Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава восьмая

Дураком я не стал. От раны сохранилась лишь маленькая ямочка-шрам, которая прощупывалась под волосами. Вот и с папой я выравнялся: у него - шрам и у меня - шрам. Так постепенно выравниваешься, наверно, со всеми людьми.

Мы пригнали стадо в деревню переждать полуденную жару. Ребята убежали на озеро купаться, а мы с Витькой заскочили к ним за книжкой. Витька протащил меня в переднюю комнату.

- Вот, выбирай.

Я оказался лицом к лицу с этажеркой, битком набитой разными книгами. От разноцветных переплётов рябило в глазах. Казалось, кто-то разрезал радугу и по кускам уложил её на эти полки.

- Нет уж, Вить. Ты мне сам дай, а то я до вечера провыбираю.

- Сам? Хорошо... Вот. «Путешествие Гулливера в страну лилипутов». Буквы по сантиметру. Во - книжечка!

Два часа спустя мы уже лежали на склоне Мокрого лога и читали. Толика не было, он поднялся зачем-то в Клубничный березняк. Овцы медленно брели мимо, не обращая на нас внимания. Кому что. Мы теперь скучали без книг.

- Гляньте, бравый солдат идёт, - прервал чтение Петька, приподняв голову.

Мы оглянулись. По склону шёл маленький человечек, помахивая узелком в одной руке. Он часто приостанавливался, наклонялся, что-то ощупывал, а то бежал за кем-то в сторону, а не догнав, бросал вслед узелком, поднимал и шёл дальше. Это была Нюська. Она подошла, уселась перед нами и развязала узелок.

- Шурк, ешь.

- Ты чего меня одного угощаешь?

- А кого же ещё?

- Кого? Всех.

- На всех тут не хватит, - оправдывалась Нюська.

- Надо приносить больше, чтоб на всех хватило.

- Мне не донести - вы помногу едите.

- Да уж, нам только подавай, - согласился Колька, вытащил из-за пазухи огурец, куснул, лёг на спину и стал жевать, глядя в небо.

- Вредно есть лёжа - подавишься, - заметил Витька.

- Не подавлюсь, - ответил Колька. - Я могу даже вверх ногами уплетать. Я могу с огурцом нырнуть в воду, а вынырнуть без огурца.

- Ты его утопишь, - сказал Витька.

- Что я, дурак - огурцы топить. Я его съем, - возразил Колька и вдруг поперхнулся и раскашлялся.

Петька начал колотить его ладонью по спине. Шурка развязал узелок и проговорил:

- Ты чего это яйца подавила?

- Я падала, - объяснила Нюська.

- Ты в кузнечиков швыряла, - уличил брат.

- Раз они прыгучие.

Подошёл задумчивый Толик с охапкой как попало набранных ромашек. Нюська оживлённо привскочила:

- Где ты нарвал ромашек?

- В березняке. Там их много.

- Я тоже пойду нарву, и кузнечика поймаю, и дёгтю у него выманю, и Шурке сапоги смажу, - затараторила она, подпрыгивая на одной ножке и поднимаясь на бугор.

- Толь, зачем это ромашки? - спросил я.

- На могилу маме...

Сблизившись с Кожиными, мы как-то забыли про Кожиху. Мы привыкли к их сиротству и даже не замечали его. Бабушка Акулова, казалось, вечно была при них. Но не привыкли сами ребята Кожины. Иногда в пылу какого-нибудь разговора они вдруг склоняли головы и замолкали на некоторое время. А утрами, когда мы выгоняли стадо из деревни, Кожины сворачивали к кладбищу и приходили к нам позже. Почему могилки не расположены с другого края деревни, чтобы каждый раз не натыкаться на них, не бередить ребячьи души? Можно и стадо гонять в другую сторону, но там слишком близко подступают болота, нет тальниковых зарослей и очень мелкая трава.

Толик сел и рассыпал перед собой ромашки. Витька подобрался к нему, и они стали выбирать цветочки со здоровыми правильными венчиками.

- Лучше венок сплести, а так коровы сразу слопают, - заметил Колька.

- Венки мы не умеем плести. У нас никто до мамы не умирал, а папе кто-то чужой плёл. А может, и совсем никто не плёл...

- А вы не из цыган? - пальнул вдруг Колька вопросом.

Толик слегка усмехнулся:

- Почему ты думаешь, что мы из цыган?

- Да сдуру он, - вмешался Петька.

- Вы какие-то чёрные, - ответил Колька.

- Мама наша - грузинка, должно быть, от этого, а отец - русский.

- А почему так? - Толик пожал плечами. - И почему ваша мать была такой... - начал было закручивать Колька новый вопрос, но Петька оборвал его, ткнув носом в траву:

- Хватит! Распочемукался!

- Нет, пусть, если интересно, - заступился Толик. - Ты хотел спросить, почему мама была такой строгой?

- Да.

- А чем это плохо? - в свою очередь спросил Толик, оглядывая нас. - Ну, чем? - Мы молчали. - Я, может быть, не всё оправдываю в маме, потому что кое-чего, наверно, просто не понимаю, но вот строгость - это, по-моему, полезная штука! Да, Витя?

- Если не чересчур, - отозвался тот.

- У мамы не было чересчур.

- Ага! - встрял опять Колька, отодвигаясь от Петьки. - Почему же она запрещала вам играть с нами?

- Кто это вам сказал? - строго спросил Витька. - Она, наоборот, удивлялась, почему это мы не можем подружиться. У нас было столько товарищей в городе! А тут... Она даже говорила, что, мол, сами подойдите!..

- А чего ж вы?..

- Чего ж! - Витька потупился. - Мы видели, что вы не очень к нам, даже совсем... Вот мы и не подходили.

- А почему она говорила маме, чтобы она не пускала меня пасти овец? - спросил я.

- Она боялась.

- Чего бояться-то?

- Не знаю. Она боялась за нас, за вас - за всех. Больные всегда, наверно, боятся. Она и до войны-то боялась, а тут как началось! Бомбёжки! Соседние дома взлетали на воздух, с нашего крышу сорвало... Здоровый мог с ума сойти.

Шурка вдруг сел, подтянул к себе цветы и начал плести венок. Мы тоже подсели ближе к ромашковой кучке и запустили в неё руки.

Мы сплели три венка.

Вечером, когда гнали стадо домой, Кожины и я свернули на кладбище. Венки нёс Витька, нанизав их на руку. Среди крестов были и деревянные, и железные. Были и камни с неуклюжими надписями, и даже каменная плита, которой, говорят, придавили сумасшедшую, чтобы она не ожила. Могила Кожихи была с краю. Дёрн, укрывавший холмик, оказался разбросанным и растоптанным. Наверное, быки чесали лбы. В полном молчании мы старательно подобрали остатки и аккуратно уложили на бугорок. Все три венка Витька надел на крест. Мы постояли с минуту, опустив голову, потом надёрнули кепки и пошли вон с кладбища. Спи, спи, тётя Ольга!

На скотном дворе нас перехватил Анатолий. Он распрягал кобылёнку Грёзу, которая шаталась, как скамейка с расхлябанными ножками, когда Анатолий стаскивал узкий хомут. Все худые лошади - большеголовые.

- Так вот: сегодня известная вам тётка Феоктиста, моя мать, истопит баню. Официально приглашаю весь пастуший персонал на санобработку. Всех, кроме этой дамы. - И он указал на Нюську. - Сбор через полчаса. Явка обязательна. Ясно?

- Ясно! - молодецки ответил Петька Лейтенант. - Явимся.

Анатолий обернулся:

- Являются только черти, а люди прибывают... То-то.

Это было хорошо: помыться. Лето летом, а телу требовалась горячая вода. Я не был в бане уже с месяц, а Колька - не знаю сколько. Кожины отказались - бабка Акулова недавно топила им свою баню.

Мама живо собрала бельё: штаны, рубашку и полотенце с мылом. В сенях она догнала меня и вложила в ладонь какой-то кулёк.

- Что это?

- Передай тёте Фикте... Соль. У них нету соли, а нам вдвоём хватит... Только взамен ничего не бери. Она будет давать, ругаться, а ты не бери. Она ведь знаешь какая, наша тётя Фиктя... Ну, беги.

Гусиное отродье белыми цепочками тянулось с полей и болот.

Сытые, с тяжёлой развалкой, они проходили мимо чужих дворов тихо, тайком, а возле своих поднимали оглушительный гвалт - радуйтесь, мол, хозяева, мы вернулись. Гавкали собаки. Наскучавшись за день по людям, они отводили душу и на знакомых и на незнакомых.

Я не стал открывать скрипучих ворот, а просто перелез ограду и поднялся на крыльцо. Сквозь неприкрытую дверь из сеней доносился разговор:

- Я перехожу, Толь. У вас вон какая орава! А если ещё тётка Фиктя сляжет! Кто будет вести хозяйство?

Я узнал голос Нинки, подружки Анатолия.

- А про тебя знаешь что болтать будут? - спрашивал Анатолий.

- Знаю.

- А?

- Знаю.

- Знаешь, да не переживаешь... А зашепчутся: свадьбы, мол, не было, а она уже с парнем... Приятно тебе будет?

- Толя, да чёрт же с ними. Мы-то знаем, что к чему. У нас же свои мысли.

- Ну, гляди, Нин... Я-то готов, я-то с радостью. Мне, кроме тебя, никого на свете не надо...

Я распахнул дверь. Анатолий сидел на хомуте, повесив голову. Нинка стояла, прислонившись спиной к стене. Я, не задерживаясь в сенях, прошёл в избу. В банный день обычно зажигалась лампа, хлопотливо сновали люди, готовя к ужину что-нибудь повкуснее, и вообще в домах царила хозяйская толкотня. И потому неожиданным было безмолвие, встретившее меня в избе. За столом лишь кто-то урывками всхлипывал, да из горницы слышался то ли тихий плач, то ли вздохи, которые бывают после плача. На кровати лежала слабо охающая тётка Феоктиста.

- Вот, соль принёс, - несмело сказал я.

Мне ответил шёпот:

- Положи на шесток.

Я дотянулся до шеста и положил кулёк.

- А... чего вы хнычете?

Тот же голос ответил:

- Хнычем... Мы уже изревелись, вот и хнычем... Тятьку убили.

И тотчас за столом вспыхнуло дружное, слёзное рыдание. Я вздрогнул от этого неожиданного припадка безудержного плача, от этой обжигающей волны горя.

Убили дядю Мишу? Этого весёлого человека, который так любил нашу семью? Дядя Миша работал мельником и всегда возвращался домой весь в муке: на ладонях - мучные мозоли, из бровей сыпались отруби. Он сажал меня на колени и грубовато рассказывал про жернова, которые вертятся у него на мельнице, про то, как в одну дыру загружают зерно, а из другой течёт мука. Он обещал выучить меня мельничному делу, когда я подрасту и когда я узнаю, сколько будет семью восемь. И вот дядю Мишу убили! Я, прижимаясь к печке, допятился до порога и выскочил в сени. Тут меня поймал Анатолий.

- Куда?

- Домой. Маме скажу про дядю Мишу.

- Не к спеху... Весть уже никуда не денется... Пошли-ка, братуха. Твои-то друзья уже тут...

Анатолий наподдавал столько пару, что мы плашмя распростёрлись на полу, боясь поднять носы, а Колька примостился возле шайки с холодной водой и то и дело совал в неё по плечи свою голову, как головешку, которую хотят загасить. Напарившись сам, Анатолий принялся за нас. Наши худые спины гремели, как стиральные доски. Мы еле выползли из бани и минут десять бестолково сидели на брёвнах, отдуваясь и вытирая пот.

Обессиленные, мы плелись по улице, как пьяные. Но прохлада выбила из нас банный дурман, и под конец мы уже бежали. Я ворвался в дом и с ходу крикнул:

- Мама!.. Мама, дядю Мишу убили!

- Какого?

- Тёти Фиктиного... Тётя Фиктя валяется на койке, а девчонки ревут!

Я говорил сухо, дребезжащим голосом. Мама свела брови, задумалась на миг, потом быстро сказала:

- Садись кушай... Я схожу к Фикте... Сегодня чтоб никаких вечёрок!

Мама ушла. Я скинул сандалии, забрался на кровать и в упор стал рассматривать портрет отца. Папа, папа! Вот и дядю Мишу убили. А как же ты? Ведь и тебя могут... Я видел его волосы, его шрам, я пытался заглянуть ему в глаза глубже, за глянец фотографии, но, кроме упрямого блеска, ничего не видел.

Дальше