Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава вторая

Когда в колхозе начался сенокос, для нас нашлось дело. В самой деревне и за околицей взрослые рыли силосные ямы. Мы пристроились было с лопатами, но бабы нас прогнали, сказав, что развяжутся наши пупы. Землю бросать было действительно трудно - тяжёлая глина прилипала к лопате, и при броске лопата вырывалась из рук. Но когда стали возить свежескошенную траву и закладывать в траншею, тётка Дарья - председательница - подозвала нас:

- Что, мужички, помогать рвётесь? Тогда слушайте. Сейчас приедут на Игреньке. Так вот, выпрягайте его и уминайте траву! Ясно?

- Ясно!

Бабы поддержали:

- Вот это по ним!

Мы с радостью встретили Игреньку. Он был нашим любимцем. Необычайно сильный и красивый, этот жеребец не кусался, не лягался и не уросил. Но когда Шурка подвёл его к траншее, уже наполовину заваленной травой, и дёрнул за узду - мол, прыгай, - конь упёрся.

- Смелей, Игренька! Смотри! - крикнул Колька и сиганул вниз.

- Смотри! - подхватил и я, летя следом.

Мы ещё по разу показали Игреньке, как легко и приятно прыгается, но он лишь вскидывал голову и пятился. И только когда целый воз травы вывалили в яму у края и сгладили перепад, жеребец решился, скакнул и по брюхо увяз в траве.

- Ура-а! - крикнули мы.

Шурка прямо с края траншеи метнулся в седло. Лицо его, в частых веснушках - точно недоспелые маковинки въелись в кожу, - сияло восторгом. Он стукнул Игреньку пятками по бокам и дёрнул узду.

- Но-о!

И конь пошёл, а точнее - поплыл, подпираемый травой, так что даже хвост стелился, как по воде.

Мы кувыркались рядом, хохоча и суя друг другу за шиворот пучки душистой, прохладной и колкой травы.

- Шибко-то не беситесь, - сказала тётка Матрёна, Шуркина мать, которая была тут же и которая траву, сваленную в кучу, разбрасывала по всей яме. - Вас к делу приставили, значит, делом и занимайтесь.

- Пусть порезвятся, ребятишки ведь, - вступилась Нинка, весёлая девка, первая плясунья на вечёрках.

На валу у края траншеи сидела Нюська, Шуркина сестрёнка, и канючила:

- Шурка, прокати-и-и... Шурка, прокати-и-и...

- Маленькая ещё, - ответил Колька. - Вот подрастёшь - будешь кататься. - И отвернулся от неё. - Шурк, как новый воз, так меняемся. Ладно?

- Ладно.

- Мишк, давай и мы уминать. Я на тебя сяду верхом, а ты ползай.

- Нет уж, давай лучше я на тебя сяду верхом.

- А-а...

- Вот тебе и а-а-а.

Колька по пояс зарылся в траву. Самой заметной частью на Колькиной голове были уши - большие, как вареники, которые разварились и из которых выпала начинка. Мне всегда хотелось щёлкнуть по этим ушам.

Игреньке трудно было двигаться. Мы чувствовали это и не торопили его - ему видней, как работать.

Возы один за другим тянулись с полей, мы чередовались, а Игренька всё шагал и шагал без понукания, точно заведённый, - казалось, слезь с седла - он будет так же шагать. Но когда мы и вправду оставили седло пустым, Игренька остановился и удивлённо посмотрел на нас, словно спрашивая: что, кончена работа? Умный жеребец.

Уровень травы медленно полз вверх.

Вечером на последнем возу приехала тётка Дарья. Она была в сапогах, юбке и кофте; на плечах лежал платок, спустившийся с головы и открывший узел волос. Бабы обычно после бани наматывают такие «шишки», а у тётки Дарьи она постоянно.

- Ну как, мужички? - спросила председательница.

- Ничего, - ответил я, уминая с Колькой траву в углу, куда коню неудобно было зашагивать.

- Игренька молодец! - сказал Шурка.

- Да, Игренюшка наш - золото! - согласилась тётка Дарья.

- Да и у самих небось косточки-то ноют! - заметила тётка Матрёна.

- Чего им ныть! Мы только ездим! - солидно ответил Колька.

Председательница подмигнула Шуркиной матери, и обе улыбнулись.

- Ладно, хлопцы, кончайте. Завтра утречком пришлю баб закидать яму... Две ямы есть. Ещё три-четыре, и живём.

Нюська вдруг вскочила и крикнула:

- Коров гонят! Коров гонят! Шурка, беги встречай Пеганку!

Пеганка была или задумчивой, или глупой - она всегда проходила мимо своего двора и, если её не остановить, могла спокойно пройти всю деревню и выйти в поле и ещё дальше. Поэтому мы каждый вечер встречали её и провожали в хлев.

- Я сама, - сказала тётка Матрёна. - Я сама управлюсь. А вы Игреньку на покой спровадьте, натрудился он.

Мы втроём вскарабкались на широкий Игренькин круп и медленно поехали по улице, которая вечерами приятно оживлялась и наполнялась привычными звуками: мычанием, звоном вёдер, скрипом телег и людской речью.

В Мокром логу мы спутали Игреньку и, сняв седло, пустили на волю.

Вот тут-то и навалилась на меня долго сдерживаемая усталость. А седло, которое нам пришлось поочерёдно тащить до конюшни на своих горбушках, доконало меня, и домой я приплёлся еле-еле - все косточки мои действительно изнывали.

Узнав, чем мы занимались, мама разулыбалась и поставила передо мной стакан молока и чашку дымящейся картошки с грибами.

- Ешь, мой дорогой колхозничек! - сказала она, садясь напротив. - А хлеб завтра будет! Ешь!

От картошки исходил сладчайший дух, он дразнил меня, щекоча ноздри, но есть не было сил. Пихнуть бы всё разом в желудок - вот бы хорошо, а то надо было двигать рукой, челюстями, языком, а потом ещё глотать!.. С трудом одолев полчашки, я передохнул. О вечерних встречах мы с ребятами обычно не договаривались - это выходило само собой. Как ни умаивались мы за день, но после ужина появлялись откуда-то новые, вечерние силы и несли нас к клубу или к кому-нибудь под окно, где всхлипывала гармошка. А тут свежих сил не появлялось. Я ещё поковырялся в еде - нет! - и, допив молоко, отложил ложку. Словно почувствовав моё состояние, мама сказала:

- Миша, может, хватит гулянья на сегодня, а? А то я тебя и так целыми днями не вижу, а ты ещё вечером убегаешь! Неужели тебе не хочется побыть со мной?

- Хочется.

- Вот и давай!

- Давай!

- На днях мы переберёмся на дальние луга, и там придётся оставаться с ночёвкой, чтобы не терять время на дорогу, так что нам нужно наговориться. Нам ведь есть о чём поговорить, да, Миша?

- Есть.

- Вот и хорошо!

Маму я любил, любил очень. Она была не такая, как все. Так считал не только я, но и Шурка, и другие ребятишки, даже взрослые так считали - я однажды слышал их разговор. Тётки говорили, что таких женщин, как Лена, поискать да поискать, что, мол, хоть и городская, а своя: и к людям - всей душой, и никакой работы не чурается. До войны мы жили в городе, мама училась на каких-то курсах, а когда папа ушёл на фронт, мы переехали в эту деревню, в Кандаур, где жила папина сестра тётка Феоктиста, или просто тётя Фиктя. Сейчас мама работала учётчицей в бригаде и одновременно - заведующей клубом.

Мама помогла мне улечься, пощупала ноги и лоб, подоткнула одеяло и, присев на краешек кровати, сказала с лёгкой грустью:

- Не пишет нам папа-то.

- Не пишет.

- А как ты думаешь, Миша, почему он не пишет?

- Я думаю, что... что некогда. Всё бои, бои. Он всё стреляет и стреляет - вот и некогда.

- Может быть.

- Или, может, чернил нету. А раз чернил нету, чем напишешь?

- А карандашом?

- А может, и карандаша тоже нет.

- Да, может быть, и так.

Я бы ещё мог назвать несколько причин, по которым папа мог не писать, но я умолчал о них - это были нехорошие причины, страшные. Мама и сама, наверное, догадывалась о них, но догадки - это одно, а сказать - другое.

- Да, - вздохнула мама, - пять месяцев... Ну, а как твои дела?

- Хорошо. Бегаю.

- С Кожиными не подружился?

- Нет.

- Зря. Они хорошие ребята, умные. Они бы тебя многому научили.

- Кожиха их как в тюрьме держит... Да и все ребятишки против них.

- Вот тебе и надо первому к ним подойти, ты сосед. И потом, мы ведь тоже немножко городские, должны понимать их лучше, чем другие. А представь, что от тебя вот так отворачиваются! Каково это?

Я кашлянул вместо ответа.

Помолчав, заговорили опять, но о другом. Мама сказала, что немцы подступают к Сталинграду и что там, наверное, будет тяжёлая битва, потому что пускать врага за Волгу нельзя; и что скорее бы наступила уборка, потому что людям нужен хлеб и в тылу, и на фронте. Я знал уже про всё это, но сейчас ясно сказанные в тишине слова звучали для меня более серьёзно и проникновенно.

Я почему-то вспомнил весну, когда мы, ребятишки, дрались на подтаявших огородах из-за прошлогодних гнилушек, которые после сушки можно было перетереть на муку. Я отчётливо представил чумазые ватаги, которые валом двигались по огородам, перекапывая землю и собирая дряблые водянистые «шмоньки». Это был голод. А сейчас голода не было. Была картошка, и был хлеб, из картошки правда, невкусный, но терпимый. А вот настоящего...

- Мама, как пшеничного хлеба охота.

- Верю, Миша, верю...

Я уснул и видел во сне румяные булки, которые пеклись на люке танка, проходившего по нашей улице.

Дальше