям, бросали бомбы. Ничего этого не видел Голев. Он не знал о той, можно сказать, классической атаке, когда молодой истребитель Иван Георгиевич Романенко (ныне генерал-лейтенант в отставке) буквально врезался в строй бомбардировщиков, ошеломив своим дерзким маневром врага. Голев даже не слышал выстрелов зенитной батареи, стоявшей неподалеку от виллы, потому что все его внимание было направлено на экран, куда в это время приходили новые и новые сигналы...

После отбоя Голев снял трубку и услышал знакомый голос:

— На этот раз вы молодцы. Так держать дальше!

Налеты продолжались, и локаторщики, окрыленные первым успехом, старались издалека обнаружить воздушного противника.

Между тем обстановка на сухопутном фронте с каждым днем осложнялась. Части 8-й армии под напором превосходящих сил противника вынуждены были отходить к Таллину. Главным заслоном на подступах к городу стали отряды моряков-добровольцев. Они дрались храбро. Их надежно прикрывали своим огнем корабли, и прежде всего крейсер «Киров».

В Таллине становилось тревожнее. О чем думал Голев?

Какие мысли роились в голове?

«Если фашисты будут напирать, свертываемся и идем на передовую (если она сама к нам не придет). Как-то неудобно, все время чувствуешь, что за тебя кто-то воюет, а ты здесь живешь на даче, пользуешься всеми благами. Польза от нас все же есть и будет еще больше» (5.8.41 г.).

То, о чем мечтал Голев, узнав о налетах вражеской авиации на Москву две недели назад, наконец-то свершилось.

«Сегодня радостное известие. Наши бомбили Берлин, там совсем не ждали. Летели в отвратительную погоду. За Москву — ответный удар!» (10.8.41 г.).

Было чему радоваться. И возможно, в те дни кто-то из защитников Таллина произнес слова: «Если по небу добрались, то и по земле дойдем». (Они-то и навели Голова на более широкие размышления.)

«Интересное совпадение. Гитлер явно играет под Наполеона. Наполеон начал наступление на Россию 23 июня 1812 года. Гитлер напал на СССР 22 июня 1941 года. Наполеон взял Смоленск 18/8. Гитлер примерно 13/8. Это совпадение продолжается, только с маленькой разницей. Этому выродку в Москве не бывать, а кончит он тем же...» (20.8.41 г.).

Война упрямо подбиралась к Таллину. В последние августовские дни стало привычным слышать грохот корабельной артиллерии, ведущей с рейда огонь по войскам противника, и ответные разрывы вражеских снарядов.

В одну из ночей поднятые по тревоге локаторщики услышали артиллерийскую стрельбу в окрестностях Таллина. Было приказано немедленно оставить виллу и переправиться со всем хозяйством в сравнительно далекий, можно считать тыловой, район города — на полуостров Копли.

Снялись быстро. Вскоре заняли новую позицию и продолжали нести службу. Приняли меры на случай боя.

«До моря 400 метров. Дальше ехать некуда. У нас больше сотни патронов на каждого» (23.8.41 г.).

Вскоре противнику удалось прорвать третью, последнюю, линию нашей обороны и оказался у стен Таллина. Город принял суровый вид. Учреждения не работали. Закрылись кефики и магазины. Улицы были перегорожены баррикадами.

Держаться дальше становилось все труднее. И вот поступил приказ: оставить Таллин, эвакуировать войска в Кронштадт, сохранить боевое ядро флота. И пока там, в штабе флота, разрабатывался план прорыва кораблей через густые минные поля, все способные держать в руках оружие были брошены на передний край, чтобы остановить противника и тем самым выиграть необходимое время, прикрыть отход войск.

Ушли на передовую и бойцы подразделения РЛС.

«Я остался с четырьмя шоферами. Можно даже и одному работать».

Оптимизм не изменяет Голеву. И хотя обычная проводная связь со штабом ПВО нарушена, ввели в действие рацию. Уже все знают об отходе — Голев все равно несет вахту у экрана, более чем когда-либо наводненного помехами. Ему важно и в этой обстановке проверить свою опытную установку, определить дальность приема сигналов, с тем что, если останется жив, сможет на опыте работы в Таллине вести дальнейшее усовершенствование локатора.

«Сегодня видел сигнал такой же установки у Ленинграда» (25.8.41 г.).

В этом Голева убедили «зайчики», появлявшиеся на экране издалека. Он обрадовался такой дальней связи, что само по себе было большой неожиданностью, и рискнул передать по рации: «Таллин живет и сражается» в надежде, что там поймут, откуда эти слова. Он хотел подписаться своим именем и тут же подумал: может перехватить противник. Не имея секретного кода на связь с Ленинградом, он молниеносно придумал свои позывные: «Анта, Адели, Ута». В действительности не он придумал эти позывные, а писатель, автор фантастической повести, прочитанной в юности. Там говорилось о загадочных сигналах с Марса: «Анта, Адели, Ута» — они с тех далеких лет остались в памяти и пришли на ум в эту самую минуту.

Недолго пришлось ждать Голеву ответа. На той же волне ему отвечали: «Анта, Адели, Ута. Вас понял. Ленинград тоже в опасности. Будем держаться. Желаем вам боевых успехов».

«Какие там успехи, — с иронией подумал Голев. — Если бы знал мой коллега, что нам считанные часы оставаться в Таллине, а потом плавание в неизвестность. И доберемся ли мы до Кронштадта...»

Что больше всего радовало Голева? Его сигналы достигли Ленинграда — это уже здорово! И он оставался на своем посту, вел наблюдения, несмотря на то что и к станции с минуты на минуту мог прорваться противник.

«Приготовили бутылки с бензином. Некоторые переоделись в чистое белье, я тоже. Катя, родные где-то далеко. Как они сейчас? Единственное, что мне хочется, это не продешевить себя.»

А пока фашисты не появились, лейтенант Голев продолжал работать.

«Несколько налетов... Во время одного из них «мессершмитт» подбили, и он классически спикировал в море.

Испытывается и проверяется работа всех узлов, и глубоко огорчение, когда осциллограф капризничает. Починить нет возможности» (27.8.41 г.).

Но вот поблизости начали рваться снаряды, и можно подивиться выдержке человека, способного в этой сумятице не только делать свою работу, но и по часам и минутам фиксировать все, что происходит вокруг.

«В 16.00 нашу команду опять взяли для охраны штаба. Наши части взорвали арсенал. Горят цистерны с бензином.

В 18.00 получил по телефону распоряжение свернуть рацию. С оставшимися пятью бойцами быстро и спокойно все собрали.

В 19.00 отправился в Минную гавань, в штаб ПВО. Впереди стена дымовых завес».

Встретив капитана Навдачного из штаба ПВО, Голев спросил, какие будут дальнейшие распоряжения.

— Вам в Беккеровскую гавань, грузиться на транспорт.

— Вместе с машинами?

— Не знаю.

— На какой транспорт? Когда он отходит?

— Тоже не знаю. Отправляйтесь туда, на месте все будет ясно, — бросил он на ходу.

До Беккеровской гавани не близко. Но надо спешить...

Высокий плотный помначштаба капитан 1 ранга Черный, которого Голев уже встречал в штабе флота, и оказался тем высоким начальством без чьего приказания никто на транспорт не попадет. То и дело к нему протискиваются моряки и сухопутные командиры подразделений: они только вышли из боя, получив приказ, привели своих бойцов. Черный командует: «Пропустите!». И усталые люди, неделями не знавшие отдыха, с винтовками, противогазами, вещевыми мешками поднимаются на палубу. Подошел к нему и Голев, доложил, как положено, показывая на машины, стоявшие поодаль, стал объяснять, что и как. Не дослушал его капитан 1 ранга Черный, оборвал: «Знаю. Команду возьму. А машины жгите».

Жгите?! Легко сказать. Знал бы он, какого труда стоило переправить эти машины в Таллин, да и как так просто решиться уничтожить новую ценнейшую технику. Голева не смутило, что он всего-навсего лейтенант.

— Как, жгите?! — вспылил он. — Это же огромная ценность! Чего стоило их создать! Целый научный институт трудился. А потом самые высокие мастера на заводах. А вы жгите...

— Куда же я их поставлю? Сами видите, все забито, людей полно, а вы со своими машинами, — несколько опешив, объяснял помначштаба.

— Я не могу выполнить ваше приказание. Мне этого не простят. В Кронштадте и Ленинграде машины эти во как будут нужны, — убеждал Голев.

И помначштаба не выдержал, сдался:

— Грузитесь, вон на тот лесовоз, — показал он на судно, на носу которого Голев прочитал: «Казахстан».

«С автомашинами и командой на транспорте «Казахстан». На берегу оставалось еще много войск, когда мы отчалили. Наше судно встало на внешнем рейде, между островами Нарген и Вульф. Всю ночь Таллин представлял громадный факел. Горели цистерны, склады» (27.8.41 г.).

В те же самые часы и на том же самом рейде, между Наргеном и Вульфом, находилась и наша «Вирония», переполненная людьми, техникой. К тому же в отличие от «Казахстана», на который погрузили зенитки, оборонявшие Таллин, мы были почти безоружны. В темноте мы стояли на палубе с профессором Ленинградского университета полковым комиссаром Ценовицером, смотрели на зловещие огни, на фоне которых ясно вырисовывались шпили и башни, прислушивались к частым взрывам, не представляя, что нас ждет впереди...

Голев продолжал вести свои короткие записки.

«В 12.00 эскадра отправилась курсом на Кронштадт. Впереди и сзади вплоть до горизонта — наши корабли и транспорты. На нашем транспорте народу тысячи три с половиной. Яблоку упасть негде. Ночь провел под дождем на палубе. Днем залез в кабину машины, там тепло, электричество. Брился. Приютили у себя эстонку Зину с мужем-милиционером. В последний момент она решила ехать. Теперь без вещей. Иногда вздыхает об оставшихся чемоданах с платьями.

Сегодня самолеты противника вели только разведку. Вечером крейсер «Киров» обогнал нас. Установлено наблюдение по бортам транспорта, все время голоса: «Мина слева, мина справа». По-моему, это больше со страха. Всю ночь почему-то стояли, а ночью и нужно было двигаться» (28.8.41 г.).

Однако Голев тут был явно неправ. Финский залив, густо минированный, превратился, по словам моряков, в «суп с клецками». Часто мины всплывали у самого борта, и люди шестами отталкивали их, прокладывая путь своему кораблю. Днем можно было увидеть плавающие мины, и все равно транспорты подрывались. А в темноте мину не заметишь. Потери были бы больше...

«В 8 часов лег спать в кабине машины. Проснулся от стрельбы и взрывов бомб. Выскочил наружу...» (28.8.41 г.).

Он увидел массу людей. Те, кто спал в трюме, поспешно выбирались на палубу. Головы запрокинуты, окаменевшие лица, все взгляды устремлены в небо. Самолеты с крестами на крыльях проносятся над судном со свистом и воем, от которого дух захватывает, падают бомбы.

Фонтаны воды поднимаются вокруг и долетают до палубы. Но вот удар потряс корпус транспорта. Ходовой мостик охватило огнем. Голев почти лицом к лицу столкнулся с бойцом, ворот гимнастерки расстегнут, в глазах немой страх. «Погибаем. Спасайся, кто может!» — истошно вопил он. Голев вынул из кобуры наган, схватил паникера за плечо, стиснув зубы, приказал: «Стоять на месте! Иначе расстреляю!».

И тут же появились командиры старше Голева по званию: бывший начальник штаба ПВО Таллина полковник Потемин, полковой комиссар Лазученков. Началась борьба с пожаром. Люди проявили величайший героизм, действуя ломами, бросались в огонь, сбивали пламя своими намокшими шинелями. Одни с обожженным лицом и руками выскакивали из пожарища — туда устремлялись другие, стараясь пресечь путь огню.

Позднее Голев запишет в своей тетрадке:

«Пришлось людей организовать на тушение пожара. Подошел буксир, но как только на нем узнали, что с котлами у нас положение опасное, сразу ушли. Бросили клич по кораблю, вызывая механиков и кочегаров. Пар спустил Шумейко. В одном месте еле затушили. Я чуть не задохнулся в противогазе и мокрой шинели. Во время пожара отстреливались от самолетов... Пожар все же потушили... Я так устал, что еле держался на ногах. Вызвали налаживать радиосвязь. Опять налет 9 самолетов. Спрятался под лебедку, но это вроде как страус прячет голову под крыло. Встал и смотрел вверх, куда полетят бомбы. Ни одной мысли, что нам конец. Попадут или не попадут. Бомбы первого самолета просвистели левее впереди. Второго — правее. Все 9 самолетов, сбросил каждый по 6–9 бомб, промахнулись. Я от усталости еле стоял. После налета поели и улеглись спать. Проснулся от следующей бомбежки. Одна бомба попала в бункер. В машинном отделении бушует огонь. Стали поступать обожженные. Зину и всю нашу каюту посадил за перевязки. Опять прилетели самолеты. Обстреливали из пулемета. Мы в 15 милях от острова Стеншер (Вайндло)» (29.8.41 г.).

Остров близок. А попробуй до него добраться, пройти эти пятнадцать миль, если в котлах упало давление, механизмы повреждены, перестало биться сердце корабля... Нужно немедленно собрать людей, способных за короткий срок ввести в строй поврежденные механизмы. Ищут командиры вновь образованного штаба. Голев вспоминает, как во время пожара в общей сутолоке объявился моряк с забинтованной головой. Спокойный, рассудительный, он объяснил, что без доступа кислорода не может быть горения и предложил забрасывать огонь мокрыми брезентами, а когда брезентов уже не осталось, пустили в ход шинели и даже простыни. Наконец огонь удалось блокировать и вовсе затушить... Где этот человек? Исполнив свой долг, он затерялся, исчез в массе народа. Помнится, он был в морском кителе с малиновыми инженерными просветами меж золотистых нашивок старшего лейтенанта на рукавах. Найти — чего бы это ни стоило! Такие все могут! Голев досадовал на себя: не узнал, кто он, откуда?

И все же он разыскал старшего лейтенанта. Тот лежал на дне расщепленной шлюпки. Свежая повязка на руке привлекла внимание Голева. По лицу незнакомого моряка проскользнула едва заметная улыбка:

— Ну что, товарищ дорогой, пока живем-здравствуем? — проговорил он.

— Не очень-то здравствуем. Мы с вами даже не успели познакомиться, — Голев назвал себя и первым протянул руку.

— А я старший лейтенант Подгорбунский, — ответил тот, поправляя повязку. — Зовут меня Николай Николаевич.

— Обстановка, сами видите... — объяснял Голев. — Мы в пятнадцати милях от острова Стеншер. Машины вышли из строя, а надо дойти туда своим ходом. Если не починим за ночь, утром нас снова начнут бомбить...

Подгорбунский задумался:

— Так то оно так, только что там в машине, надо по смотреть.

Голев представил Подгорбунского полковнику Потемину, возглавлявшему походный штаб, и, получив от него «добро», спустился со старшим лейтенантом в машину.

— У меня все вышло из строя, — механик беспомощно развел руками. — Ремонт может быть только на заводе...

Подгорбунский вместе с Голевым в сопровождении механика осмотрели котлы, машины... Положив руку на плечо своему коллеге, Подгорбунский сказал:

— А что, если соберем умелых ребят, — они наверняка найдутся, и попробуем без завода.

— Пробовать можно. Только, думаю, бесполезно, ведь нужны материалы, приспособления, запасные части механизмов. Где их возьмешь?

— Ну а если мы останемся без хода, на рассвете прилетят фашисты, и нам с вами хана, механик, придется рыбку кормить...

Решили действовать. В тот же час командиры штаба продолжали поиск среди пассажиров механиков, кочегаров, слесарей. Собрали небольшую группу. И эти люди, воодушевленные инженером Подгорбунским, взялись за дело. Вместе с горсткой добровольцев работал и Голев, впервые после студенческой практики на заводе взявшись за молоток и зубило.

За ночь было совершено настоящее чудо. К рассвету ввели в строй котел, машину, и «Казахстан» своим ходом подошел к острову Вайндло.

Приказ штаба был высаживаться не всем сразу: сначала бойцам с техникой — им надлежит занять круговую оборону, потом раненым.

— Вы остаетесь на «Казахстане», — сказал полковник Потемин, обращаясь к Голеву и Подгорбунскому. — Все хозяйство на вашу ответственность.

— Есть, товарищ полковник! — отвечали оба.

Помню возвращение эскадры в Кронштадт 28 августа 1941 года. Нас, принявших по пути холодную балтийскую купель, пересадили на тихоходный пароходик «Ленинградсовет». Он шел со скоростью шесть узлов, больше пятидесяти раз на него налетали немецкие самолеты. А на ходовом мостике стоял не какой-нибудь морской волк, а лишь старший лейтенант Николай Николаевич Амелько. Самолеты входили в пике — он смотрел в небо, руки управляли машинным телеграфом. Оставалось дивиться его безошибочному расчету, он умел поймать тот самый критический момент, когда от самолета начинали отделяться бомбы. Тогда по его команде корабль, шедший полный ходом, отворачивал в сторону или даже застывал на месте, и бомбы летели в воду. Снаряды у нас кончились, смолкли зенитки, и выручало только искусное маневрирование, ни одна бомба не попала в цель. Да, это был талантливый моряк, проявивший себя в самые трагические дни. Не удивительно, что он стал потом адмиралом, командовал Тихоокеанским флотом, занимал пост заместителя главнокомандующего Военно-Морским Флотом СССР...

И точно так же Голев со своими машинами, можно считать, чудом дошел на израненном, наполовину сгоревшем транспорте «Казахстан». Когда он появился на рейде, команды боевых кораблей, в том числе и крейсера «Киров», выстроились по бортам, приветствуя героев, своим ходом добравшихся сперва до островка Вайндло, а затем и до своей родной Кронштадтской гавани.

Толпа моряков встречала Голева и его спутников, переживших за одни сутки столько, что хватило бы на всю человеческую жизнь. И один молодой военный в армейской форме с тремя кубиками и инженерными знаками различия в петлицах гимнастерки вырвался из толпы, зажал Голева в своих объятиях и весело произнес всего три слова: «Анта, Адели, Ута...».

Да, это был его коллега, товарищ по оружию, которого он в Таллине услышал по рации, а теперь Голеву предстояло с ним вступить в суровую пору блокады, голодать, холодать и вместе с тем жить и сражаться...

Дальше
Место для рекламы