Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть третья.

Уходя, громко хлопни дверью

Андрей Протасов. Афганистан, декабрь 1988 года

10

Двадцатого декабря — никогда не забуду этот день! — наша рота получила приказ выйти на операцию в горный массив, расположенный в пятнадцати километрах по прямой от нашего полка.

Я бы не сказал, что эта затея сильно обрадовала наших офицеров. Проходя мимо их модуля, я случайно услышал обрывок разговора между ротным и комбатом. Впрочем, это можно было назвать не разговором, а руганью.

— ...мать всех хадовских чертей! — матерился наш командир роты капитан Булгаков, — Половина сороковой армии выведена, все готовы к маршу, активно не воюем третий месяц — и тут на тебе подарочек! Пусть сорбозы сами лезут, нам-то какое дело!

— Кому ты это говоришь, — басил комбат подполковник Кузмичов, которого в полку за глаза иначе как «Кубиком» за невысокий рост и квадратную фигуру не называли, — Это я и без тебя знаю, Алексей. Драться в последние дни войны никому не хочется. Кроме этих проклятых «духов»... Но что ты прикажешь делать, если этому говнюку Курбану вожжа под хвост попала!

Комбат сделал паузу, закурил. Я же завис за углом модуля так, чтобы не увидел часовой из соседней роты, стараясь не пропустить ни слова. Ведь от того, что они здесь скажут, зависела и моя судьба.

Судьба гвардии рядового Андрея Протасова, двадцати двух лет от роду, холостого, внебрачных детей не имеющего, недоучившегося студента исторического факультета Московского университета (откуда с третьего курса отчислили за «хвосты»). Призванного в армию из родного Ярославля, и попавшего в Демократическую республику Афганистан весной 1987-го года. Имеющего одно легкое пулевое ранение и медаль «За боевые заслуги». И желающего дожить до дембеля, до которого осталось рукой подать.

— ...Сунулся родной брательник Курбана, — продолжил после затяжки сигаретой комбат, — пограбить оставленную нашими соседями базу, пока ее сорбозы не заняли, и напоролся на каких-то чумоходов из хозроты. Они, видите ли, не успели все свое барахло увезти.

У них глаза со страха по пять копеек, у брательника, Нигматуллы, гашиш в мозги стукнул: нет, чтобы подождать, пока наши не уберутся... Ну, начали пулять друг в друга. Хозбанда наклала в штаны и проявила чудеса храбрости — рашпиль им в задницу по самые гланды!... Короче, завалили они и Нигматуллу, и еще трех его придурков. И теперь уже у Курбана дурь в башке взыграла — решил отомстить. А соседи уже ушли, так он на колонне нашего полка решил отыграться...

— Откуда информация?

— Хадовцы приволокли.

— Не пытались договориться? — тихо и угрюмо спросил Булгаков, — Дали ему подарочек, что ли...

— Да пытались! — комбат с досады плюнул в окно. Плевок пролетел в сантиметре от моего любопытного носа, — особисты и разведчики из дивизии — да что дивизии, даже армии! — подъезжали через свои каналы. Хрена там! Почувствовал себя победителем и закусил удила.

— Ну, а что афганцы?

— Долбанные «товарищи по оружию» в горы лезть не хотят: мол, сами влипли, сами и отдувайтесь. Понять их можно: злы на нас, что уходим. По-человечески такие вещи предательством называются. Ладно! — комбат хлопнул ладонью по подоконнику, и мимо моего носа пролетел окурок, — Это все политика, а мы всего лишь солдаты. Слушай, Булгаков, расклад: наша разведрота вместе с дивизионным разведбатом держит перевал. Так что на них рассчитывать не приходится. Сами будем дерьмо ложками хлебать. Пойдет твоя рота...

Булгаков молчал. По его молчанию я понял, что такой расклад он предвидел заранее, и все это не давало ему поводов для оптимизма.

— Ты не думай, что я тебя подставляю, — Кубик тяжело прошелся по модулю, — Комполка твою роту сам назвал. «Пошли, — говорит, — Булгакова. У него рота лучшая в полку. Молодежи практически нет, солдаты третьего и четвертого сроков службы. Воевать умеют».

— Хороший им подарочек под дембель!

— Ты думаешь, лучше салаг безусых на это дело посылать?!

Ротный только вздохнул. Военный до мозга костей, он знал, что в любом случае выполнит приказ. Спорил он сейчас с комбатом только для облегчения своих невеселых дум и предчувствий.

Кубик это прекрасно понимал, поэтому не обрывал своего командира роты. Да и как оборвешь, если они в одной упряжке тащат воз войны без малого два года! Кузмичов помнил Булгакова зеленым командиром взвода, попавшего в Афган через полгода после окончания училища.

В прежней части, во время дежурства молодого лейтенанта по батальону, два сержанта «нерусской национальности» попытались изнасиловать бойца со смазливой физиономией. Булгаков в этот ответственный момент зашел в сушилку роты, где и происходили события. А через пять минут изувеченных сержантов оттуда извлекал наряд.

...И надо же было такому случиться, что той же степной раскосой национальности оказался начальник штаба родной дивизии! Булгаков едва не попал под суд. Дело замяли во избежание огласки, но «горячего лейтенанта» в штабе дивизии запомнили. Вскоре его фамилия оказалась в списках офицеров, отправлявшихся на выполнение «интернационального долга». Причем, под номером один.

А потом было два года Афгана... Чего только не произошло за это время, в течение которого Булгаков стал не только капитаном с двумя орденами «Красной звезды», но и поумерил свой горячий днепропетровский темперамент.

Никто не знает, какой ценой комбат спас ротного от трибунала, когда тот после боя собственной рукой расстрелял двух трусов, не прикрывших нас из пулемета в решительный момент. Отстоял. Наш «Булгачок», как мы, солдаты, его называли, остался на роте, хотя и без ордена Красного Знамени, представление на который уже лежало в штабе армии.

Но долг платежом красен везде. В том числе и на войне: через месяц наша рота выдернула попавший в засаду арьергард, в котором находился Кубик.

— ...Да у меня недокомплект личного состава двадцать четыре человека! — продолжал защищать свою роту Булгаков скорее по привычке, чем из упрямства.

Впрочем, какое тут упрямство: приказ, есть приказ. И ротный, и Кубик это прекрасно понимали. Поэтому их спор стал больше смахивать на грустную констатацию фактов.

— А у кого полные штаты? — в ответ проговорил комбат, — Сам знаешь, части выводятся — молодых не дают. Так что...

Дальше я не слушал. И так было ясно, как божий день.

Курбан — командир отряда моджахедов, который контролировал наш район. Последнее время мы с ним не воевали: договорились о нейтралитете. Курбану это было выгодно.

Еще бы! Советские свои войска выводят, на их место придут солдаты правительственных войск — сорбозы, с которыми воевать гораздо легче, чем с «шурави». Так что лучше поберечь силы, чтобы потом надрать задницу солдатам Наджибуллы. Тем более, что советские регулярно подвозят подарки и закрывают глаза, когда его «воины ислама» потрошат оставленные сорбозам военные городки.

В общем, наблюдалась, если не любовь, то полное взаимопонимание. А тут такой геморрой...

Нам, солдатам, такой расклад, конечно, тоже не мог понравиться. Кому на дембель охота ехать «грузом двести»! Тем более перед самым концом войны. Даже самые отмороженные, которые воевали как черти и не чаяли вернуться домой живыми, вдруг во снах начали чувствовать не запах анаши, а аромат маминых пирожков.

Наша дивизия должна была выходить в Союз из Афганистана в первых числах нового, 1989-го года. Одним из последних уходил наш доблестный полк вместе с разведбатом дивизии, который уже два месяца сидел вместе с десантниками на перевале. Они караулили, чтобы какие-нибудь бродячие «духи» не испортили нам малину в самый последний момент. И надо же: ждали неприятностей там, а они появились здесь...

Видимо, эти грустные размышления были написаны у меня на лице, когда я вошел в палатку. Ко мне почти сразу подошел мой корешок Вовка Грачев или просто Грач, и сел рядом на койку.

— Ты чо, Протас, — толкнул он меня плечом, — заболел? Живот пучит? Глаза, как у кролика, печальные. Брось о маме скучать: скоро дома будем! Ох... — Грач сладко потянулся, — Ну и напьюсь же я! А потом по бабам! Телки у меня в Питере мировые. Если они, шалавы, меня забыли — быстро напомню! Поехали ко мне, Протас, оторвемся по полной программе!

Вова Грачев — самый удивительный типаж, с которым мне пришлось столкнуться в армии. Хотя где — где, а здесь водятся субъекты на самый изощренный вкус.

Здоровяк с замашками обыкновенного гопника откуда — нибудь с питерских окраин, тем не менее живет в центре Ленинграда — на Каменном острове. Безбожно гоняет молодых солдат, за что имеет славу самого свирепого «деда» (комбат пару раз обещал отправить его в дисциплинарный батальон), и вместе с тем изумительно знает поэзию Цветаева, Гумилева и Вертинского. Читал Кафку, что не скажешь обо мне, недоделанном гуманитарии. Образование же у Грача — автомеханический техникум.

Подозреваю, что Вовка — типичный образец «анфан террибль»: блудная овца в благородном семействе, устроившая бунт против традиционных устоев и получившая воспитание на улице. Но о «предках» и «корнях» Грач не рассказывает принципиально. Я подозреваю, чтобы не потерять авторитет, если вдруг наша ротная шпана узнает, что он — из интеллигентной семьи. Даже более чем интеллигентной — из профессорской. Об этом Вовка как-то случайно обмолвился в разговоре со мной. Обмолвился, и тут же захлопнул рот...

— Забудь про телок, Вован, — остановил я его мечтания, в которых было больше бравады, чем истины, — Скоро нас небольшой геморройчик ждет.

— Чего?

— На войну пойдем, Вован. «Прощай, Лизавета! Жди от друга привета! Я вернусь, когда растает снег!» Слышал такую песенку?

— На боевые?! — Грач сдвинул на переносице свои черные сросшиеся брови, — Бляха муха, сколько ж можно воевать?

— Сколько нужно, Вовка. Пока не трепись по роте — может, еще и переиграют...

Не переиграли. И начали мы, скрипя душой, собираться на боевые.

Задача вообще-то была не такая уж сложная — делали дела и посерьезнее. Сейчас надо было выйти в расположение «духовской» базы (разведка ее место уже вычислила), сковать противника огневым контактом, чтобы он не ушел, а потом вызвать «вертушки». «Крокодилы» дадут «духам» крепко прикурить, и нам останется только собирать трофеи...

Хорошо воевать в мыслях — все происходит легко и без неожиданностей.

11

Собирались быстро и со всеми мерами предосторожности. Ни для кого не было секретом, что «духовские» разведчики днем и ночью следят со своих точек в горах за любыми перемещениями русских.

Именно «русских», потому что, как признался мне в подпитии один царандоевец, достаточно сносно говоривший на языке «шурави», «друзьями» нас «благодарный афганский народ» зовет только в пропагандистских передачах по радио, а отдельные его высокопоставленные представители — во время застольных речей. А в остальных случаях именуют «русскими». Даже если на какой-нибудь «точке» под Кабулом служат преимущественно азербайджанцы. Впрочем, это дело вкуса. Я, например, не против...

Раньше по наблюдателям противника, перемаргивающихся со склонов японскими фонариками, мы долбили из всего, что было под рукой. В последнее время на них махнули рукой: живите, смотрите, нам скрывать нечего.

На этот раз нам было чего скрывать. Колонна была замаскирована под обычную, уходящую «за речку», домой. БМП и «Уралы» с мотострелками и разведчиками (комполка в последний момент сжалился и подкинул разведвзвод с перевала) должны были пройти по обычной дороге, затем ссадить в нужном месте десант и двинуться дальше, как ни в чем ни бывало.

...Хреново воевать в горах. Особенно зимой. Снег на одном склоне по шею, смерзшаяся глина, превращающаяся под солнцем к полудню в вязкое тесто — на другом. Цепочку людей, топающих по тактическому хребту (который ниже географического на десяток метров), на белом снегу видно далеко. Поэтому имеешь немало шансов напороться если на засаду, то на плотный обстрел. Не хочешь обстрела — пыхти по другому склону, солнечному. По самое «не балуйся» в грязи, как самая распоследняя чушка.

Если подморозило, на южных склонах грязи нет. Зато резкий ветер поможет тебе обморозить физиономию. А уж коли выпадает снег — то по пояс: в итоге ты сырой по пояс, как описавшийся первоклассник. В результате — воспаление легких или, в случае начавшегося бурана, обморожение.

Много народа на этом попалось. Уже потом, , научились на горьком опыте: на ногах надеты чулки от ОЗК, так что сухость ступням гарантирована. Долгие переходы с ночевкой тоже не делаем — бесполезно: противника не найдешь, зато «духовская» разведка засечет и даст своим сигнал на отход. А обморозиться на зимней ночевке в горах — пара пустяков.

Лучше действовать по принципу «сунул — вынул и — бежать»: молниеносная операция — отход. Что сейчас и будем делать. Впрочем... Горы на то и горы, чтобы подсунуть в самый последний момент какую — нибудь каверзу.

Хреново воевать в горах. Особенно зимой.

«Звездей-то сколько! — Не «звездей», Петька, а звездов. Энциклопию нужно больше читать...»

Не знаю почему, но последние недели стоило мне посмотреть на расцвеченное мириадами звезд, звездочек, созвездий афганское небо, в центре которого вольготно раскинулся Млечный Путь, в голове сразу же всплывал фрагментик дурацкого анекдота про Василь Иваныча и Петьку.

Это происходило даже не оттого, что огрубел до последней степени. Слава Богу, при всей моей жгучей ненависти к этой войне, к этому осточертевшему пейзажу вокруг нашей части, я еще не разучился видеть в нем изумительную для человеческого глаза красоту.

Чтобы не замечать ее, нужно здесь родиться. А мы, что ни говори, европейцы. Хотя с первого взгляда на наши свирепые, черные от загара и ветра хари этого не скажешь.

Видишь тысячу раз эти рассветы и закаты, вершины, сияющие белизной — днем, и голубоватые при свете огромного диска луны — ночью; видишь все это и вдруг — в тысячу первый раз словно очнешься: сдвинешь шапку на затылок и зачаруешься...А зачаровываться здесь нельзя. Зачарованные странники здесь, как в сказке, быстро оказываются спящими царевичами в «черных тюльпанах». И никакие слезы никаких прекрасных царевен не смогут их расколдовать.

Поэтому мы смеемся, казалось, над тем, над чем смеяться грешно, зубоскалим над самым святым. Ничего не поделаешь: всего лишь защитная реакция психики — иначе спятишь.

Я шутил под этим звездным небом регулярно и с легкой душой: вывод войск не за горами, а еще через несколько месяцев — дембель. И никаких тебе боевых, никакой осточертевшей тушонки, никаких гор... На гражданке дам пинка каждому, кто посоветует мне ехать отдыхать на Кавказ. Буду сидеть средь среднерусских равнин и любоваться прямым горизонтом, которого здесь никогда не видел и, признаться, уже успел забыть, как он выглядит.

«Звездей-то сколько...» На этот раз мой дежурный прикол, к которому все привыкли и стали воспринимать как необходимый ритуал перед наступлением ночи, родился со скрипом. Не веселилось. Никак. На душе лежал камень.

И не у меня одного. Если уж Пашка Миревич, штатный ротный остряк (еврей в Афгане! — уже от этого словосочетания становилось смешно) молчал, как на похоронах любимого раввина, то про остальных говорить вообще не приходилось.

Собирались молча. Заскорузлыми пальцами привычно набивали магазины, ввинчивали взрыватели в гранаты, получали у старшины сухпай и чулки ОЗК, укладывали «эрдэшки». По карманам — пара индивидуальных пакетов (еще один давно засунут в раму откидного приклада автомата и обкручен медицинским жгутом). Док выдает каждому по красной коробочке с тюбиком промедола.

Щербакову промедол не выдается. Есть подозрение, что он засадит себе наркотик раньше, чем получит пулю в задницу. Обезболивающее выдается «куратору» Щербатого, который всегда ходит с ним в одной паре — тому же Миревичу.

Пашка жаден, как и полагается семиту, поэтому если даже к нему приползут на коленях все наркоманы мира упрашивать за нашего ротного наркошу, все равно не отдаст. Силой тоже не возьмешь: кулак у Миревича увесистый. Щербатый с этим смирился и не возникает. Как всегда, он надеется надыбать анаши после разгрома «духов» — у тех этого добра всегда навалом.

Собираешься.

Автоматически делаешь привычную работу, глаза отмечают ставшие обычными детали. Щербатый, Миревич, обычно — виноватый вид старшины роты прапорщика Бубенцова: как всегда, на боевые он с нами не пойдет. Как всегда, ворчит под нос второй номер пулеметчика Грача — тот опять сунул ему лишнюю ленту.

Все как обычно. И тревога, и гнетущее состояние должны быть. И раньше перед особо важными и опасными выходами не разгоняли тоску даже самые завзятые остряки: сначала Муха, а после его гибели — Миревич из молодых.

Но все-таки что-то новое угнездилось в душе. Непонятная заноза. Свербит, точит, не отпускает, изводит смутной тревогой. Наверное, перерывчик в войне сказывается. Три месяца относительно спокойной жизни и — появилась уверенность, что вернешься домой живым и невредимым. Это сейчас мешает. Отвыкли, бачи, отвыкли...

Привыкай заново. Вдохни смерть через обе ноздри, как пес, идущий по следу. Забудь, что мечты твои подписали тебе обходной лист на дембель раньше командира полка. Ты — солдат, и дело твое старо, как мир. Забудь про другое, и лучше тщательнее подгони лямки своего снаряжения.

Колонна вышла до рассвета. Чтобы скрыть нашу настоящую численность, народ распихали по десантным отделениям «бээмпешек», загнали под тенты грузовиков поближе к кабинам. Пару отделений для блезира оставили на броне.

Мне, как всегда, «повезло»: досталась броня. Принято считать, что наверху бронемашины ехать безопаснее: если она наскочит на мину, взрыв сбросит тебя на землю и ты отделаешься контузией или ушибами. Не в пример тем, кто находится внутри — их размажет по стенкам.

Сегодня путь знакомый, проверенный саперами многократно, поэтому я бы с удовольствием прокатился в теплом десантном отделении. В тесноте, да не в обиде. Намерзнуться еще успею. Впрочем, как и вспотеть на склонах...

Но выбирать не приходится. Поэтому устраиваюсь поудобнее на старой подушке, подложенной на броню, чтобы не приморозить зад и не заработать простатит в молодые годы. Прислоняюсь спиной к гладкой поверхности башенного прожектора, накидываю на колени два куска брезента, чтобы не продуло колени. БМП говорит «би-и-п», прыгает, как лягушка вперед — поехали!

Выкатываемся на дорогу. БМП натужно ревет — начинается подъем. Вокруг серебром отсвечивают горы. Над ними зависла огромная «фара» по имени Луна. Недаром остряки из какого-то оборонного КБ назвали «Луной» прожектор на бронетехнике. С его помощью ночь в прицеле становится днем с зеленоватой подсветкой. Именно на такую «Луну» я сейчас облокотился.

Итак, сейчас у меня в распоряжении сразу две луны: одна подпирает спину, вторая освещает путь. И кто сказал, что человек — не царь природы?

Ничего не мешает думать — дорога привычная. Можно сбиться со счета, сколько раз мы сопровождали по ней колонны до перевала. Каждый изгиб запечатлен в памяти, каждая кочка изучена солдатской задницей.

Вот пошли ориентиры... Два сожженных «КАМАЗа» — «наливника», ржавеющие на склоне — прошлым летом «духи» зажали здесь колонну. Эти заправщики были подбиты почти сразу из гранатометов, и вспыхнули огромными кострами. Их спихивали в ущелье танками, чтобы не мешали маневру. Они так и не долетели до дна ущелья, нелепо вздыбившись где-то на полпути.

Дальше — сложенный из камней обелиск с «камазовскими» рулями и гнутым стволом крупнокалиберного пулемета с БТРа. Он был разнесен радиоуправляемым фугасом на следующем повороте.

На обелиске — жестяная звезда, выбитые фамилии. Их восемь. Четыре — водителей из сожженных «наливников», четыре — солдат — с подорванного бронетранспортера.

Этот БТР был из нашего полка. За множество выездов я эти фамилии запомнил наизусть, они мне еще долго будут сниться на «гражданке», хотя не знаю никого из погибших лично: ребята были из другого батальона.

Перед выходом мы разберем обелиск, чтобы те, кто придут за нами, не надругались над памятью. Пусть так, но он все равно останется здесь. В нашей памяти. А здесь будут ходить «духи». Неужели все зря? В стоса, мать, душу их наперекрест!!!

Стоп! Я зарекся не думать об этом. По крайней мере, здесь. Вот буду дома, тогда...

Пока же я солдат и исполняю приказы. И сейчас у меня появилась прекрасная возможность испортить врагу его победу. Нет, на рожон лезть не буду, но все, что зависит от меня — сделаю в лучшем виде. Здесь мы не только их учили воевать, но и сами учились. Учились верности и постигали причины предательства. В том числе и наших вождей.

Стоп! Опять?! Не слишком ли крамольные мысли для простого рядового, а? Эдак можно докатиться и до дяди Васи из особого отдела. Хотя он мужик добродушный и на моем веку подлянок не делал никому, но некоторые шутки и высказывания воспринимает узко профессионально...

Дальше размышлять на эту животрепещущую тему некогда: колонна тормозит, имитируя поломку одного из «Уралов». БМП объезжают остановившиеся грузовики, прикрывая их броней от возможного обстрела.

На самом деле это блеф: пока вокруг «сломанной» машины суетится шоферня с ключами и домкратами, а толпа солдат гужуется вокруг, подавая им полезные и вредные советы — мы ссыпаемся с брони и выкатываемся из десантов на землю, подхватываем снаряжение и в спешном порядке сворачиваем в ущелье, идущее вглубь горного массива. Того самого, где обосновался малохольный Курбан со своими индейцами.

Того самого...

Вспоминается майский день этого года, когда здесь я познакомился с тем молодым, Вареговым. Его и Мухина убили через час после нашей встречи. Никто и никогда не узнает, что там произошло. Пацаны с «точки» спустились слишком поздно. Они не успели их спасти.

«Духи» успели поизмываться над Мухой, отрезали ему голову, но не добрались до трупа того парня — Вадима, кажется? А он перед смертью все же смог завалить парочку моджахедов — это мы определили потом по гильзам и теплому еще автомату.

Отделение Алекса связало бандгруппу огнем, не дало смыться. А мы, получив приказ по радиостанции, вернулись и, зажав душманов в горной щели, из которой не было выхода, положили всех. В плен не брали. Да они и не сдавались, прекрасно понимая, что капитуляцию мы все равно не примем...

Парня того убили из снайперской винтовки в спину. Как подловили Муху, шустрого и опытного солдата, знают только эти скалы. Живых свидетелей нет.

Я усилием воли вышвыриваю из головы эти воспоминания. Они сейчас лишние. Сейчас лишнее все, что мешает выполнению задачи. Это нужно помнить, если не хочу пополнить список тех, кого сожрало Красное ущелье.

...Дальше идем пешком: «бээмпешки» с их рыкающими движками выдадут нас за много часов до того, как выйдем к нужной точке.

Топаем цепочкой. Вперед ушел разведвзвод, его доле не позавидуешь. Разведка идет не по уютному дну ущелья, над которым небо начинает чуть голубеть, а звезды становятся ярче из-за близости рассвета, — она дует по тактическому хребту. По какой-нибудь кабаньей тропе и там некогда любоваться пейзажами: нужно смотреть по сторонам, чтобы не свалиться вниз или не напороться на «духов».

Впрочем, у нас тоже не лирическое настроение: черные громады обложили со всех сторон, давят, грозят невидимыми опасностями из непросматриваемых щелей, избороздивших их бока... Патрон давно в стволе, большой палец привычно улегся на предохранитель. В случае неприятностей понадобиться всего несколько секунд, чтобы огрызнуться лавиной автоматического огня.

Наши шаги надежно заглушаются шорохом быстрого потока, не замерзающего даже зимой. Его бормотание скрывает вспыхивающий в голове цепочки говор: там ротный по рации регулярно связывается с разведчиками и взводом лейтенанта Митина, что идет замыкающим, прикрывая нас с тыла.

Через сорок минут и для нас заканчивается лафа передвижения по горизонтальной поверхности: рота начинает карабкаться по склону ущелья. Судя по всему, нас ожидает затяжной подъемчик. А сколько их еще будет!

В этом ущелье мы бывали много раз, держали здесь свою «точку», которую из-за этой бодяги с выводом войск пришлось оставить. На ней и мне в свое время пришлось пожариться. Теперь там сидят «духи».

Местечко знакомое. И мы уверенно карабкаемся по лбу горы, по схваченной морозом до зернистого состояния глине, чтобы обойти «духовский» наблюдательный пункт без боя — раньше времени ввязываться в драку нам ни к чему.

Подъем, за ним — спуск. Марш по нагромождению обледенелых глыб, под которым булькает ручей. Снова подъем.

Сзади меня доносится приглушенный мат: какой-то оболтус из второго взвода свалился в воду. Теперь ему надо мечтать о привале, чтобы сменить носки с портянками на сухие. Поленился сразу надеть чулки ОЗК, теперь пусть изображает из себя батарею парового отопления во время зимнего сезона.

Впрочем, и мы не далеко от него ушли: лица у нас мокрые от пота, по спине под бушлатом бегут целые струйки — тридцать килограммов на хребте тащить, это не шутка. Так раскочегаришься, что можно подключать жилой дом для отопления.

...Черт возьми, интересно наблюдать за собой во время подобных мероприятий. В момент рефлексии с удивлением замечаешь фактики отделения души от тела. Или, точнее, разума от грешной оболочки.

Мозги работают отчетливо и выдают порой удивительные умозаключения, не относящиеся к делу, которым в данный момент занимается твое существо. Тело же само по себе пыхтит по склону, перехватывает поудобнее автомат, смотрит, куда поставить ногу и заодно зорко оглядывается по сторонам во избежание опасности извне...

...И пока сознание переваривает очередную глобальную идею про батарею парового отопления, жилой дом и реинкарнацию, материальная оболочка реагирует на опасность: впереди обвально гремит первая автоматная очередь, и ты вдруг с удивлением обнаруживаешь себя лежащим за валуном с автоматом, который уже снят с предохранителя.

Начинается бешенная стрельба. Бойцы первого отделения, шедшие перед нами, мгновенно расползаются по склону, посылая пули куда — то наверх. В такие моменты думать и осматриваться — последнее дело. Тут действуют инстинкты: врожденные и приобретенные уже здесь , на войне. Я начинаю садить из своего АКСа туда же, куда и все.

И, только расстреляв первый магазин, замечаю фигурки, перебегающие выше нас среди таких же валунов, за какими улеглись и мы.

Я меняю магазин, заодно покрывая матюгами нашу доблестную разведку, проморгавшую противника. Оцениваю ситуацию: наш взвод едва поднялся из щели с ручьем и занял валуны внизу склона. Второй и третий сгрудились в самой щели или еще не спустились с противоположного лба горы. Поэтому они сейчас перед противником как на ладони, и у них большие проблемы с укрытием от огня.

Облегчает ситуацию то, что «духи» нас тоже проморгали и не успели занять более выгодную позицию. Обратно на вершину, с которой они спустились, наверное, минут двадцать назад, им не подняться. Скопление камней, за которыми сейчас скрывается противник, последнее по дороге к вершине — дальше начинается голый склон. На нем мы перещелкаем моджахедов, как вшей на письменном столе. Поэтому, отчаянно стреляя в нашу сторону, они решают ту же задачу, что и мы: как с наименьшими потерями выпутаться из сложившейся ситуации.

Наш взвод лежит в практически мертвой зоне обстрела: пули летят выше головы. Не так высоко, как хотелось бы — высунься на полкорпуса и получишь в грудак свинцовую таблетку от всех болезней. Но все же это лучше, чем кувыркаться под огнем, как это делают ребята из двух других взводов.

Больше достается третьему: его отставшие бойцы не успели спуститься с противоположного склона и теперь, замеченные врагом, ищут укрытие. Спасает их от больших потерь только большое расстояние до противника, дающее приличное рассеивание пуль. Но «духи» лупят изо всех сил, и если даже десять кусочков свинца пролетит мимо, по закону вероятности одиннадцатая все равно найдет свою цель...

Наверняка перед нами Курбан со своей бандой. Бляха — муха, и как целую группу супостата разведка проморгала?! Чувствую, что после боя комбат посадит на попенгаген весь героический разведвзвод во главе с самим товарищем старшим лейтенантом — орденоносцем. Правильно: получил «Красную Звезду» — отрабатывай! Если, конечно, будет кого сажать...

Теперь вся надежда на наш взвод. У нас лучшая позиция, и мы должны прикрыть пацанов, пока они не придут в себя и не рассредоточатся.

И мы стараемся изо всех сил.

Снег подо мной уже почти превратился в грязь: я катаюсь от одного бока валуна к другому, высовывая автомат на вытянутых руках, который от отдачи так и норовит вырваться.

Грохот, визг пуль, рикошетящих от камней, глухое баханье подствольных гранатометов...

Снизу, через наши головы, заработал пулемет — значит, ребята из второго взвода начинают приходить в себя. Ему вторит ПКМ нашего отделения.

С ним за соседним валуном устроился мой корешок Грач. Его «машинка» работает практически без остановки, нашпиговывая свинцом склон над нами. Вот небольшая пауза: Грачев меняет ленту. При таком темпе стрельбы расход патронов у него — будь здоров. А его второй номер, сучара, на базе не хотел брать четвертую пулеметную ленту. Теперь она точно не лишняя...

В общую какофонию боя вплетается глухой удар. Это противотанковый гранатомет. Наш, «духовский»?! Разрыв наверху — наш!

В ответ грянуло в нашем тылу. В спину горячо толкнуло взрывной волной. По боку «моего» валуна шваркнуло кусками льда и камней. Что-то пробарабанило между лопаток. Вжимаю голову в плечи: не хватало еще получить мерзлой ледышкой по затылку — от нее в голове может получиться дыра не меньше, чем от осколка.

Катаюсь от одного бока камня к другому, изводя патроны. Все вокруг усыпано зеленоватыми точками отстрелянных гильз. Заканчивается третий магазин. Сколько мы будем заниматься этим онанизмом? Пока у «духов» или у нас не кончатся патроны?! Очередь, очередь, перекат, очередь.

По камню хлещет свинец. Звонкие удары. Визг рикошета, в носу щекочет каменная пыль и еще какая-то дрянь — окалина, что ли? Внутренности словно зависают в пустоте. Пережидаю, скорчившись за широкой спиной валуна.

Снова бьет наш РПГ. Кто это: Сашка Богуславский или пиленковский расчет? Какая, в общем, разница?!

Ду-ду-ду!!! Это Грач сменил ленту, и красноватые точки его трассеров снова понеслись к вершине. Днем они смотрятся не так красиво, как ночью. И на хрен он зарядил ими ленты — себя демаскировать?

Днем?!... Я и не заметил, что за нашей спиной неудержимо встает солнце. Снег сверкает под его лучами. И небо — голубое — голубое...

Ага! Солнце слепит «духам» глаза — вот почему они так неточно стреляют! Перекат, очередь, перекат...

Снизу, мимо нас, летит свинец второго и третьего взводов. Его я чувствую спиной. Мало будет приятного, если какой — нибудь чудак на букву «эм» возьмет прицел чуть ниже. Неудачно мы начали эту драку, неудачно... Чего ждет ротный? Меняю магазин.

Откуда-то справа взлетают ракеты. Красная и зеленая. Это же наш сигнал усилить огонь! Черт возьми, я совсем забыл про нашу разведку! Они же должны быть в тылу у «духов»! Вот чего ждал ротный...

Неумолчный грохот заглушает визг пуль над головой. Перекат, очередь короткая, перекат, очередь длинная, перекат, две короткие...

За своим увлекательным занятием едва не пропускаю хлопки гранат, рвущихся на позициях врага. Их много, этих гранат...

Стрельба потихоньку стихает. И мы перебежками, где на карачках, где в ракообразной позе; где, как и полагается людям, на своих двоих, рвемся к вершине, выставив впереди шеи и автоматы.

На склоне валяются трупы. Десятка полтора в изорванных гранатами пакистанках и наших армейских бушлатах. Окровавленные клочья. В свое время я достаточно насмотрелся на такие картины, поэтому стараюсь не запечатлевать в сознании детали.

Подбираю АКМ нашего, не лицензионного производства. Подсумок, фляга... Другой убитый лежит, уткнувшись лицом в колени первого. Словно прощения просит. А у этого — американская винтовка М-16. Стрелял я из такой. Ничего ствол, кучность неплохая. Но наш «калашников» надежнее.

Среди убитых «духов» Курбана нет. Скорее всего, мы наткнулись на его разведдозор. Интересно, что будем делать дальше? Нашу войну Курбан за десять километров услышал. Да и его разведчики, прежде чем лечь под нашими пулями и гранатами, наверняка сообщили главарю о встрече с «шурави».

В доказательство этого находим прошитую очередью эфэргешную радиостанцию армейского образца. Наш радист горестно морщится: такой трофей испортили...

Ротный негромко что-то передает на базу. Рядом с ним стоит трое командиров взводов. Чуть поодаль от них — старлей Макарин, разведчик. Наши лейтенанты его в упор не замечают. И он, хотя именно его бойцы завалили гранатами «духов», тоже героем себя не чувствует: если провалится операция, все свалят на него. Еще бы: проморгал арьергард противника!

Да и единственный убитый в этом бою — у разведчиков.

У нас — трое раненых. Один тяжело. Убитых нет, что даже удивительно при такой интенсивности боя. Я смотрю на часы: вся заваруха длилась семь минут, а кажется, что пролетела вечность. Относительность времени больше всего постигается в бою. Семь минут. Наверное, «духи» просто не успели по нам пристреляться.

Провалили операцию — не провалили... В данный момент на это мне наплевать. Я уселся на свою «эрдэху», которую еще летом выменял на три литра шаропа у стоящих по соседству десантников, перемотал портянки. И стал, посвистывая, набивать патронами пустые автоматные магазины: мое дело — солдатское, за остальное пусть офицеры думают. Им за это деньги платят и на базе разрешают водку пить.

Больше всего на свете мне не хочется тащить на себе трофейное оружие. Хотя по сроку службы я могу отбояриться, перевалив эту почетную ношу на молодых, но в этот раз, видимо, не удастся.

Переход нас ожидает впереди еще большой, и как бы не пришлось переть на горбу еще и младший призыв. «Черпаки» — одно название: попали в Афган по весне, этой зимой в горы не выходили, тем более не воевали. Эти зимние боевые для них — первые, и еще не знаешь, как они себя поведут в дальнейшем.

— »Эм — шестнадцать»? — ко мне подходит командир третьего взвода Митин, — Дай посмотреть — ни разу не видел...

Он еще много чего не видел, этот лейтенант. Пришел к нам два месяца назад: говорили, писал несколько раз рапорта — повоевать хотелось. Под занавес войны его рапорт удовлетворили.

Сегодня у него первый более или менее серьезный бой. Лейтенант еще не остыл от впечатлений: руки, подкидывающие винтовку, чуть подрагивают. Сам же лейтенант исполнен важности — как же, воевал! Чудило, ты еще не знаешь, что самое кислое нас ждет впереди. Кишками чувствую. А пока смотри винтарь, мне не жалко. Если даже захочешь сам тащить этот привет от дяди Сэма — плакать не буду.

Наши дела повисли. Ротный мрачен. Разведчик на мой трофей не обращает внимание, хотя оружие — его слабость. Все углы его модуля увешаны системами различных стран и времен. На почетном месте висит гордость коллекции: настоящий английский «бур».

Митин по-прежнему крутит в руках американскую винтовку. Но, кажется, делает это уже автоматически, думая о чем-то другом. Командир второго взвода Симонашвили повесил свой длинный нос. Переживает: все раненые из его подразделения. Не понимает, чудило, что ему повезло: потерь могло быть в два раза больше. Пусть нашему взводу скажет спасибо: вовремя перетянули внимание и огонь «духов» на себя.

В десяти шагах от меня сидят двое раненых. Третий, тяжелый, лежит на бушлате. Они даже не стонут: тяжелый — потому что без сознания, остальные в — шоке.

Белые, испуганные, непонимающие лица...

Еще недавно они были как все, и тут кто-то невидимый безжалостно отшвырнул их в другую категорию людей. И уже невидимая стена появилась между ними и товарищами, которым повезло. Стена грубоватого внимания, скупых слов поддержки, которых они никогда не слышали, будучи здоровыми. Стена отчуждения, за которой стоит единственное: не позволить представить себя на их месте. Иначе можно слететь с катушек и превратиться из солдата в истеричную бабу.

Что с нами случилось? Как мы раньше переживали все это: первые убитые, первые раненые. Пустая койка в палатке, место за обеденным столом...

А сейчас... Сижу вот и набиваю автоматные магазины. Потом погрызу галеты, запью зеленым «духовским» чаем — он у них хороший. Потом покурю.

...Разведка снова уходит первой. Их перепачканные глиной белые маскхалаты, в которых воевали, наверное, еще наши деды, постепенно сливаются с бело -серо — коричневым ландшафтом. Краснота Красного ущелья зимой становится коричневой.

Мы ждем вертушку, чтобы эвакуировать раненых. Если тащить их на своем горбу до ущелья, где притаилась, поджидая нас, БМП, нужно выделить отделение. Такую роскошь себе позволить не можем: впереди операция, которая час от часу усложняется, и нужно беречь каждого солдата для нее. В горах каждый ствол стоит десяти, а то и сотни стволов на равнине.

Тем более, неизвестно, выдержит ли переход тяжелораненый Серега Крупенин из Подмосковья, которого прозвали «Карлсоном» за неповоротливость. На этот раз неуклюжесть сослужила парню плохую службу.

Для меня же начинается полоса личных неудач: ротный все же всучил мне и еще двум несчастным трофейные пулеметы. Так сказать, для увеличения боевой мощи. Мощь-то она, конечно, мощью, но переть помимо родного груза в тридцать килограммов еще и «духовский» «ПК» мне совсем не улыбается. Припахали, называется, «дембеля».

Я матерюсь под нос, но сделать тут ничего не могу: на сроки службы в горах плюют, здесь больше сваливается как раз на шею «старикам» — опытным и выносливым солдатам.

Вторым номером расчета мне дали ефрейтора Костенко из третьего отделения. Этот хитрющий хохол с Полтавщины чем-то напоминает мне Муху. Такой же пронырливый и худощавый с рождения. Именно с рождения: большая часть ребят основательно потощала уже здесь; я, например, точно оставил в этих краях десяток килограммов.

Я широким жестом вручаю брату — славянину на попечение три пулеметные ленты боекомплекта. Пускай тащит: худощавые люди — выносливые. В ответ «черпак» Костенко делает разобиженную рожу.

Это выражение обиды не сойдет с его физиономии на протяжении всей операции. Похоже, Костенко просто забудет, что написано на его лице, и будет поддерживать мировую скорбь автоматически. Ведь по большому счету всем безразлично, какая мина на твоем лице: злости, обиды, усталости или — плачущая гримаса. От тебя ждут только одного — чтобы ты шел, не отставая от остальных, и стрелял, когда потребуется. Все остальное — твои личные проблемы.

...В воздухе виснет знакомый рокот.

«Вертушку» еще не видно — она ныряет вдали от нас среди ущелий и гребней; кружится, попукивая тепловыми ракетами, предназначенными для защиты от «стингеров» — но на душе становится теплей.

Так случается всякий раз, когда слышишь родной звук двигателей и шелест винта вертолета. Это чувство родилось тогда, когда ты, зажатый среди скал, казалось, брошенный далекими «своими» на верную смерть, впервые заметил над своей головой пузатых «шмелей» — «ми — восьмых» и хищных «крокодилов» — «ми — двадцать четвертых».

И тогда у тебя впервые стало не хватать воздуха в груди, а в носу что-то предательски защипало. И стало наплевать, что «крылышки», обрабатывая «нурсами» осадивших «духов», могли накрыть и тебя. Главное — не забыли, вспомнили о тебе и прилетели на помощь. Накроют — не накроют, это еще бабушка надвое сказала, но зато оставшихся в живых спасут обязательно. На моей памяти еще не разу не было, чтобы вертолеты бросали людей в горах.

Благодарная пехота (а в горах все пехота, даже десант) прозвала штурмовые вертолеты Ми -24 не только «крокодилами» за хищный горб силуэта, но и «горбатыми». В память о спасителях своих дедов. Которых пятьдесят с лишним лет назад так же прикрывали с воздуха, горбатясь над передним краем, штурмовики Илы...

«Горбатый» проходит над нами, чуть накренясь набок. Ныряет вниз, обдавая ревом двигателя и ветром. Он отваливает в сторону — его дело прикрыть заходящий на посадку «шмель» Ми — 8. Этот трудяга может и раненых вытащить, и десант забросить, продуктов с боеприпасами подкинуть и, в случае чего — ошпарить огнем так, что маму родную забудешь.

«Шмель» зависает над нами, чуть покачиваясь в восходящих потоках воздуха. Все живое спешно сползает с гребня вниз по склонам, цепляясь за камни, редкие заснеженные деревца, ледяные торосы.

Иначе беда: неумолимый воздушный поток от несущих лопастей вертолета подхватит тебя, как пушинку, со всеми твоими военными причиндалами и понесет вниз. И почувствуешь ты себя на несколько секунд великим Икаром, парящим над бездной... Чтобы потом разделить его судьбу: свалиться на камни и сломать шею.

Подхватив проклятый «духовский» пулемет, я вспарываю ногами снег на склоне. Оглядываюсь по сторонам в надежде за что — нибудь уцепиться. Ветер бьет в спину все сильней. Чувствую, что мои ноги отрываются от земли. За ними начинает подниматься задница...

Я не хочу изображать из себя пикирующий бомбардировщик! Вспоминая все известные ругательства, успеваю зацепиться за ледяной торос, выглядывающий из-под снега.

Все вокруг летит и завихряется в воздушном потоке. Снежная пыль, кусочки глины с оголившегося склона, шапка. Покатился вниз рюкзак какого-то раздолбая...

Раненых стащили вниз под укрытие валунов. Только трупы равнодушно лежат на земле, и ветер от винта отчаянно треплет окровавленные тряпки...

Из раскрывшейся двери «вертушки» прыгают люди. Первый, второй, пятый, десятый... Сначала я равнодушно считаю их, потом начинаю удивляться: откуда?

Пополнение разбегается в стороны, повторяя движения, что мы делали пару минут назад. Теперь наша очередь бежать к вертолету. Мы подхватываем раненых и убитого и, согнувшись под ветром, тащим их к раскрытым дверям «вертушки».

Поддерживая убитого разведчика под мышками, пячусь по алюминиевой лестнице раком и оказываюсь в подрагивающей утробе «ми — восьмого». Властное ощущение безопасности, комфорта, какого-то домашнего уюта охватывает от макушки до пяток. Сейчас для меня нет на свете более спокойного места, чем это. В этой утробе лучше, чем в утробе матери. Не хочется уходить отсюда навстречу ветру, холоду и смертельной опасности.

Смотрю на выгнувшееся, начинающее коченеть тело разведчика: подбородок убитого подвязан шнурком, лицо закрыто капюшоном маскхалата, пропитанного кровью, перехваченные поясным ремнем руки уложены на животе. Это — как ведро холодной воды в нагретую постель. Ощущение безопасности слетает в одно мгновение. Стряхиваешь его, как собака капли с шерсти.

Оттаскиваем убитого в самый хвост вертолета.

Прыжок наружу, как их рая в преисподнюю. Без сантиментов, пожалуйста.

Перекатывающимися волнами рев двигателей вертолетов медленно удаляется от нас. Мы завистливо провожаем его, вглядываясь в череду гор, за которыми осталась база нашего полка. Сейчас она кажется самым милым местом на матушке — планете. А мы остаемся со своим геморроем — боевой задачей.

12

- Рота, слушай боевую задачу! На марше мы вошли в боевое соприкосновение с разведкой противника. В результате разведгруппа была уничтожена. Как показали отметки на карте, снятой с командира «духов», их целью было выйти на дорогу, по которой должна была пройти колонна нашего полка. Выбрать позиции для нападения и безопасные пути отхода главных сил моджахедов после окончания операции. Теперь они этого уже не сделают...

Но существует основная часть отряда Курбана, которая, как показала воздушная разведка, движется в нашем направлении. «Вертушки» нанесли по ней БШУ и частично рассеяли бангруппу. Окончательно уничтожить ее не удалось. Мы должны выйти на определенный командованием рубеж раньше «духов» и при подходе противника уничтожить его! Нам придано в помощь отделение десантников с двумя АГС -17. Так что душманам трандец обеспечен!

Ротный закончил свою речь перед нами залихватской фразой. Что совсем не соответствовало его мрачной физиономии. А у кого из нас она была веселая?

Погода портилась. Прозрачное синее небо медленно, но неумолимо затягивалось серой ватой. Солнца уже не было видно. Ветер усиливался.

Судя по всему, местный бог погоды обещал нам на головы снег. А снег в горах сулит нулевую видимость, шквальный ветер и прекрасную возможность свалиться в какую -нибудь щель.

...Снег, как всегда, повалил неожиданно и щедро, как пух из разодранной перины. Ветер тут же принялся охапками швырять нам его в лица, сыпать за воротник, заваливать им протоптанную десятками ног горную тропу. Мы шли, постепенно превращаясь в передвигающиеся сугробы.

Мы шли.

Движение означало жизнь: вокруг нас не было ни малейшего укрытия, за которым можно было переждать бурю. Да и смысла в этом не было — буран мог продолжаться и сутки, и двое. За это время мы бы превратились в окоченевшие трупы.

Мы шли на расстоянии метра друг от друга, чтобы видеть спину впереди идущего. Оскальзывались на тропе, которая становилась все больше похожей на каток. Падали. Поднимались и снова шли.

На коротком привале обвязались страховочной веревкой, чтобы ни один отдельно взятый солдат, заснувший на ходу, не свалился в пропасть. А она, как проклятие, начиналась почти у самых ног. Начиналась и тянулась рядом бесконечно.

...Потом путь перерезала узкая щель. Пришлось долго ползти вдоль нее по пояс в снегу, прежде чем нащупали подходящее место для перехода на другую сторону. Затем это повторится еще раз, еще и еще. Как я понимаю беднягу Сизифа...

Я уже не задумываюсь над смыслом изменений маршрута. Те, кто идет впереди, должно быть, знают его. А мы... Мы всего лишь стадо, бредущее за своим вожаком.

Снова зачем-то лезем наверх. Груз, что висит за спиной и на груди, уже не толкает вперед, как это было во время предыдущего спуска со склона, а изо всех сил тянет назад. Ты пригибаешься все ниже, чтобы он хотя бы чуть — чуть успокоился на твоей спине.

Пригибаешься ниже, а снег подбирается выше, и вот он уже перед твоим лицом. Это уже что-то из серии про танталовы муки. Только , в отличие от проблем мифического героя, у нас все наоборот...

Мне очень не хочется ткнуться физиономией в снег. Как правило, после этого ноги поедут вниз по склону. Вместе с тобой, естественно. И тогда ты можешь сорваться в пропасть в одно мгновение ока — только подкованные пятки сверкнут...

Мы спешим. Мы очень спешим.

Если «духи» раньше нас займут перевал с пещерами — цель нашего перехода, не только операция обречена на провал, обречены мы. Обречены замерзнуть где — нибудь на голом склоне и быть погребенными снегом. «Духам», отсидевшимся в пещерах, не нужно будет изводить на нас патроны и гранатометные выстрелы. За них все сделает бог этих гор...

Сколько мы идем? Я никак не могу освободить запястье, схваченное резинкой рукава. Кручу им туда — сюда, и в щель между обшлагом и рукавицей тут же, словно боясь опоздать, набивается снег. Сколько идем? Какая, к черту, разница?! Идем и идем, мерно раскачиваясь под грузом навьюченного военного добра, до рези в глазах всматриваясь себе под ноги...

Встали.

Впереди слышу ругань нашего взводного. Ветер доносит до нас лишь обрывки его фраз. Кажется, кого-то тащат за веревку. Щербатый что ли, свалился? В снежном комке, из которого торчат лишь ноги да черный ствол автомата, родного брата не узнаешь.

Пользуюсь незапланированным перекуром и сажусь прямо в сугроб рядом с тропинкой. Точнее, откидываюсь на спину, потому что сесть тут невозможно. Умом понимаю, что делать этого не нужно — замерзнешь, но измотанному организму на это наплевать.

Ноющие, стертые ноги вытянуты вперед, каблуки надежно зарыты в слежавшийся нижний слой снега. Перед глазами — броуновское движение снежинок.

Через какое-то время с удивлением начинаю замечать, что их беспорядочный танец постепенно приобретает ритм. И вся эта мятущаяся пелена снега вдруг начинает кружиться в такт вальса Свиридова. Правильно, он так и называется: вальс из пушкинской «Метели»...

Метель. Как спокойно и уверенно она ведет свою партию, завораживая вихрем танца. И вот я кружу вместе с ней.

Странно, у меня получается, хотя раньше никогда не умел танцевать вальс. На выпускном вечере в школе задира и хохотушка Юлька подошла ко мне с необычным для нее выражением робости на лице и предложила первой парой, вальсируя, войти в банкетный зал. Я, к своему стыду, смог лишь помотать головой, пожать плечами и отделаться шуткой про гусар, которые не танцуют.

А теперь мне хорошо и спокойно: музыка уносит меня под белые мерцающие своды и Катя, Катюша, Кэт, моя студенческая любовь, протягивает руку.

«Из-за меня ты ушел из университета, — шепчет она мне, чуть задыхаясь от быстрого кружения вальса, — Чудак. Ты мне нравился. Ты просто спешил. Вы, мальчишки, всегда спешите...

...А я так рада была тогда, на улице, помнишь — в центре Москвы, на Никитской, когда мы столкнулись чуть ли не нос к носу. Неужели ты не смог прочитать это в моих глазах? Нет, ты был холоден и насмешлив: ведь за полгода перед этим я отвергла твою любовь. А ты не стал за нее бороться — значит, любил только для себя.

...А я... Я нарочно вышла замуж за этого Витю, чтобы отомстить тебе. Какими же мы были тогда дураками! Но все позади, давай танцевать. Обо всем забудем. Милый мой ершистый чудак, чудак...»

— Мудак! — кто сильно дергает меня за грудь, — Вставай, сука, замерзнешь!

Я с трудом разлепляю смерзшиеся ресницы и вижу перед собой злую и встревоженную морду Грача. В сознание с холодом, свистом ветра, болью в ногах и режущим светом пурги безжалостно врывается реальность.

Я ненавижу Грача за то, что он вернул меня сюда оттуда, где мы с ней почти поняли друг друга; где было так хорошо, где была ее теплая рука и вальс Свиридова.

Жесткая рукавица Вовки грубо растирает мне лицо.

— Очухался? — кричит он мне, — Ишак педальный, чуть не замерз! Чего улыбаешься, мудень?! Мамку во сне увидел?

— Катьку... — шепчу застывшими губами.

— Еще минут пять, — орет мой друг, — у тебя меж ног все в сосульку бы превратилось! Нужен ты был в таком виде своей Катьке!

— Да я ей в любом виде не нужен... — слова с трудом протискиваются между потрескавшихся губ.

Чувствую во рту соленую влагу. Десны, что ли, начали кровоточить?

— Чего ты там бормочешь?! — встряхивает меня за плечи мой несентиментальный друг, — Вообще нюх потерял!!! Сдох, как салага!

— Не сдох, а замечтался...

— Тогда подъем! Сейчас дальше пойдем. Щербатого из щели уже вытащили. Вот козел, на ходу успел ширнуться. Интересно, где наркоту взял? Тащился на автопилоте, развезло, вот и потерял ориентировку.

— Грач, я твой должник...

— Ты мне по жизни должен!

Опираясь на плечо Вовки, поднимаюсь на негнущиеся ноги. Колени подгибаются, онемели. Все, что ниже их, не чувствую. Чтобы избежать падения, обхватываю Грача за шею.

— Ты чо! — встревоженный Грач встряхивает меня, — Ноги отморозил?! Ну — ка, попробуй пошевелить пальцами!

Пробую. После третьей попытки мне это удается. Грач догадывается об этом по моей счастливой улыбке. Которая, со стороны, наверное, похожа на греческую маску: губы треснули, кровоточат. Прикладываю к ним снег и закрываю от ветра поднятым воротником бушлата. Непромокаемый капюшон поверх шапки не дает сыпаться белой крупе за шиворот, поправляю и его. Теперь можно и вперед...

— На, глотни кишмишовки, — Грач протягивает мне флягу.

Виноградный спирт обжег губы.

— Ничего... — улыбается мой кореш, у видев, как скривилось мое лицо, — Дезинфекция — вещь полезная.

Из метели, как черт из бутылки, вылетает наш взводный старший лейтенант Орлов:

— Не спать! Начинаем движение!

После этого он исчезает за поворотом скалы. Ветер срывает окончания слов лейтенанта, обращенных уже к тем, кто идет за нашей спиной, и мы слышим только:

— Не спа... Начинаем дви... Не спа... Уроды!

Снова шнур на поясе, «эрдэшка» давит на плечи, автомат привычно висит под правой рукой стволом вниз, трофейный пулемет перечеркнул грудь и ноги опять скользят по обледенелой тропе.

Идешь, как наш ротный наркоша Щербаков — на автопилоте. Ни чувства страха перед обрывающимся в каком-то метре от ног карнизом, ни холода беснующейся бури, пробивающего сквозь солдатский бушлат. Все утонуло в бескрайней усталости.

Шагаешь, автоматически ставя ногу в отпечаток подошвы впереди идущего. Хватаешься рукой за камень при очередном повороте, время от времени сплевываешь тягучую кровавую слюну через небольшое отверстие в поднятом воротнике — десны продолжают кровоточить, и — продолжаешь путь.

Единственное, что не занято сейчас — голова. Мысли текут ровным потоком, сами собой. Я даже не делаю попыток их систематизировать, уложить в какие-то конкретные воспоминания. Это просто обрывки фраз, куски образов, фрагменты прошлого. Наверное, это и есть то, что называют потоком сознания.

...Широко распахнутые в мир темно-синие глаза. Не голубые, нет — именно темно-синие. Ясное небо, отраженное в воде бездонных озер.

Глаза, восторженно следящие за кафедрой. Первый курс, лекция по античной литературе, которую читает доцент Болдин. Все восхищаются его остроумием, яркими примерами и умением преподнести предмет так, как никто другой. Катерина — не исключение. На лекциях она восторгается доцентом, а я — ей, сидящей в аудитории за два ряда от меня — чистой, непосредственной, восхищенной.

Ее черноволосая головка поворачивается в мою сторону, и я не успеваю скрыть выражение обожания. Ее взгляд становится лукавым и она делает чуть заметный кивок в мою сторону. Я счастлив. Как мало нужно влюбленному человеку!

«Здравствуй, Кэт...» Так я начинал каждый из сотни телефонных звонков из одной и той же будки у станции метро «Тургеневская» на протяжении восьми месяцев. Почему из одной и той же будки? Первый звонок был из нее, после которого Катя назначила мне свидание.

Это был первый и последний удачный звонок. После чего мы общались только по телефону. Это был настоящий телефонный роман: она с непостижимым упорством избегала встреч, зато могла десятками минут говорить в трубку. Поэтому, надеясь на чудо, сжимая накопленные «двушки», я каждый раз стремился на другой конец Москвы.

«Здравствуй, Кэт...»

Катя, Катенька, Катюша, Катька... Этими именами ее звали дома, в детском саду, в школе, в университете. Родители, друзья — подруги, дяди — тети, бабушки — дедушки. Чужие и родные. А я хотел звать ее по-своему, как никто другой. Как будто необычное сочетание трех букв могло дать дополнительный шанс, выделить меня из общего ряда однокурсников.

Грубовато — фамильярно звучащее на русском языке английское имя стало для нее паролем для откровенных разговоров по телефону, но не более. Телефонный роман им и остался.

«Поздравляю вас с рыцарским шлемом, сударь, — смеялся тогда над собой, — Вы достигли «фин аморе», «любви на расстоянии» куртуазных кавалеров. Но вынужден вас огорчить: вы опоздали лет эдак на пятьсот...»

Нога подскальзывается на обледеневшем карнизе. Чтобы удержаться на тропинке, хватаюсь за обломанный ствол деревца, торчащего из-под снега. Ище минута — и я бы покатился в преисподнюю. Спина взмокает от мгновенно накатившего страха. Такие вещи лучще всего возвращают к действительности.

Прошлой весной, на глазах у всей роты на пустяковом спуске сорвался в пропасть боец из молодого пополнения. Это был его первый выход в горы. Широко раскрытые глаза, полные изумления, неприятия того, что происходит именно с ним. Крик «Не хочу!!!», застывший в них, и вопль «Мама!!!» прокатившийся по ущелью...

А у меня какой выход в горы? Уже давно не веду счет таким вещам. Хотелось бы, чтобы этот стал крайним в жизни. Не «последним», здесь так не говорят — крайним. Но пока об этом не думать. Не думать!

Скоро Новый год. Дома — елка, блестящие игрушки на ней, брызги шампанского... Дед Мороз и надежда, что наступающий год будет лучше предыдущего. Надежда, помогающая прожить эту жизнь. Разве и нам она не помогала вытерпеть все, зажигая счастливым светом будущую жизнь на гражданке? Душа рвется к этой вере, но вот мозг... Неужели все отравлено? Как хочется верить!

Новый год. Во время прошлого Нового года мы выпустили пару очередей из «Утеса» по «духовской» зоне ответственности. В ответ нас накрыли реактивными снарядами. Сорванный праздник и четверо раненых С Новым годом, с новым счастьем.

...Буран стихает. Или только кажется? Привыкли...

Натыкаюсь на спину остановившегося Грачева.

— Чего встал?

— Все стоят.

— Может, уже пришли?

— Хрен его знает. По времени, вроде, должны...

Больше говорить не хочется. Ради чего сквозь смерзшийся капюшон бросать слова? На ветер в самом прямом смысле. Надо поберечь силы, скоро они нам пригодятся.

Разведка топает впереди, оторвавшись от нас на полчаса хорошего хода. Может, она, оседлав перевал до подхода «духов», сидит уже в пещерах, и подала знак, что все в порядке? Хорошо бы...

Воевать по такой погоде не хочется. А когда хочется воевать?

Сквозь свист ветра раздается хлопок. Выстрел? Если разведка столкнулась с душманами, сейчас должна начаться стрельба.

Но стрельбы нет. Вместо нее по цепочке передается команда подтянуться. Подтягиваемся. Стоим, напряженно прислушиваясь к посторонним звукам сквозь свист воздуха, остервенело болтающегося среди мешанины камней и снега.

Впереди возится с радиостанцией ротный. Неплохой мужик Булгаков — свое дело знает, солдат бережет и на рожон никогда не лезет.

Хлопок. Еще один. За ними — целая серия, словно врубила свои мотоциклы без глушителей рокерская банда.

— Возобновить движение!

И без тебя, капитан, знаем, что надо спешить. Знаем, что разведка уже схлестнулась с индейцами за право обладания теплыми пещерами. И если мы опоздаем...

— Передать Митину, чтобы подбирал отставших! Остальные — вперед! Вперед, сынки!!!

Снег, словно он с «духами» заодно, путается под ногами, вяжет их. Ветер норовит столкнуть с тропы. Освобождаемся от страховочных концов — сейчас они только сковывают движения.

Наш взвод сворачивает от тропы влево, вниз по склону, который становится все более пологим. Это хорошо, можно даже цепью развернуться... Снег — по пояс. В голове сидит только одна мысль: кто сейчас засел на хребте: наши или «духи»? Если встретят огнем — все объяснится. Хотя нас нужно еще заметить в этом буране...

Очищаю пулемет от снега, передергиваю затвор, загоняя патрон в патронник. У меня к ПК подсоединена малая пулеметная коробка, поэтому можно стрелять на ходу. Рядом сопит Костенко. Сопи, хлопче, сопи — твои ленты еще понадобятся...

Стрельба все ближе, но не в нас. Слава Богу, не в нас...

Справа сверху срывается красная строчка трассера. Проносится мимо, гаснет в снежном киселе. Вслед за ней вторя, третья... Пулемет! Ему звонко подпевают автоматы. Глухо бухает гранатомет.

Заваливаюсь на живот. Пулеметный ствол тонет в сугробе. Мать — перемать! Отчаянно расшвыриваю снег руками, чтобы получилась хоть какая-то площадка. Сбоку по-прежнему сопит мой второй номер. Тону в сугробе вместе с пулеметом.

— Чего е...к раскрыл! Стреляй, мудак!

Очереди автомата Костенко глушат ухо. Черт с ним, с ухом — ухо заживет...

Нет, черт, стрелять из положения лежа не получается. Придется стоя. Я не Геракл, чтобы прицельно шмалять из тяжелого ротного пулемета от живота, но другого выхода нет. Даю первую короткую очередь — пристрелочную, вторую, третью...

Стреляя, бреду по пояс в снегу, пытаясь найти более-менее ровное место с небольшим снежным покровом. Интересно, куда делись остальные наши? Кажется, что остался один в этой снежной круговерти, только верный оруженосец перебирает ногами рядом, не прекращая поливать из автомата в белый свет, как в копейку. Впрочем, его первый номер стреляет не намного прицельнее...

Над головой пролетает трассер. Инстинктивно ныряю рыбкой вперед и, больно ударившись локтем, наконец-то обнаруживаю искомую точку опоры для сошек. Теперь можно бить точнее.

У «духов», как и у нас, ленты набиты патронами в пропорции один трассер на три обычных. Так удобнее корректировать собственный огонь. Но у того, что лупит как раз напротив меня, патроны все трассирующие. Это, конечно, на психику давит сильно, но зато демаскирует пулеметчика. Ну и дурак ты, «дух» — я тебя в два счета обнаружу...

Та-а-а-к, чуть левее... Вот она, точка, откуда, как из мешка, сыплются стрелы пулеметных очередей... А вот теперь огонь!!!

Бью длинными. Ствол пулемета то и дело от отдачи взлетает вверх и его, как строптивого скакуна, приходится укрощать, возвращая на место. Наваливаюсь всем корпусом вперед, чтобы зафиксировать сошки — тогда ПК держится ровнее.

Чуть левее заработал еще один пулемет. Это наверняка Грачев. Теперь мы на пару этого «духовского» пулеметчика точно в рай отправим. В два ствола прочесываем кусок белесой пелены из снега, из которой в нашу сторону летели трассы. Замолчал, гад... Завалили или поменял позицию?

Рядом со мной отчаянно лупит из автомата Костенко. По всем правилам стрельбы он должен лежать справа от меня, как и положено второму номеру. А этот змей строился слева. И теперь осыпает отстрелянными гильзами.

— Ленту давай!

Не слышит, увлекся, враг...

Лягаю его ногой. Костенко поворачивает ко мне свою красную морду: глаза — как щелки, лицо яростно перекошено, на кончике носа — капля. Все это с дурацкой закономерностью отпечатывается в моих мозгах. Всегда так — запоминается всякая чепуха. Интересно, неужели и у меня такая же рожа?

— Ленту давай!

Костенко ловко перемахивает через меня. Он снимает с себя пулеметную ленту, которую намотал на себя крест на крест, словно революционный матрос. И — вставляет в лентоприемник новую металлическую змею.

Снова пулемет плюется смертью в снежную круговерть.

Рядом грузно проседает снег. Инстинктивно вжимаюсь в землю и только тогда поворачиваю голову: рядом плюхнулся наш взводный, гвардии старший лейтенант Орлов. «Орел ты, лейтенант Соколов! — Я не Соколов, товарищ генерал! Я — Орлов! — Все равно! Сокол ты, Орлов!» Дежурный прикол нашего взвода.

— Возьми левее! — кричит мне взводный чуть ли не в самое ухо. То самое, что пытался мне попортить свом тарахтением «второй номер», — Они позицию сменили! Не видишь, что ли?

Я ничего не отвечаю, меняю прицел. Как же, увидишь что — нибудь в этом снежном поносе... Даю поправочку.

— Прочесывай от этой точки влево — вправо на три — четыре метра! — продолжает командовать Орлов, — Сектор стрельбы не расширяй — своих зацепишь: сейчас рота наверх поползет. Стрельбу прекратишь, когда увидишь зеленую ракету в своем направлении. Понял?

Чего тут непонятного? Я глянул на Костенко: толковый ефрейтор еще одну ленту приготовил. На всякий случай.

Лейтенант еще с минуту полежал рядом с нашим пулеметом, потом отполз. На атаку наш героический взвод вдохновлять.

А я стреляю. Длинная очередь. Поправочка. Три коротких, снова длинная. Мое дело маленькое, солдатское. И мыслей в башке нет никаких. Даже той, которая просто обязана появиться: неизвестно, сколько мы еще пролежим на снегу, поэтому нужно приказать набивать Костенко патронами пустую ленту, а не шмалять из автомата у меня под боком.

Бью теперь только короткими. В груди — холодная ярость, голова чистая, мысли в ней текут ровненько, как трассера. Сволочи, завалили Мухина. И парнишку того, Варегова, тоже. Вашей банды рук дело, знаю. Все равно расплата пришла. Сами напросились. Суки. Рикошетом она к вам пришла. И будет приходить, пока не поймете, что нужно не только грешить, но и каяться. Мы... мы уже начали, поэтому и уходим. А вы?... Мы вас, суки, научим...

Чуть впереди слева взметнулся огненный фонтан. Полыхнул, как вспышка спички на ветру, погас, оставив после себя шапку дыма. Впрочем, дым я уже не видел — скорее понял, что он должен быть.

Невидимое, но плотное, как стенка, ударило по всему корпусу, опрокинуло. Пулемет в моих руках, кувыркнувшись, выпустил последнюю очередь прямо перед собой.

Я не потерял сознание, нет. Просто получилось, как во время сеанса в кинотеатре: передернул раздолбай — киномеханик пленку и несколько кадров проскочили мимо твоего внимания. Ведь только что лежал на животе и стрелял из пулемета, а теперь вытянулся на спине, под головой — собственная «эрдэшка», перед глазами — по-прежнему обиженная морда Костенко. Только теперь она приобрела еще оттенок встревоженности.

— Ты как?

Дурацкий вопрос. Что ему ответить? Что тело как ватное и блевотина колом в горле стоит?!

— »Духов» униз отохнали! — поведал героический «второй номер». Сейчас мне его белобрысая физиономия кажется роднее всего на свете, — Уси унизу сидят, у сугроби. А ПК наш осколком раздолбало: «духи» «эрэс» пустили. Тоби взрывной волной чуть охреначило...

Интересно, ты-то как, хохол, уцелел? Ведь рядом лежал. Везучий...

Думать мне тоже больно, а говорить и подавно. Поэтому продолжаю изображать чурбана с глазами. Ослепительный свет снега, несмотря на то, что над головой не видать ни солнца, ни неба, режет глаза.

— Спирту будешь?

— ...Откуда?... — звуки с трудом пролезают через сведенное судорогой горло, но говорить надо. Надо возвращаться к жизни.

— На прошлой неделе старшине в кишлаке бакшиш помог сробить. Трех баранов. Вот он меня и отоварил.

— Давай...

После глотка спирта меня выворачивает наизнанку. Дубина, забыл, что после контузии пить нельзя?! Но странное дело, полегчало. Делаю еще глоток.

— Как ты его разбавлял: один к трем?

Лицо Костенко становится обиженнее некуда:

— Ты чо? Фифти — фифти, напополам! Еще будешь?

— Хватит...

«Второй номер» (хотя какой, к черту, «второй номер», пулемет-то накрылся!) с серьзным видом закручивает фляжку. Домовитый хлопец. Это про него анекдот сочинили: «А шо ехо пробувать? Сало як сало...»

Скрип шагов. Рядом на корточки присаживается старший лейтенант Орлов, с ним — Вовка Грач с жизнерадостной физиономией. Ему бы уроки оптимизма Костенко давать.

Мой напарник по сражению торопливо отворачивается, пряча за пазухой фляжку со спиртом — как бы не отобрали. Или попросили угостить, что для него почти одно и то же.

— Ты как? — задает тот же костенковский дурацкий вопрос взводный.

После спирта он мне кажется не таким дурацким и я отвечаю:

— Вроде, жить буду...

— Встать сможешь?... Ну, тебе круто повезло! Грач, помоги своему корешу подняться! Топайте в пещеру, отдыхайте. Вы сегодня честно поработали — атаку взвода обеспечили. Ротный к награде представлять будет.

— К какой?! — встрепенулся Костенко.

— К звезде Героя, — покосился на него Орлов.

— Шутите, товарищ старший лейтенант... — лицо полтавского хлопца приобрело еще более обиженное выражение. Хотя, вроде бы, дальше уж некуда.

Обиделся ли мой «второй номер» на подначку или только сделал вид, я не понял. Да и не собирался понимать — были проблемы и посерьезнее. Может, он и вовсе родился на свет с таким выражением.

Выражением «зачем ты, мама, меня на свет родила!» Каждому, кто хлебнул здесь дерьма, такие мысли хоть раз, но приходили в голову. Впрочем, «духов», всерьез сталкивавшихся с нашей героической и непобедимой Красной Армией, любившей орудовать как слон в посудной лавке, такие мысли тоже посещали.

...»Вернусь домой, — сказал как-то Грач, поддавшись философским, совсем не свойственным ему настроениям, — Заделаюсь этим... как их... пацифистом. Буду против войны агитировать. Потому что дерьмо это вонючее. И человек на ней тоже дерьмом становится. Светлого у нас нет, Андрюха...»

Такие мысли мне иногда приходили в голову, но с тем, что я и мои друзья превратились здесь в полное дерьмо, был категорически не согласен.

— Дерьмо, говоришь?! — даже не знаю, с чего это я так разозлился, — Ты у нас, конечно, д, Артаньян, а вокруг тебя пидоры! Ты лучше вспомни про пацана с крестом на шее из «весны -88»! Кто его «Иисусиком» называл, кто заставлял чистить сортир малой саперной лопаткой?! Ты был его самым страшным кошмаром, и если бы не заставил тогда расстрелять того «духовского» разведчика, пацан был бы до сих пор жив. Или он от невкусной гречневой каши решил к «духам» сбежать? С крестом-то на шее. И когда его, всего изрезанного, в арыке нашли, кто больше всех орал, что отомстит?!

— Да понял я тогда, понял...

— ...А теперь, значит, в пацифисты решил двинуть. А как же с клятвой?

— Я же сказал — после Афгана! Может, я так хочу свою вину искупить!

— Что-то у тебя философия с двойным дном получается. Веришь в одно, а делаешь — воюешь — другое. За мир хочешь выступать во всем мире — отлично. Пацифистом мечтаешь стать — просто замечательно. Так что ж ты не пойдешь сейчас к командиру полка и не скажешь: мол, не хочу больше мараться, задолбало! Боишься особого отдела?

— Да я сейчас...

— Убери пакши! Я с тобой на кулачках драться не буду — бичак в пузо воткну!

...Сиди и слушай: знаю, что можешь пойти. Потому что если у тебя в башке какая-нибудь ерунда заведется — не успокоишься, пока не доведешь дело до конца. Молодец... Вот только прежде чем идти к «папе», смотайся сначала в кишлак к старому Наджибу и пусть он тебе расскажет еще раз, как всю его семью курбановцы под нож пустили, потому что сын был учителем. А особенно внимательно порасспрашивай, что они сделали с его младшей дочерью... Не хочешь? Сам знаешь? Так вот, пацифист гребаный, подойди сейчас к зеркалу и посмотри на свою рожу. Похож ты на него? Вроде нет, а?! Как ты думаешь?

Вовка не разговаривал со мной месяц. А потом, во время проводки колонны прикрыл огнем из пулемета. Тогда наш БТР-70 напоролся на фугас. И меня, как пробку из бутылки, взрывом вышибло из люка, в котором тогда стоял. Причем, в сторону «духов»...

После всего Грач пришел ко мне в санчасть и притащил огромную дыню. Сладкую и сочную. Это я на всю жизнь запомню...

— Извини, — сказал я тогда, — черт его знает, что со мной случилось. Моча в голову ударила.

— Да чего там... — ответил Грачев, — Прав ты был. Какой из меня, к черту, пацифист. Если мы все ими станем, милитаристы всякие нас с дерьмом сожрут. Кому — то и в аду гореть надо...

Я с удивлением посмотрел на друга. Нда-а... Война сильно людям мозгов прибавляет. Особенно тем, кто хочет.

Естественно, я этого ему не сказал. Сказал другое:

— Сам допер или подсказал кто?

— Частично сам, частично — замполит. Он занятия проводил про боевой дух. Ну, я значит, вопросик и задал...

— Замполит сильно удивился?

— Сильно. Сказал: «От кого угодно такой вопрос ожидал, Грачев, только не от тебя». Потом эту теорию выдвинул. Ничо, мне понравилось.

— Смотри-ка, наш Бабуся не только глотку на разводах драть может...

Век живи рядом с человеком, все равно его не поймешь. Наш замполит роты старший лейтенант Бабушкин, партийная кличка «Бабуся», матерщинник и, по общему мнению, карьерист, через месяц погиб, вытаскивая из-под огня раненого солдата. И узнали мы потом, что писал наш Бабуся стихи. Хорошие были стихи — мне потом взводный показывал. В них не было ни слова о войне.

Может, и мой закадычный кореш Грач, балда и самый «дедующий» из «дедов», в душе своей философ и гуманист. Может, у него в этой жизни такой защитный рефлекс — толстокожесть и хамство.

13

Буран не прекращался. Только теперь, отойдя от ударной волны взрыва, я снова заметил вокруг себя круговерть снега, пытающегося нас засыпать. Почувствовал на своей шкуре удары ветра, сбивающего с ног по дороге до пещер.

Внутри пещеры, в которую мы, согнувшись в три погибели, забрались с Грачем, было холодно, но сухо. Снег залетал в нее лишь на полметра, наметя на каменном неровном полу, покрытом слоем земли, ровный белый порожек.

Ближе к середине этого каменного логовища метался костерок: какой-то энтузиаст старался устроить себе и ближайшим товарищам обогрев из сжигаемых пустых патронных пачек. Их было много, но сгорали они быстро и тепла давали только на то, чтобы чуть оттаяли скрюченные помороженные пальцы.

В дальнем углу на распотрошенных «эрдэшках» и расстеленных бушлатах стонали раненые. Я, было, попытался их сосчитать, но сбился: они лежат ровным пластом, друг за другом, и в темноте пещеры невозможно определить, с какой ноги или руки заканчивается одно тело и начинается другое. Во всяком случае, их здесь больше десятка. Неплохо повоевали...

Некоторые из лежащих стонут, другие лежат пластом беззвучно. Принимаю их за убитых. Грачев, словно прочитав мои мысли, поясняет:

— Без сознания. «Холодные» на улице лежат. Справа от входа. Не заметил что ли, когда входили?

Я мотаю головой: нет, не заметил. И вообще я шел до пещеры, не оглядываясь по сторонам, видя перед собой только одну цель — место, где нет снега и пронизывающего ветра.

По лицам сидящих около импровизированного костерка определяю, что в этой пещере расположились наш и второй взводы. Узнаю, что третий устроился в соседней норе, вместе с разведчиками. Наверху остались десантники с третьим отделением митинского третьего взвода, которому посчастливилось не принимать участие в общей свалки. Теперь за это счастье они мерзнут на пронизывающем ветру, лениво перестреливаясь с «духами».

Мне надоедает безрезультатно скользить по серым лицам сидящих рядом со мной товарищей, чтобы определить, кого здесь не хватает. И я кидаю в тишину, прерываемую лишь треском горящей оберточной бумаги и стонами раненых:

— В первом взводе какие потери?

— У нас один убитый и двое раненых, — отвечает одна из сгорбившихся над огнем фигур, и по голосу узнаю Пашку Миревича.

— Кого?

— Пустошина осколком в голову. Даже не мучался. Щербакова ранило и Пилипенко. Но этих ничего, жить будут...

Вспоминаю замкомвзвода старшину Леху Пустошина, парня откуда-то с Вологдчины — спокойного здоровяка, которого во время службы не брала ни одна тропическая зараза. В душе нет ни боли, ни жалости — ничего. Одеревенело. Наверное, и боль и жалость придут, но — позже, не сейчас...

Сейчас же просто вспоминаю. Впрочем, чего вспоминать? Лицо Пустошина стоит перед глазами: его я видел каждый день на протяжении полутора лет. Невозмутимое, темное от загара, с пробивающимися на щеках редкими волосками светлой щетины — гладко бриться он так и не научился. Сколько лет ему было? Столько же, как и мне: двадцать один.

Последний раз я поймал взглядом его фигуру за десяток минут до того, как разорвался этот проклятый «эрэс».

Неуклюжий, в маскхалате, натянутом поверх бушлата и поэтому похожий на белого медвежонка, он помогал комвзвода развертывать взвод для атаки. При всей кажущейся неловкости он двигался удивительно легко.

Развернув по приказу Орлова правый фланг, Леха стремительно бросился вверх по заснеженному склону...

Еще вспомнилась мощная затрещина, которой «замок» угостил Щербакова за любовь шарить по карманам убитых «духов» в поисках чарса. И вот теперь Щербатый поедет домой «четырехсотым грузом», обскакав на целые две сотни своего воспитателя...

Снаружи ветер швыряет охапки снега — у входа уже вырос небольшой сугроб. Доносятся выстрелы из гранатометов, глухие разрывы «эрэсов». Можно догадаться, что кроме этого бьют и из автоматического оружия, но буря скрадывает эти звуки.

Мы с Грачем тоже рвем патронные пачки, сыплем автоматные патроны по карманам и жжем промасленную бумагу: пусть хоть руки отойдут.

Держа пальцы над язычками огня, я размышляю.

Все-таки нам повезло: разведка вышла на хребет раньше противника по двум тропам из трех и успела занять его до того, как наверх поднялись основные силы моджахедов. Они смогли взять всего кусочек хребта на третьем направлении, и наш удар снизу помог их спихнуть.

Не повезло соседям: «духи», как только поняли, что верх остался за нами, дали «эрэсовский» залп. Один из реактивных снарядов разорвался среди второго взвода, когда бойцы толпой искали вход в пещеру. Итог: пять убитых, двенадцать раненых. Митину на этот раз судьба улыбнулась — он обошелся без потерь. Поэтому его бойцы и сидят под принизывающим ветром, обмениваясь свинцовыми любезностями с супостатом, сброшенным в котловину.

— Вряд ли успокоятся, — замечает Грач, — попрут еще. Оно и понятно: иначе замерзнут все к чертовой матери. Буран-то не прекращается...

Они не хотели замерзать.

Доносящиеся снаружи глухие удары разрывов участились. На входе в пещеру из белесой мути метели возникла привидением облепленная снегом фигура. Она рявкнула голосом нашего ротного:

— Орлов! Поднимай своих на помощь Митину. «Духи» усилили огонь, видимо, скоро попрут в атаку. Два отделения бросай на левый фланг, там сильнее всего долбят, значит давить будут в этом направлении. Не криви морду — под огонь не гоню! Слухай сюда: «духи» бьют по самому хребту. Так что двигай по ближнему к ним скату и будешь в безопасности. Выйдешь на рубеж обороны — оставь на этом скате наблюдателей. Остальных — на обратный, пусть пока все сидят там. На рубеж атаки противник выйдет не раньше чем через полчаса — занять позиции по всякому успеешь...

Наш взводный, качнувшись к самому лицу Булгакова, что-то сказал ему. В ответ мы услышали:

— Не п..ди! У тебя самый полный взвод! Не криви морду: через час сменю!

Наш старшой, слушавший Булгакова выпрямившись насколько это позволял низкий свод пещеры, повел плечами, словно в ознобе. Присел, перевязал шнурок на «берце» и только после этого повернулся к нам:

— Взвод... На выход, взвод! На выход, кому сказал!!! Живо!

— Ты на яйца шерстяные носки надел? — повернулся ко мне Грач.

— Из дома еще не прислали.

— Мне тоже. Значит, будем морозить.

— Могут еще отстрелить.

— Братан! — шутливо скривил физиономию Вовка, — Если отстрелят — зарежь дружеской рукой: я не переживу, да и моя Валька тоже.

— Она-то переживет. Немного лишь поплачет — ей ничего не значит.

— Поэт, ...твою мать...

— Не я — Лермонтов.

Черт его знает, почему мы острили. Наверное, чтобы поднять друг у друга боевой дух. Лезть наружу совсем не хотелось. Мы с завистью смотрели на второй взвод, остававшийся на месте. Его ребята прятали глаза. На их месте я бы тоже прятал. А внутри... Внутри все бы ликовало: спасибо Тебе, Господи, не нас, пронесло!

— ...Кончай п...ж! — прикрикнул на нас Орлов, сам явно не спешивший сунуться из холодной, но безопасной пещеры в снежную болтанку, напичканную к тому же еще и свинцом, — На выход, кому сказал!

Мы тоже, в свою очередь, матюгнулись и двинулись к выходу. Взводный тормознул меня, Грачева и Костенко, державшегося все время рядом с нами, у самого порога:

— Протасов, Грачев, у вас пулемет один остался?

— Так точно. Второй, «духовский», на ваших же глазах, товарищ старший...

— ...Это я так уточнить... — неожиданно тихим голосом сказал Орлов, — В общем так... Мужики, берите своих вторых номеров, гранатомет, пять выстрелов к нему и дуйте в боевое охранение. Надо, мужики, иначе — проморгаем...

«Мужики»... Мне вдруг стало так хреново, как не было уже давно. «Мужиками», ласково, по-свойски, Орлов называл своих солдат только тогда, когда им нужно было выполнить приказ любой ценой. А какая еще «любая цена» может быть для солдата — только его жизнь...

«Мужики»... Ко мне взводный так ни разу не обращался, по этой причине я еще и топтал матушку — планету. Троих ребят, которым он отдавал приказ с «мужиками», потом мы отправляли «грузом двести».

Я сжал зубы до скрежета, чтобы они не стали выбивать предательскую дробь, когда придется отвечать лейтенанту на какой-нибудь вопрос. Хотя, к черту, какой еще может быть вопрос, как не «Задача ясна?»

Опустил голову, чтобы взводный не прочел в глазах страх. Страх, который парализует волю и вытаскивает из глубин подсознания шкурный вопль: «А почему я?!!!»

— Мужики, Саломатин все покажет... Он здесь все окрестности излазил. Нужно сесть в боевое охранение на тропе напротив двуглавой скалы, в метрах пятнадцати — двадцати перед нашими позициями. По этой тропе наверняка пойдут основные силы противника. Снизу подъем крутой, поэтому большую часть пути до рубежа атаки они протопают цепочкой. Только в метрах тридцати перед вами скат становится более ровным, на нем и будут разворачиваться перед броском...

Мы слушали напряженно, стараясь запомнить каждое слово командира — от этого зависела наша жизнь и выполнение задачи. Впрочем, сейчас это было одно и то же: если мы их проморгаем, нас без особого шума вырежут, а роте — трандец.

— Перед нами наверняка превосходящие силы противника, — говорил нам Орлов, — поэтому рукопашной мы можем не выдержать. Тем более у них был более короткий переход, чем у нас, и они меньше устали. Поэтому мы должны их валить на дистанции. Все! Задача ясна? Возьмите радиостанцию — Саломатин будет держать связь...

— ...Саломатин! — обратился командир взвода к невысокому разведчику, сидящему на корточках у входа в пещеру. — Давай, покажешь все тут...

Тот нехотя выпрямился, повернул к лейтенанту свое скуластое, типичное среди сибиряков, лицо. Нехотя кивнул головой — ему тоже не хотелось умирать.

14

В метрах двадцати ниже верхушки хребта, где собирался занять оборону наш взвод, мы обнаружили обложенные камнями стрелковые ячейки: так называемые «эспээсы» — стационарные пункты стрельбы. Судя по всему, сделаны они были давно и «духами».

От кого они собирались обороняться? С этого направления мы на хребет никогда не выходили. Значит, от своих «товарищей по джихаду»? В этой драке «духов» с «шурави» мог сломить ногу сам черт: моджахеды воевали не только с нами, но и между собой.

Группировка Ахмад Шаха Масуда, «Пандшерского льва» (Пандшер на дари означает ущелье «Пяти львов»), которую советские войска пытались разгромить в ходе нескольких серьезных операций, но так и не разгромили, состоят из этнических таджиков. Занявшие ущелье Пандшер, эти моджахеды давили на мозоль не только советским войскам и правительству официального Кабула, но и другим «духам» — хеккматияровцам.

Последние комплектовались из пуштунов, коренной народности Афганистана, относящейся к другой ветви ислама. Эти две группировки любили друг друга не больше, чем «Большого Северного Брата», а возможно и меньше. Поэтому им ничего не мешало в промежутках между нападениями на советские колонны и посты воевать друг с другом.

Пуштуны — национальное большинство. Они относятся к таджикам и узбекам, в большей части эмигрировавших в Афганистан в тридцатые годы из советской Средней Азии, как к неприятному, но неизбежному соседству: морщатся, но терпят, время от времени устраивая междоусобные стычки. Наши советники, разбирающиеся в этих азиатских тонкостях, не упускают такой возможности: пуштунов рекрутируют для диверсионных операций против ахмадшаховцев, а советские таджики воюют с хеккматияровцами. Вот такой интернационал, без знания которого здесь не выживешь, и который знать приходится даже простому солдату...

Я с Костенко, РПГ-7 и выстрелами к нему занимаем правый от тропы «эспээс». Грач со своим «вторым номером» устраивается на левом фланге.

Странно, никак не могу вспомнить, как зовут грачевского «второго номера». Наверное, никто в роте не сможет ответить на этот вопрос. Тихий и безотказный парнишка из-под Костромы всегда терялся на фоне могучей фигуры Грача, маячил за его спиной на вторых ролях, поэтому всегда и всюду его звали просто «Вторым номером».

Минуты через две, после того, как я со своим героическим хохлом обосновался в «эспээсе» (расстелили на снег «духовскую» курпачу, чтобы не отморозить свое мужское достоинство, разделили сектора наблюдения и стрельбы, разложили под руками гранаты), приполз Саломатин с радиостанцией.

Завязанный по самые глаза маскхалат, облепленный к тому же снегом, шерстяная маска на лице и торчащая за спиной армейская рация с кривой, покачивающейся над головой антенной, придавали разведчику сходство с инопланетянином.

— Место найдется? — сипло спросил он нас.

Ячейка была рассчитана на двоих, третий просто помешал бы в бою. Поэтому я отрицательно качаю головой. Хотя отлично понимаю разведчика: сидеть одному в «эспээсе» среди круговерти бурана и ждать «духов», которые могут появиться в любую минуту перед самым носом — не очень приятное занятие. Если замерзнешь, вспомнят о тебе только после боя. Да и вспомнят ли...

Разведчик помолчал. Я ему сочувствовал изо всех сил, но чем мог помочь?!

— Ладно, — глухо пробормотал он наконец из-под завязанного под носом капюшона, — Тут в десяти шагах еще один «эспээс» есть. Туда поползу. Только сначала вот что... Нужно на тропе растяжки поставить. Иначе проморгаем «духов». Вырежут, к чертям...

— Ни проволоки, ни колышков нет, — заметил я, — На чем ставить будем?

Идея мне понравилась.

— Проволока у меня есть, — ответил Саломатин, имени которого я так и не узнал, — А вместо колышек можно шомпола использовать. Сколько у вас гранат?

— Две «Ф-1», три «РГД -5» и столько же «РГН».

— У меня одни «эргэошки» — сказал разведчик, — Восемь штук. Замотался таскать. На растяжки их, конечно, поставить можно, но возиться долго придется — противовесы нужны. Так что будем их в бою использовать — я поделюсь вами. А ставить на растяжки ваши «лимонки» и «эргэдэшки» будем. Лады?

— Лады.

Пока ставили растяжки, я даже перестал обращать внимание на пролетающие над головой время от времени «духовские» «эрэсы». Это для нормального человека нетипично: характерный свист пролетающего реактивного снаряда, разрывающегося через доли секунд в метрах тридцати выше тебя, сильно давит на нервы и прибавляет седых волос на башке.

Умом ты, конечно, понимаешь, что осколками тебя не заденет — находишься в мертвой зоне. Но мозги мозгами, а нервная система давать отбой все равно не желает: вдруг какой — нибудь «дух», стоящий у реактивной установки, собьет на своей «шайтан — трубе» прицел?

Однако установка гранат на растяжках — дело, требующее собранности. Руки не должны дрожать, а мозги обязаны работать, как часы. И поэтому приходишь к выводу, что на «эрэсы» можно наплевать. Они перешли в категорию неизбежного зла, как буран и горы вокруг.

...Управились за пятнадцать минут. За время ползанья по склону мы стали похожи на снеговиков, что лепили в детстве после первого обильного снегопада. Только морковки вместо носа не хватает. Хотя вон, у Костенки курносая конопырка уже дошла до соответствующего цвета. Наверное, и у меня не хуже...

Поставив гранаты, на обратном пути заползли в гости к Грачу: в качестве компенсации за проделанную работу отобрали у него две «эфки». Вовка не особенно возникал, поскольку идея хоть как-то прикрыть свою задницу до начала драки могла не понравиться только дураку.

Взамен отобранных гранат угостили его и «второго номера» костенковским спиртом. Ефрейтор сопел, но вслух недовольства не выказывал. Но нам было наплевать на его неудовольствие.

Приползли к себе.

Разрывы реактивных снарядов стали реже: либо у «духов» начал заканчиваться боезапас, либо они передумали лезть в атаку.

В последнее очень хочется верить, хотя делать это может только идиот. Идиот, согласный замерзнуть до смерти в засыпанной снегом горной щели на высоте двух с лишним тысяч метров над уровнем моря. Тем не менее я был рад, что ротный ошибся в своих предположениях и у нас случилась передышка. Иногда хочется пожить даже на заснеженном склоне в лютую непогоду...

Пользуясь антрактом, поудобнее раскладываем в своем «эспээсе» ручные гранаты, чтобы они всегда были под рукой. На РПГ -7 я особо не надеюсь: в наших условиях он может сдержать противника на расстоянии не менее пятидесяти метров — как раз на том участке, о котором говорил Булгаков. В этом же месте мы поставили «растяжки», чтобы взрывы гранат предупредили о неприятном визите.

Я успею сделать от силы два — три выстрела из «граника». Поскольку «духи» будут маячить здесь всего пару минут, а потом уйдут в мертвую зону для обстрела из гранатомета. Они не дураки, и не будут сидеть на этом рубеже до бесконечности, чтобы получать от нас заряды из РПГ. Потопчутся, конечно, от неожиданности, залягут для начала, а потом оклемаются и пойдут дальше.

Дальше основную нагрузку боя на себя возьмет Грач со своим пулеметом. Нам же остается уповать на ручные гранаты и автоматную стрельбу в белый свет, как в копеечку...

А потом надо будет уходить. Сначала Грачев прикроет нас, потом мы — его... Хорошо воевать в мыслях: все получается гладко и без неожиданностей.

А они могут быть самые разные, и всех не предугадаешь. Поэтому стараюсь далеко не заглядывать. Успеем отойти, не успеем...

Даже если успеем, кто даст гарантию, что в обозначенном Орловым коридоре в секторе огня нашей обороны, какой -нибудь чудак на букву «эм» со страху не всадит в нас очередь.

— Костенко! Дай флягу!

— Да ж половина осталось...

— Дай, я кому сказал!

Ефрейтор отворачивает в сторону красную от ветра физиономию и вытягивает нехотя из-за пазухи фляжку со спиртом. Глоток — и сразу потеплело на душе.

О том, что взводный перед выходом отдал мне початую фляжку с водкой, я пока не говорю — пусть помучается, куркуль. Сначала сало, потом Родина — девиз всей его жизни. Поступок же Орлова я оценил: за ним раньше такого не водилось. Что же касается нашего задания... Не мы — так другие должны были лезть в боевое охранение, а чем мы лучше других? А придумал он знатно, молодец...

После спирта наше задание уже не кажется таким страшным. Я уютнее устраиваюсь в «эспээсе» и начинаю неспешную беседу со своим напарником, чтобы не заснуть:

— Костенко, а почему родители в посылках тебе сало не шлют?...

Буря по-прежнему швыряет в нас пригоршни снега. Чтобы не превратиться в сугробы, мы постоянно шевелимся, отгребаем его от себя. Вспоминается разведчик Саломатин: каково ему там одному? Принимаю решение: через десять минут, если ничего не случится, сползать к нему, навестить...

Холодно. И хотя я в ватных штанах, в сапогах же — толстые носки и зимние портянки, а пальцы для утепления обернуты газетой, чувствую, что ступни мне уже не принадлежат. Ноги превратились в негнущиеся костыли. «Суки, — начинаю взывать к «духам», — чего вы там медлите?! лучше воевать, чем вот так замерзать — как бездомная собака...

Чтобы разогреть суставы, несколько раз подтягиваю ноги к животу, сгибаю их, разгибаю. Подползаю к бойнице «эспээса», прилаживаю к плечу гранатомет, заранее определяя, куда пошлю выстрел. Стационарный пункт стрельбы маленький и низкий: приспособлен только для позиции «лежа». Из такого положения еще не стрелял, поэтому нужно потренироваться, чтобы реактивной струей из «граника» не поджарило собственную задницу.

Почему-то вспомнился Варегов. Странно, почему он? За то время, пока я здесь, без того погибло немало пацанов, которых знал гораздо лучше, чем его. Наверное, смерть этого парня повлияла на меня потому, что вот так, с ходу, на моем военном веку не погибал никто. Гибли в первом бою — бывало, но чтобы на следующий день после прибытия в Афган, отправившись на «точку» добровольцем...

Может, оно и к лучшему? «Он еще не успел согрешить». Откуда эта фраза? Ах да, из «Мастера и Маргариты» Михаила Булгакова. У нас ротный тоже — Булгаков, но они, писатель и офицер, наверняка друг на друга не похожи...

К чему это я?... Он еще не успел согрешить. Он умер, как солдат — в бою, отомстив врагам за смерть товарища, не успев при этом увидеть обратной стороны войны.

...Когда в погоне за врагом, прячущемся в доме среди женщин и детей, в горячке боя приходится бросать туда гранату. И это потом будет долго преследовать тебя во снах...

...Когда в ответ на обстрел из кишлака, мимо которого проходила колонна, разворачиваются танковые стволы и частокол «шилок», и лавина огня превращает в груду коптящих развалин место, где веками рождались, жили и умирали люди...

И ты видишь все это, ты участвуешь в этом и ничего не можешь поделать. Ты можешь назвать себя палачом, а можешь проклясть банду сволочей, закрывшихся, как щитом, жизнями и телами своих соплеменников. И только.

Гравюра «Ужасы войны» появилась в эпоху Возрождения, чтобы потрясти воображение людей. Что изменилось с тех пор? Ничего. Так же, как и раньше, мы, солдаты, лучше всех знаем, что такое войны. И поэтому войны начинаем не мы. Заканчивать же приходится именно «людям цвета хаки»...

Кончать, убивая ее с каждой смертью своей или противника. И понимать, что это, в конце концов, бессмысленно: плоды ее достанутся не нам, а тем, кто придет за нами. Политику, поставившему свою закорючку под договором о мире. А нам — раны, гробы, в лучшем случае — военная пенсия. И — прошлое, от которого никуда не деться.

А потом вырастет другое поколение, и все начнется сначала.

История человечества — это история войн. История жизни на грани смерти, когда человеческий дух воспаряет над обыденностью серого обывательского существования и являет чудеса храбрости и самопожертвования. Именно поэтому она всегда так привлекательна для молодых, война... История смерти на линии жизни, когда человек проваливается в ад мясорубки, где нет ничего святого. Вместо этого — идея фикс: боевая задача, независимость кого-то от чего-то, борьба за рынки сбыта и энергоресурсы, и за власть хотя бы над тысячей своих единоверцев.

— Костенко, спирт еще остался?

— Та исты трошки. Будешь?

— Да нет, это я так спросил.

Внизу почти одновременно хлопнуло два взрыва.

— Андрюха! — возбужденно заорал Костенко, — Давай!

— Давать — не мужское дело...

Последнее я уже произнес автоматически, вскидывая к плечу гранатомет. Стрелять придется стоя: амбразура приспособлена для автомата, сектор огня ограничен.

Напружинив ноги в коленях, почти не прицеливаясь, наведя ствол на звук разрыва очередной (последней) «растяжки», открыв рот и сжавшись в ожидании удара по барабанным перепонкам, выстрелил.

— Гранату!

Еще выстрел, еще.

Оглохший, не слышу, начал ли работать грачевский пулемет. Скашиваю глаза: слева полетели редкие огоньки трассеров.

— Гранату!

Для гарантии посылаю еще один, последний выстрел, улавливая спустя время бледно — желтую вспышку разрыва. РПГ -7 в нашей ситуации рассчитан на слабонервных. «Духи» к этой категории не относятся. Сюда бы АГС...

В нашу сторону понеслись трассера. По приближающемуся огневому кольцу делаю вывод, что противник проскочил сектор поражения нашей громкой пукалки, сделанной для поджигания танков, которые у «духов» в этих горах почему-то не водятся.

Начинаем швырять гранаты. Все. Кончились.

По стенке «эспээса» щелкает очередь. Неприятный звук. Но ведь не попали же!

Теперь в дело пускаем автоматы. Костенко уже опередил меня: упершись носом в бойницу, он увлеченно изводит патроны. Присоединяюсь к нему.

Кто-то сильно дергает меня за шиворот. Оборачиваюсь: Саломатин. Я про него совсем забыл. Он что-то говорит, но оглохшие от гранатометной стрельбы барабанные перепонки решительно отказываются воспринимать что — либо. Зато я прекрасно вижу, как в метре за спиной разведчика вспарывает снег пулеметная очередь.

Дергаю Саломатина за плечи, и мы вваливаемся в «эспээс», опрокинув «ворошиловского стрелка» Костенко. Тот пытается выбраться из-под нас, одновременно почему-то ощупывая мне грудь. Через мгновение доходит, что он принял нас за раненых.

Отпихиваю руку ефрейтора. Он видит мои глаза — таких злых не может быть у подстреленного, и недоуменно затихает.

Саломатин снова хватает меня за воротник — что за дурная привычка у человека! — притягивает мое лицо к своему, и, словно сквозь толщу воды, доносится:

— Орлов по рации приказал отходить! Быстрей!... У нас... две минуты, чтобы выбраться... добраться до мертвого пространства... свои покоцают...

Я ору в ответ:

— Надо Грачеву сообщить! Понял?!

Саломатин кивает головой и неуклюже вылезает из «эспээса». Цепляясь левой рукой за склон, он кидается в сторону и вниз — в направлении грачевского пулеметного гнезда. Оттуда по-прежнему летят трассера.

Чтобы прикрыть разведчика, мы с Костенко выпускаем разом по магазину. Ствол автомата раскалился и парит от падающего на него снега.

Выбираемся из ячейки. Под ногами обнаруживаю неиспользованную гранату, скатившуюся вниз — наверное, локтем ненароком столкнули. Чеку долой и туда же — вниз. Сую своему «второму номеру» бесполезный сейчас РПГ: пусть повесит на спину, нашим наверху он еще пригодится.

Костенко явно торопится, у меня же на душе повисла пудовая гиря: грачевский пулемет продолжает стрелять. Рядом с ним — отчетливо это вижу — ложатся два гранатометных разрыва.

Несколько очередей вспарывают воздух прямо над нами. Ныряем головой в снег. По инерции сползаем вниз по склону несколько метров и утыкаемся головой в камни огневой точки, покинутой нами. Снова стреляем, выжидая время. В голове же вместе с ударами выстрелов бьется одна мысль: «Разведчик не добрался?!»

— Костенко! — наконец принимаю решение, — Дуй наверх! Коридор помнишь где? Дуй! Я к Грачеву!

Возражать надумал...

Наотмашь бью по лицу. Голова моего героического «второго номера» от удара стукается о землю: мы по-прежнему лежим за камнями, прижавшись к склону.

На его глазах появляются слезы. Или это просто растаявший на ресницах снег?

— Это приказ! Передашь Орлову, чтобы сместил коридор на линию грачевской огневой точки. Выходить будем оттуда. Понял? Выполнять! Выполнять, сука! Пидор, застрелю! Это приказ!!!

Костенко смотрит на меня круглыми немигающими глазами и отползает в сторону.

Я кидаюсь туда, куда ушел разведчик. Надо быстрее: скоро наши откроют огонь и тогда мне трандец. По моим прикидкам, время, данное нам на отход, уже прошло, но Орлов медлит. Нас ждет? Но он не может ждать бесконечно. Лучше пожертвовать пятерыми, чем потом потерять всю роту...

Ветер свистит вокруг в унисон с пулями, которые, скорее всего, так и порхают рядом. Я их не слышу: продолжаются последствия стрельбы из «граника». Да, композитором мне уже не стать. Но то, что я сейчас глухой — даже хорошо: больше бы кланялся свинцу, терял бы темп движения...

Подтверждение тому, что «духи» зря времени не теряют, получаю тотчас же. Что-то сильно дергает за рукав, и я обнаруживаю в нем большую дыру. Боли не чувствую. Не прекращая движения, несколько раз сжимаю и разжимаю кисть. Действует. Значит, не попали, сволочи...

Разрыв рвет воздух над головой, горячая волна толкает в спину. Пропахиваю носом несколько метров. Ч-черт, РД около ячейки забыл. То-то, чувствую, что бежать легко. Аллах с этим рюкзаком — старшина спишет. Главное, чтобы меня не списали...

«Эспээс» Грача уже близко. Вон валун — за ним... Подскальзываюсь, качусь по склону мимо вовкиной «огневой точки», пока передо мной не скапливается сугроб и не останавливает падение. Если бы не он — прикатился бы прямо в руки к «духам».

Яркая вспышка чуть выше Вовкиной «огневой точки» заставляет душу сжаться от дурного предчувствия. Так и есть: Грач замолчал.

Гребу наверх по колено в снегу. Падение вниз спасло меня от осколков, которые достались на долю пулеметного расчета: Вовка продолжает молчать. Рядом очередь вспарывает снег. Не обращая на нее внимание, упрямо лезу напрямую к «эспээсу» пулеметчиков.

По лицу течет пот, заливает глаза. Смахиваю жгучую влагу обледенелой рукавицей. Ледышки, вмерзшие в сукно, словно наждак дерут кожу, но одновременно приводят в чувство. Начинаю действовать более осознанно, понимая, что пока не доберусь до Грача и его «второго номера», помочь им не смогу. Сейчас важнее не попасть под огонь «духов» и наших, которые...

Которые уже начали стрелять.

Навстречу полетели пучки трассеров и комки гранатометных зарядов. Вот что-то ритмично забухало у меня за спиной: ага, это разрывы от АГСа...

Ныряю лицом в снег и, как бульдозер, разгребая снег, начинаю ползти на животе. Сердце готово выскочить из груди, по спине текут струи пота. Нижняя рубашка то прилипает к ней, то, наоборот, приятно щекочет лопатки влажной тканью. В рукавицах — горячая вода от набившегося в них и растаявшего снега.

Быстрей! Не обращая внимания на наш плотный огонь, «духи» активно прут в наступление.

Я это определяю по становящейся все громче стрельбе. Глухота прошла — от страха что ли? Кажется, волосы шевелятся под шапкой от проносящихся над головой пуль. В животе начались спазмы. Не хватало еще обделаться, как первокласснику. В плен не хочется. Ой, как не хочется в плен...

Перед носом возникает долгожданная стенка «эспээса». Перекатываюсь через нее, в каждую секунду ожидая получить удар пули в спину. Пронесло. Прямо передо мной на спине лежит вечный грачевский «второй номер». Остановившиеся, широко раскрытые глаза парня уже успел запорошить снег — ему помощь уже не потребуется.

Грач уткнулся в опрокинутый пулемет. Кругом желтеют отстрелянные гильзы. Прикладываю два пальца к сонной артерии: жилка пульса бьется. Чуть слышно, но бьется.

Некогда выяснять, куда Грач ранен. Перетягиваю его ремнем через грудь и начинаю тянуть наверх. Тяжелая Вовкина туша обрывает руки. Кажется, что от неподъемного груза они становятся все длиннее и длиннее. Господи, как хорошо было ползти одному...

15

...Все, что запомнится после — это будет жар, готовый выжечь нутро, боль в ободранных коленях, и затверженное до автоматизма движение: отполз, подтянул обмякшее тело Грачева к себе, отполз — подтянул...

Я так и не доползу до верха, потеряв сознание в десятке метров от хребта — скажется перенапряжение в разряженном высокогорном воздухе и полученная накануне контузия. Нас подберут уже после отбитой атаки разведчики, которых ротный пошлет на поиски.

Вовку перебинтуют и оставят лежать вместе с ранеными. А я, чуть оклемавшись, снова стану отбивать атаки вместе с живым и невредимым Костенко.

Он все же успел добраться до наших и заявил ротному, что тот пусть его застрелит, пошлет в дисбат, но пусть сначала разрешит вытащить нас всех. Булгаков под горячую руку на самом деле чуть не кокнет моего «второго номера», пытающегося, наплевав на все, отправиться обратно, но потом все же пошлет вместе с ним ребят.

Саломатина мы найдем уже после всего. На дне ущелья. С ним случилось то, что больше всего я опасался: парень потерял ориентировку и попал в плен к «духам». И они из него нарезали ремней, пытаясь узнать, сколько нас на самом деле и какова наша задача. Впрочем, нам об этом остается только догадываться: никто из допрашивавших к нам в плен не попал. Только изуродованное тело Саломатина говорило, что его пытали.

Мы просидим на этой горе сутки, так и не увидев живые лица наших врагов.

В течение суток из белесой круговерти бурана в обе стороны будут лететь пучки трасс. В черном дыму и разметанном свинцом снеге будут рваться гранаты. И свиста пуль не будет слышно из-за неистового ветра.

Мы будем бить в молочный кисель наугад, по секторам. Задыхаясь от кислородной недостаточности. Превращаясь на рубеже обороны от неподвижного сидения в сугробы.

Что из этого можно запомнить? Спертые легкие, словно тебе в рот засунули шланг от работающего компрессора. Кровоточащие десны, не дающие прожевать как следует пищу. Непрерывная рябь в глазах от мелькающего снега. Онемевший палец на спусковом крючке автомата. Выстрелы, звучащие глухо, словно сквозь вату. И — холод, холод, холод...

Короткие передышки в пещере, стоны раненых. Мечется под пальцами огонек от сжигаемой промасленной бумаги патронных пачек. Удары реактивных снарядов и — сиплый крик Орлова: «На выход!» Ему мы подчинялись с равнодушием зомби.

Орлова убьет во время отражения последней атаки. Тогда «духи», израсходовав все «эрэсы», предпримут свою отчаянную попытку скинуть нас вниз. И будет рукопашная.

От нее в памяти останется хруст ломаемой прикладом челюсти. Клекот заливаемого кровью чужого горла. Мягко поддавшийся под пальцем курок автомата. Глухой шлепок пули, вошедшей в тело человека, чьего лица я не запомню.

Да и было ли оно, лицо? Наверняка оно, как и у нас, было обмотано тряпьем от ветра и мороза. На кромке над пропастью дрались два измотанных в нечеловеческой борьбе призрака, похожие друг на друга.

Тупое остервенение боя закончится тяжелой апатией с провалами то ли сна, то ли потери сознания.

Негнущиеся пальцы привычно будут набивать автоматные магазины патронами, которые мы соберем в подсумках убитых людей — и наших, и чужих. Потом послушно примут от соседа дымящийся чинарик, царапающий дымом ободранное кашлем горло. Холодное месиво тушенки можно будет протолкнуть в горло только водкой.

Только потом мы узнаем: наша рота, вернее, то, что от нее осталось, просидит на этом пупке сутки — пока не кончится буран, и не прилетят «вертушки». Пока «духи» — те, что не лягут под нашими пулями на склоне, не замерзнут все до одного в узкой горной щели и не будут занесены снегом.

За трофеями потом полезут десантники, что прилетят к нам на помощь. На помощь, которая уже будет не нужна. И они станут рассказывать, на что был похож в свежезамороженном виде Курбан и еще десяток его бойцов, уцелевших после последней атаки.

Но мы не захотим их слушать. Как не захотим смотреть на отделение из взвода Митина, которых горы убьют точно так же, как и моджахедов.

Наши души пронижет неземной холод, который растает не скоро. И даже слезы родных вряд ли растопят лед этих гор, этой войны. Войны, уходя с которой нам выпала громкая честь громко хлопнуть дверью.

Даже в теплых утробах «вертушек» наши грешные тела не смогут согреться. Мы не будем разматывать запасные портянки и тряпки, взятые у наших мертвых, чтобы обмотать лица, колени, ступни.

Свои пальцы ног я предусмотрительно укутал газетой, взятой на боевые для известных нужд. Поэтому сейчас лежу в инфекционном отделении госпиталя, а не в хирургическом, куда попали многие выжившие ребята из роты. Подумать только, лист «Комсомольской правды», спертый из подшивки в Ленинской комнате — и пальцы ног не валяются в тазике, брошенные туда хирургом...

По возвращению с операции еще успел сходить в баню. И после нее почувствовал тягучую боль в пояснице. Грешным делом подумал, что застудил почки...

Но это было не так: наутро, выйдя по малой нужде, я, как член Союза художников, занимался живописью, малюя на выпавшем снегу коричневые узоры. Ломал голову, что же со мной произошло, пока белки глаз не стали смахивать по цвету на лимон.

«Там болит, и тут болит...
Здравствуй, это гепатит!»

— говаривал в таких случаях знакомый военный дирижер.

Доктор в госпитале мне потом расскажет про некий инкубационный период болезни. По его словам выйдет, что я подцепил желтуху еще до выхода в горы. Это утешает. Иначе как подумаешь о микробах, живущих там, где люди могут только умирать, тошно становится.

Кабульский госпиталь будет уже эвакуирован. И все мы окажемся в Союзе. В столице одной из среднеазиатских республик. Только я никак не могу понять где: то ли в Ташкенте, то ли в Ашхабаде, то ли в Душанбе. Впрочем, какая разница? Небось, везде такие же крикливые базары, бабаи в полосатых халатах и сопливые бачи.

Сейчас меня больше волнует медсестра Света, в которую влюблено все наше инфекционное отделение. Она стоит надо мной и собирается ставить капельницу.

Дальше
Место для рекламы