Содержание
«Военная Литература»
Проза войны
Воевавшим детям не воевавших отцов посвящается.

Прощайте, горы, вам видней,
Какую цену мы платили,
Врага, какого не добили.
Каких оставили друзей.

Группа «Каскад»

Часть первая.

Рикошет

Андрей Протасов. Москва, декабрь 1991 года

1.

Я проснулся от звонка в дверь. Открыл глаза и посмотрел на циферблат электронных часов, зеленовато мерцавших в полумраке комнаты. Часы показывали пол — девятого. Я глубоко вздохнул и повернулся на бок, мысленно послав ко всем чертям ранних визитеров: сегодня суббота и посему у меня стойкое желание выспаться.

Собственно говоря, я уже понял, что звонить может только кто-то из числа хорошо знакомых мне людей. Но интересоваться, кто именно пожаловал в гости в столь ранний час, не было никакого желания. После прерванного самым бесцеремонным образом сна у меня далеко не самые дружеские чувства к тем, кто это сделал. Особенно если накануне ты допоздна засиделся с приятелями за пивом.

Визитеры не унимались. Звонок тарахтел. Я полежал в постели еще пару минут, надеясь, что у неизвестного кретина затечет палец на кнопке, и он уберется восвояси. Но, видимо, упрямый малый прилепил палец к кнопке скотчем. Я выругался, слез с кровати, натянул джинсы (не встречать же незваных, но все-таки гостей, в вытянутых трико!) и поплелся к двери.

Если честно, я уже догадался, кто мог нанести этот утренний визит, и по дороге в коридор твердил по себя: «Господи, только не это! Ну, бывают же чудеса: может, какой-нибудь очень упертый почтальон притащил телеграмму или очередные сектанты толкутся у дверей?»

Посмотрел в глазок. Передо мной, отгороженное дверью, предстало нечто бело-серое и явно мехового происхождения. Шуба подняла руку, чтобы снова начать мучить звонок, и я чуть было не заорал от досады. Чуда не случилось: за дверью оптимистически трезвонила моя новая подруга Наташка.

Я открыл дверь, и Наталья пушистым метеором влетела в прихожую, дернула меня за рукав (терпеть не могу эту дурацкую привычку!) и затараторила:

— Ты все еще дрыхнешь, засоня! Я чуть было звонок не сломала, пока тебя будила!!! Иди умойся: на твой заспанный и мрачный вид невозможно смотреть!

Конечно, я мог ей сказать, что у меня всегда такой вид, если не высплюсь или когда меня внезапно разбудит какой-нибудь остолоп. Но в последнюю минуту сдержался и произнес как можно суше:

— Чем в такую рань обязан? Ты могла бы заранее предупредить, что придешь!

Обычно я стараюсь не разговаривать в таком тоне с девушками, но если они стремятся превратить тебя в ваньку-встаньку, то пусть получают — не жалко. Несмотря на четырехмесячное знакомство, из которого только месяц относится к постельной фазе, Наташка ведет себя как благоверная в самом худшем смысле этого слова. Несколько раз я делал попытки расставить вещи по своим местам, но — втуне.

В лоб жарить о таких деликатных вещах я не привык, а все мои намеки, экивоки и смены интонаций Наталья элементарно игнорирует. Видите ли, она решила для себя, что у нас «все серьезно», и слезать с этой точки зрения не собирается. Знал бы я, грешный, чем закончится случайный разговор со случайной попутчицей в подмосковной электричке...

Триста раз подумал бы перед этим и столько же — перекрестился.

Пока же я терплю, ожидая, что Наталья глубоко залезет на «неконтролируемую территорию» — иными словами, зарвется. Тогда с чистой совестью поставлю все точки над «и».

И у меня ощущение, что это произойдет сегодня. Все идет к тому: налицо утреннее наглое вторжение с целью узурпации моего личного времени. И если в другой день я еще мог отступить, то сегодня идти на попятный не собираюсь ни в коем случае. Этот декабрьский день я не разменяю ни с одной раскрасавицей мира пусть даже с самой ангельской душой. Поэтому упрямо не иду умываться и мрачно таращусь на Наташку, явно высказывая ей нерасположение.

Сегодня — день моего рождения. Второго рождения. Его я отмечаю в очень узком кругу с людьми, которые знают меня гораздо дольше четырех месяцев. Впрочем, Наташа не виновата: я ей не успел рассказать об этом. Даже не уверен, что когда-нибудь расскажу.

— Натали... — стараюсь говорить как можно мягче, — у меня очень серьезное мероприятие. С очень старыми друзьями. И если бы ты меня хотя бы предупредила заранее...

— А ты предупредил меня о своем мероприятии?! — Наташкины голубые, чуть навыкате глаза от обиды моментально темнеют и голос начинает звенеть, — Я, как дура, вчера по огромному блату достала два билета в Манеж на выставку Константина Васильева... Ты представляешь, какая очередь у этого Манежа?! Хвост на проспект Маркса заворачивает! Позаботилась, чтобы не мерзли, как цуцики, на улице — а ты?!

— ...Ну, во-первых, на выставке Васильева я уже был! А во-вторых, у меня сегодня собираются армейские друзья!

Но Наташа меня уже не слушает. Обиженно хлопнув дверью, она выбегает на кухню.

Я выругался вслух, вытащил сигарету из пачки и пошел к телефонному аппарату. Разборки разборками, а позвонить Вове Грачеву все же надо. Едва успел набрать код Ленинграда, как услышал за спиной:

— Это ваше «мероприятие» представляет собой элементарную попойку. Что, я не знаю? В первый раз? Вместо того, чтобы идти со мной на выставку известного художника, ты будешь опять хлестать водку со своим Сергеем Кондрашовым! А он, между прочим, женатый человек! Тебе не стыдно отрывать своими пьянками человека от семьи?

В этом месте голос Натальи опять начинает звенеть, и я подозреваю, что рано или поздно он сорвется на банальный истеричный визг. Чего больше всего боюсь. И отчего больше всего жалею, что влип в эти отношения как муха в свежее дерьмо.

Больше стараюсь не обращать внимания на Наташку и продолжаю крутить телефонный диск. До Вовы нужно дозвониться обязательно. Два предыдущих юбилея мы с Грачем отмечали вместе. Ведь это и его день рождения, как и всех оставшихся в живых пацанов из нашей роты. Тогда подъезжал и Пашка Миревич, подавшийся в кооператоры...

Но с июля Грач пропал. Тогда он вызвонил меня из Внуково. Встретил в зале ожидания, в буфете раздавил пузырь за встречу и заговорил загадками:

— Наконец-то дело нашел по душе, Андрюха! Еду черных мочить. Правда, на стороне других черных, но те хотя бы христиане. Не задаром, конечно. Но ты не подумай... Ты же меня знаешь: бабки для меня никогда ничего особенного не представляли. Только козел конченный за одни только деньги жопу под пули будет подставлять. С собой не зову — знаю, что все равно не поедешь. Для этого дела нужно созреть... Ну, держи «пять»! В случае чего, мою мать не забывай...

Грач сунул мне свою здоровенную пятерню и пошел к месту регистрации пассажиров. Я автоматически отметил, что объявили рейс Москва — Ереван.

...В трубке, наконец, коротко щелкнуло, и после нескольких коротких гудков до меня донесся надтреснутый голос матери Вовки:

— Да?

Он прозвучал тихо, с такой робкой усталой надеждой, что царапнуло по душе. И я, чтобы побыстрей отвязаться от чувств жалости, скованности, вины и еще черт знает чего, зачастил в телефонную трубку, не давая женщине развести меня на длительный разговор:

— Доброе утро, Антонина Дмитриевна! Это Андрей Протасов из Москвы. Как выше здоровье? Ага-ага... Что там про Вовку слышно? Да?... Ясненько. Не беспокойтесь, Антонина Дмитриевна, все будет нормально. Просто сейчас такое время: почта работает плохо, а позвонить не всегда есть возможность. Да-да... Конечно, сообщу! До свидания, Антонина Дмитриевна! Конечно, буду позванивать. До свидания!

Длинные гудки. С минуту стою с трубкой в руке, забыв положить ее на рычаг. Наташка за спиной притихла.

Поворачиваюсь, размышляя, что в этом, 1991-м году, второй день рождения придется отмечать только с Сергеем Кондрашовым: Пашка Миревич из Питера тоже не звонит. Видимо, какие-то проблемы с бизнесом.

Мой удивленный взгляд останавливается на Наталье. То прошлое, из которого я с трудом возвращаюсь, перевешивает во сто крат коротенький опыт нашего с ней общения. Где-то в глубине подсознания даже вспыхивает вопрос: « А эта что здесь делает?» Потом спохватываюсь: ах да, любовь-морковь и два билета на художника Васильева.

— Ну что, Наташ... — стараюсь смотреть ей в глаза как можно проникновеннее, — Васильев твой в любом случае медным тазом накрылся. Извини, но планы менять не буду. Через пару часов придет Серега. Мне тут еще прибраться нужно, в магазин сходить...

Она снова поджимает свои полные губы и превращается из, в общем, симпатичной и веселой девчонки в стервозную грымзу.

— Ты меня выгоняешь?

— Ну, что ты...

— А ты не хочешь пригласить меня на свое «мероприятие»? — последнее слово она выдала с суперуничижительной интонацией.

— Тебе будет неинтересно.

— Откуда ты знаешь? Ведь ты же сам мне говорил, что застолье в присутствии женщины превращается в банкет. А без нее — в пьянку.

«Черт, не отвяжется!» — подумал я и произнес вслух:

... — Ладно. Наводи в квартире марафет, а я пошел в магазин.

Я выскочил из подъезда и с облегчением поднял голову вверх — с ночи шел снег. Пушистые разлапистые комочки покрывали свежим саваном изуродованную грязным асфальтом, заляпанную бензином и загаженную мусором межвременья московскую землю.

В этом году зима пришла поздно.

Через два с половиной часа пришел Сергей Кондрашов. Скрывать свои чувства мой друг в последнее время разучился — на семейном фронте дела идут все хуже. Вот и сейчас, глядя на его расстроенное лицо, на которое Серега пытается надеть маску наигранного веселья, я догадываюсь: опять поругался со своей женой Людмилой.

Люду я видел всего один раз. Рослая красивая двадцатидвухлетняя блондинка. Внешне с Натальей, среднего роста брюнеткой, правда с весьма смазливой физиономией и большими голубыми глазами, она ничего общего не имеет. Но это только внешне. По внутренней же организации, подозреваю, они — родные сестры.

Для тушения семейного кризиса Сергей притащил с собой бутылку водки. Итак, с моей, купленной на талон еще в конце прошлой недели, уже две.

Я делаю смотр сервировке стола. Она отображает нищету магазинов конца 91-го. Хорошо еще, что приберег банку огурцов. Без этого трехлитрового баллона закуска на столе вовсе бы потерялась.

Буханка черного хлеба, тарелка с вареной колбасой, выложенная в вазочку банка сардин в масле и дистрофичный салатик из свежей капусты — ничто против двух бутылок водки на троих. Особенно если учесть, что Наталья водку не пьет. Она смакует специально купленную для нее бутылочку яблочного сока и с иронией посматривает на нас.

Сказать, что Наташа недолюбливает Сергея — значит, ничего не сказать. Она его терпеть не может. Я долго ломал голову над причиной этой странной ненависти — Серый ей ничего плохого не сделал. Потом понял: из чувства ревности.

Наташа Морецкая, симпатичная девятнадцатилетняя студентка Плехановского института торговли, или попросту «Плешки», делает все, чтобы занять в моей жизни доминирующее место. Я сопротивляюсь изо всех сил, понимая, что таким образом уменьшается процент моей личной свободы. Видимо, делаю это недостаточно активно: влияние моей пассии растет.

В последнее время она повела активное наступление на тех, кто мешает мне, по ее мнению, стать полноценным членом общества. То есть жениться на ее прелестях, перестать болтаться по кабакам и начать копить на квартиру в Москве. Объектом атаки стали мои друзья.

Их у меня немного: Вовка Грачев, Пашка Миревич — в Питере, Сергей Кондрашов — здесь в Москве. Есть еще несколько человек в других городах Союза, но я их не видел со времен службы в армии. Школьные товарищи в счет не идут. Я еще не в том возрасте, чтобы ностальгически вздыхать о тех, с кем балбесничал в отрочестве.

Серега оказался ближе всех, поэтому на нем сосредоточилась вся сила отторжения и неприятия. И тут я уперся.

...В тот июль колонна грузовиков, которую сопровождала наша рота, остановилась под Мазари — Шарифом в самый что ни на есть полдень. БМП, на которой жарило задницы наше отделение, встала у блок — поста. Мы ссыпались с раскаленной брони и кинулись искать хоть какое-то подобие тени.

Младший сержант Виталька Воронин, командир отделения, потряс пустой фляжкой, глянул на белесое афганское небо и скривил спекшиеся губы:

— Водички-то, йок!

Взгляд Воронина остановился на мне, тогда, в 1987 году, зеленом салабоне:

— Ну-ка, Протас, дернись на блок-пост. Попробуй хотя бы пару фляг набрать!

В ближайшей траншее «блока» я наткнулся на старшего сержанта в расстегнутом хэбэ. Старшой сидел на ящике в просторном пулеметном гнезде (над которым натянули кусок брезента, создававший прохладу) и дул из котелка компот.

— Куда прешь? — старший сержант упер ногу в выгоревшей до белизны штанине в противоположную стенку траншеи и перегородил мне дорогу.

Я объяснил.

Сержант сделал солидный глоток из котелка, смачно прожевал черносливину и выплюнул косточку, проследив взглядом за ее полетом. После чего осмотрел с ног до головы мою запыленную фигуру, определив в ней молодого солдата, и изрек:

— Самим мало! Топай, «слон», отсюда. Нечего здесь лазить.

В другой раз я бы выругался в душе и предпочел не связываться со «стариком» да еще на чужой территории. Но в ушах еще стоял оглушительный грохот «духовского» ДШК и залп «шайтан — трубы», которыми нас окатили на рассвете при выходе из «зеленой зоны». Я рванул с плеча автомат.

— Ты чо?! — вытаращил глаза жлоб и влип в стену, — ты чо, контуженный?!!

Про пулемет, стоявший тут же под рукой, он даже не вспомнил.

— Завалю, гнида... — чужим, металлическим голосом проговорил я.

— Серый!!! — пронзительно заблажил жлоб куда-то мне за спину.

Я сжал зубы и приготовился ткнуть стволом этой суке куда-нибудь под ребра. Штука это достаточно болезненная — знаю по своему личному опыту.

Сержант уловил мое движение и, судорожно двигая кадыком (компот у него там застрял, что ли?), крикнул:

— Серый! Налей баче компота!

— Пожалуйста, — прозвучал спокойный голос с акающим акцентом.

Я понял, что его обладатель стоял где-то поблизости самого начала конфликта. Стоял и не собирался вмешиваться.

— ...Давай фляжки, бача.

В небольшой палатке, где размещалась кухня блок — поста, Сергей, плотный парень одного со мной призыва, кроме компота насыпал в мои карманы сухофруктов, приговаривая:

— От жажды это здорово помогает, кисленькое...

А на прощание добавил:

— Будешь в наших краях — заходи в гости. Угощу, чем Бог пошлет.

Хмыкнул:

— Знатно ты Федю шуганул. У нас его никто не любит. Определение точное: гнида.

Так я познакомился с Сергеем Кондрашовым.

Вернувшись из армии весной 1989 года, я восстановился на дневном отделении второго курса универа. Тут же, в Москве, устроился на работу. До этого, поболтавшись пару месяцев у себя на родине, понял: ничто не связывает меня с городом детства. Афган обрезал все.

Осев в Москве, первым делом нашел Серегу. Он был единственным человеком, которого я хорошо знал в этом суматошном городе. Наташа появилась гораздо позже — после парочки откровенных шмар... Лучше бы продолжал общаться со шмарами: по крайней мере, с теми все было просто.

...Черт возьми, нельзя брать сразу такой темп. От первой бутылки почти ничего не осталось, а ведь только третий тост провозгласили. Третий тост — за погибших в Афгане. После него Серегу несет: он начинает бомбить собеседников воспоминаниями.

По предыдущим пьянкам я эти рассказы знаю наизусть, поэтому слушаю в треть уха. Сейчас меня больше волнует горячее бедро Наташки. Оно прожигает меня насквозь, но я все же нахожу в себе силы удивиться феномену мужской природы. Классическая фраза «по последней, а потом по бабам» работает безукоризненно.

Вот и сейчас я проклинаю свое чувство солидарности и Серегин нескончаемый роман «Былое и думы». Мечтаю только об одном: что мы с Наташкой будем устраивать в постели, когда Сергей, наконец, вырубится. (В отличие от проблем дневного общения в постели с ней совсем не скучно).

Что касается Сереги, то другим способом заставить его замолчать просто невозможно. Поэтому наливаю по четвертой под широко известный в военных кругах тост «Чтоб за нас третий не пили».

Наливаю Сереге больше, себе — поменьше (меня еще ждут подвиги на ниве любви), не прерывая «высоконравственных» размышлений, каким способом буду раздевать Наташу в этот раз. Кондрашов выпивает водку и продолжает повествование. Ну, ничего, я терпеливый — у нас еще бутылка есть.

На секунду отвлекаюсь от нарисованных воображением живописных картин, до которых всевозможным эммануэлям как до Луны, и обнаруживаю, что от Наташи мне принадлежит только бедро. Навалившись грудью (великолепной, скажем прямо, грудью) на стол, она самым внимательным образом слушает моего друга.

Что ни говори, рассказывать о войне он умеет. Мне бы так, да не сподобил Господь.

Пробовал по его сценарию — сначала вроде бы неплохо получалось: в глазах юношей, надежд от жизни питающих, которые подбивали меня на воспоминания, появлялось восторженное выражение. У милых, симпатичных, начитанных студенточек это выражение имело место с оттенком сострадания. Последнее, как известно, на нашей русской почве является предшественником любви. Любви восторженной, в которой реальному объекту этого чувства места не находится. Ибо он должен соответствовать идеалу, созревшему в девичьих мозгах.

Поэтому вскоре после начала таких «мемуарных» бесед подключался мой вечный бес противоречия: я начинал ерничать и гуще клал краски на холст картины героических деяний бравых ребятушек. Начинал рассказывать про стертые в кровь пальцы в пропотевшей кирзе, развороченные осколками итальянской мины кишки, про санчасти со стойким запахом хлорки, лизола и дизентерии. А также с упоением вещал о вечном солдатском желании хлебнуть под вечерок шаропу. Да так, чтобы офицер не застукал.

Девчонки морщились и просили заткнуться. Парни смотрели на меня, как на чокнутого: какая вожжа под хвост попала?

Да я и сам иногда не мог понять, почему мне стукает в голову моча. Они же не виноваты, им просто не дано понять, что изумительной красоты лазоревый закат, простеганный редким пунктиром подсвеченных снизу облачков и простирающийся над свинцовыми морщинами гор; романтическое слово «зеленка» и мужественный рев «бээмпэшки» входят в один комплект с вышеперечисленным.

...Впрочем, все это мудрствования, дорогой Андрюша. Ты лучше хлопни с Сережей по стаканчику. У тебя крамольные мысли пропадут, а он, глядишь, и угомонится.

Хлопаем. Серега становится каким-то расплывчатым. Одни его глаза вижу. Трезвые почему-то, большие и серьезные, они вдруг наполняются слезами.

— Нат, чего он плачет? — я обнимаю Натаху за талию.

Рука моя не хочет останавливаться и ползет все дальше по Наташкиному чему-то округлому и очень приятному наощупь. Губы же выговаривают:

— Зачем ты его обидела? Серый, ты чего?!

— Тихо ты! — Наташа сбрасывает мою руку на покрывало дивана, на котором мы сидим с ней (Серега устроился напротив на стуле), — Видишь, рассказывает человек!

Я покорно убираю руку — надо уважать чужие чувства, и добросовестно пытаюсь вникнуть в суть рассказа. У меня что-то плохо получается, хотя стараюсь изо всех сил.

В сознании застревают отдельные слова, фразы, но из них мне никак не выстроить общей картины. Мозаика Серегиного рассказа разламывается, осколки пропадают куда-то, оставшиеся после них черные дыры зияют непроходимой безнадежностью. В этих дырах не видно не шиша, только мысль типа «нажрался, как свинья» можно поймать за хвост. И то она какая-то не такая, из полосок-кусочков склеенная.

— Рикошет... — застревает очередное слово в моей расколотой башке.

Ага. Рикошет. Ри-ко-шет... Это когда пуля...

Интересно, кто это говорит: я сам или Серега объясняет Наташке, что это за явление природы такое — рикошет.

Странно. Это не мой голос, не Серегин. Но именно так, с такими же интонациями, кто-то другой проговаривал это слово. Нет, я явно перебрал. Хотя... Хотя тут не водка виновата, тут что-то другое...

Бывает, когда случайный взгляд, запах или звук вдруг входят в сознание и вырывают тебя из действительности туда, где впервые ощутил их. И ты не в силах сопротивляться: стоишь и — нет тебя здесь, ты там...

Где? В детстве, в первой любви, на войне?

...Пули отчаянно щелкают по камням, уносятся вверх, визжат голосами истеричных баб. Но они не так страшны, как кажется на первый взгляд. Разве только рикошетом достанут. Мы же уютно улеглись за валунами и сам черт нам не брат.

Первые два магазина я выхолостил почти сразу, не особо беспокоясь о трате патронов. Есть еще семь штук, плюс триста патронов в пачках. Да эта «рассыпуха» и не понадобится — «духов» и без нас прищучат.

Наше дело — лежать за камнями, высунув наружу только автоматные стволы, и постреливать. Пусть «духи» знают, что мы живы — здоровы, чего им не желаем, помирать не собираемся. И пускай расходуют себе патроны, поливая свинцом камни, из-за которых создаем, как говорит наш ротный, «необходимую плотность огня».

За соседним валуном схоронился пулеметчик Вовка Грачев со своим вторым номером. Я удивляюсь, как здоровая туша Грача уместилась за небольшим, на первый взгляд, камнем, взявшим под свою защиту еще и молодого бойца. Но факт налицо: оба неплохо схоронились. Это доказывает довольная Вовкина морда.

Грач только что выпустил пару длинных очередей в сторону «духовских» камней (точь — в -точь таких же, как наши) и теперь пережидает ответный огонь. Пулеметчик поворачивает ко мне свою потную чумазую физиономию и показывает большой палец. Я с ним вполне солидарен: так воевать можно.

«Духи» находятся в таком же положении, что и мы. Наша перестрелка чем-то напоминает игру на пальцах «колодец — ножницы»: нужную фигуру показал — влепил щелбан, оплошал — тебе отвесили от души. Только и ущерба, что лоб трещит, а так — жив и не кашляешь. Даже с визгом пуль над головой можно смириться: противник испытывает те же самые ощущения. Не жизнь — лафа...

И не знают дураки — «духи», что пока мы в щелбаны играем, с тыла к ним подбирается наш взвод разведки. Еще немного, и партнеры по увлекательному занятию превратятся в изорванные гранатами трупы в тряпках.

У меня хорошее настроение, насколько оно вообще может быть хорошим во время интенсивной перестрелки с противником. Тело потихоньку остывает от утомительного марш-броска по горам и страха первых минут боя, когда мы столкнулись с врагом нос к носу на узкой тропе и поливали друг друга свинцом, как из пожарного шланга. Но, как в песне поется, конечно, промахнулись.

Ох, ты, Боже мой, здорово все перетрусили: и мы и они. Интересно, как целую группу супостата разведка проморгала? Чувствую, комбат после боя посадит на попенгаген весь наш героический разведвзвод во главе с самим товарищем старшим лейтенантом — орденоносцем...

Впрочем, что ни делается, то к лучшему. Если бы «духов» обнаружили вовремя, ввязались бы мы в глупую и бессмысленную перестрелку. Выхода из которой я со своими красноармейскими мозгами не вижу: ни нам их обойти, ни им нас. Будешь карабкаться по склонам этого ущелья, которое из-за цвета скал зовут «Красным» — перестреляют. И не отойдешь уже: слишком близко друг к другу засели. И тут разведвзвод, доблестно прощелкавший одним местом спустившегося с горы противника (который тоже зевнул) и ушедший вперед, развернется, да к-а-а-к вмажет!

Я не злой человек, но мне не терпится услышать разрывы гранат: сколько можно слушать эти проклятые пули, летающие у тебя над головой!? Тем более, что высовывать автомат из-за валуна на вытянутых руках. Стрелять таким макаром чертовски неудобно. Того и гляди, что эта машинка, крутящаяся от отдачи, как шланг у пьяного садовника, вырвется из пальцев...

Ага! Ротный дал сигнал двумя ракетами: красной и зеленой, чтобы мы усилили огонь. Наши на подходе, и нужно отвлечь от них внимание противника. Я чуть не лопаюсь от гордости оттого, что понимаю все тактические выверты операции. Хитроумной ее не назовешь, но все равно приятно.

Но лопаться некогда, надо стрелять. Хорошо, что успел вставить новый магазин. Сейчас мы побьем рекорд скорострельности на вытянутых руках!

Свист пуль заглушен безудержным грохотом очередей. Мое ухо с трудом различает хлопки гранат. Магазин заканчивается, торопливо отжимаю его, стараясь не обжечься о раскаленный ствол автомата. Быстрей, быстрей!!! Новый никак не хочет влезать...

А, вошел, гад!

Стрельба стихает. В наступившей тишине, как опоздавшая труба в неожиданно умолкнувшем оркестре, диссонансом трещит последняя очередь.

Я смотрю по сторонам: справа и слева начинают медленно подниматься ребята. Вскакивает, по-хозяйски подхватив ПКМ, Грач. Рядом с ним суетится второй номер. Пора.

Согнувшись, вытянув вперед шеи и стволы (наверное, со стороны мы похожи на стаю гусей, увидевших голые девчоночьи коленки), бежим к валунам, где сейчас лежат стрелявшие по нам люди. Вернее, то, что от них осталось.

— Потери! — слышу выкрик ротного.

— Нет! — доносится в ответ.

Я знаю, что в горячке боя среди камней могли не заметить раненых и убитых. Быстро оглядываюсь по сторонам: ребята из нашего взвода вроде бы все на ногах.

Шершавая ладонь восторга залепляет горло. Кружится голова.

Я вдыхаю полной грудью кислый от пороха воздух, смотрю в высокой синее небо. Снег ослепительно сверкает на солнце.

Еще минуту этого всего не видел и не ощущал. Господи, как хорошо жить!

Я не хочу смотреть на то, что осталось от наших врагов. Зачем портить удивительное чувство жизни, моего существования на земле, в этом мире — страшном и прекрасном одновременно!

Тут замечаю группку наших разведчиков, столпившихся у чего-то, лежащего на земле.

«Духовского» трупа не видели?» — проскальзывает недовольная мысль, и ощущение полета тонкой струйкой выходит из души.

Подхожу.

Неестественно изогнувшись, на спине лежит наш, разведчик. Я определяю это по маскхалату: лицо изуродовано пулей и иссечено каменной крошкой. Запрокинутая голова, мертвый оскал зубов.

Ничего не понимаю: по ним же не успели выстрелить, по ним не могли стрелять!!!

— Наша пуля! — говорит кто-то хрипло, с натугой, — Рикошет...

...Я опрокидываю еще стопку водки и поднимаю голову: Серега спит на стуле. Как он не свалился на пол, ума не приложу.

Наташа вопросительно смотрит на меня. Мы укладываем Сергея на диван.

— Давай, Нат, я тебя провожу, — избегаю смотреть ей в глаза.

Знаю, что ей хочется остаться. Я не хочу.

Дверь ее подъезда хлопает перед моим носом, как дверь камеры, в которую запирают мою память. Пружина насмешливо поет: «ри-ко-ше-т-т...»

Тупо смотрю на коричневую крашеную фанеру подъездной двери. Ей — Богу, всегда говорил, что излишняя впечатлительность в жизни только вредит.

2.



...Под козырьком своего подъезда останавливаюсь, ожесточенно шарю по карманам. Ч-черт, так и знал: сигареты оставил дома, на столе. Терпеливо жду прохожего мужского пола, чтобы остановить его сакраментальной фразой: «Извините, у вас сигарет не найдется?»

Жду долго.

Поздний вечер. Прохожие к этому времени подавляющим большинством успели добраться до своих маленьких уютных квартирок, набить живот картошкой или пельменями. Потом они, скорее всего, комфортно устроились перед телевизором, лениво переговариваясь с женой, моющей на кухне посуду.

Современная идиллия. Осколки потерянного рая.

Иногда тоже мечтаю о таком.

Правда, только в том случае, если удастся убедить себя, что такая жизнь у меня получится. Что вместо стремлений смогу обзавестись привычками, и прошлое, которое не выбирал, больше не сможет определять мое настоящее и будущее. Не будет приходить во снах красными скалами и серыми провалами пропастей, заставляя внутренности судорожно сжиматься над очередным узким карнизом.

И смогу поверить, что женщина, с которой делишь ночью постель, не предаст тебя днем.

В ночь, сверху, из черноты, тихо падает снег. В голову мягкими ударами бьет хмель.

Иногда эти удары становятся ощутимыми. И тогда, чтобы не качнуться, я прислоняюсь спиной к фанере подъездной двери. Точно такой же, что хлопнула у меня перед носом какое-то время назад.

Вспоминаю суженые глаза Наташки перед тем, как она повернулась ко мне спиной. Глупо ухмыляюсь в темноту, пожимаю плечами.

Это единственное, что мне остается делать. Не объяснять же было ей в самом деле, что она сама выпустила джинна из бутылки. Пусть довольствуется тем, что получила сегодня порцию романтических Серегиных историй.

Сейчас я не в том настроении, чтобы размышлять, как буду мириться со своей подругой. Меня больше волнует отсутствие мужика при пачке сигарет.

Наконец догадываюсь посмотреть на часы: пол — второго ночи. Мд-а...

С десяток минут еще топчусь на крыльце, вдыхая полной грудью свежий зимний воздух, и поднимаюсь в квартиру.

...Если это, конечно, можно назвать квартирой: дешевая комната с миниатюрной кухней, похожей на колодец прихожей и совмещенным санузлом. Об этом чуде отечественной архитектуры я мечтал почти год. Пока не стал зарабатывать чуть больше и не смог себе позволить перебраться из комнаты в коммуналке, населенной старухами из доисторического периода.

Квартиру я снимаю у семьи безработных уже второй месяц. Сами хозяева ютятся тем временем в такой же однокомнатной хрущебе у тещи. Если бы не мои триста рублей квартплаты в месяц, муж и жена — инженеры с какого-то оборонного завода, и пятиклассница — дочь, давно бы положили зубы на полку. Им просто не прожить в Москве на свои куцые пособия и пенсию тещи.

Эти люди до сих пор не могут понять, что благополучное время, в котором они когда-то существовали, кончилось. Гарантированная зарплата, дешевые продукты в широком ассортименте, квартира со всеми удобствами, статус столичного жителя и — уверенность в завтрашнем дне. Все это кануло в Лету.

Я, как и девяносто девять процентов жителей страны, с рождения свыкся с тем, что в магазинах самого широкого ассортимента бывают только вафли и макароны с рыбными консервами. Поэтому привык обходиться без набора для нормальной человеческой жизни. И не особо расстраиваюсь по поводу его пропажи.

И вообще, даже нынешняя ситуация в оголодавшей, дерганной, замершей в ожидании Москве — рай по сравнению с тем, что мы видели в Афгане.

Меня больше всего волнует другое — наступление сучьих времен.

Полгода я работал охранником в непонятном кооперативе, состоявшем из бывших научных сотрудников закрытого НИИ. Чем они занимались, особо не интересовался. Платили хорошо: пятьсот рублей в месяц — ладно.

Накануне августовского «путча» весь кооператив дружно угодил за решетку. Как выяснилось, ребятишки, воспользовавшись старыми связями в родном институте, долго и не без прибыли приторговывали редкоземельными металлами. Впрочем, этого им было мало, и доценты сбывали заинтересованным лицам научные разработки. Те, что были не востребованы родным государством, но очень ценились на Западе.

Обо всем этом я узнал на допросах комитетского следователя, к которому меня тягали в качестве свидетеля. Но что мог рассказать простой охранник, в чьи обязанности входило сидеть с газовым итальянским пистолетом, только вошедшим в Москве в моду, и резиновой палкой в предбаннике «фирмы»? Ничего.

На вопросы «следака», кого я мог запомнить из постоянных клиентов, обычно отвечал: «В мои обязанности было следить за бегающими глазами и отвисающими полами пиджаков и — не более того».

«Неизбежные исторические процессы» свели на нет работу следователя комитета. А карнавал августа 1991-го года, коему я оказался свидетелем, спас от суда и тюрьмы «мучеников кооперативного движения». Перед КГБ встала уже совершенно другая задача: самому уцелеть в этой передряге.

А я, чтобы хоть как-то поддержать штаны, устроился торговать китайскими пуховиками в Лужниках. Пуховики пользовались спросом, и жизнь вроде бы стабилизировалась.

На барахолке меня и повстречал бывший однокурсник Витька Гусятинский. Он, москвич, в отличие от меня благополучно закончил универ и теперь имел собственное дело. Вечером того же дня мы раздавили с ним бутылку «Наполеона», и Витька предложил работать у него.

Если заняться подробным описанием профиля нашей работы, то придется помучиться. А без подробностей — мы занимаемся посреднической деятельностью. Посредствуем продаже всего, что производилось, производится и даже будет производиться на необъятных просторах нашей Родины (на дурака не нужен нож). И таким образом добываем себе средства на жизнь.

Например, в прошлом месяце толкнули армянам, разгребающим завалы в Ленинакане, кран КАТО из строительной организации, развалившейся на кучу сомнительных кооперативов. Перед этим нашли покупателя из Иваново для партии хлопка из солнечного Таджикистана. Сейчас же, в преддверии Нового года, срочно выходим на производителей шампанского из Нижнего Новгорода. К празднику оно станет дефицитом, цены взлетят, и мы поимеем на этом хорошие бабки.

Работа суетливая и по-своему рисковая. Можно напороться на рэкет или быть кинутыми своими же партнерами. Поэтому, узнав о моем «афганском» прошлом, Витька и взял меня к себе в бизнес — на случай возможных «наездов». И хотя я его честно предупредил, что в откровенный криминал лезть никогда не буду, он где-то на «черном рынке» приобрел пару «пээмов» и попросил научить его стрелять.

Я кручусь в этом бизнесе всего пару месяцев, и пока он меня устраивает. Все веселей, чем торговать на подхвате у барыг. Опять же — деньги нормальные завелись. Прибарахлился, снял хату, завел постоянную девочку... Лучше бы ее не заводил.

В комнате синим туманом повис табачный дым. После свежего морозного воздуха прогорклость курева еще сильнее шибает в нос.

Я бросаюсь в сторону балконной двери, чтобы выпустить на природу результаты жизнедеятельности цивилизованного человека. И вдруг обнаруживаю Серегу, как ни в чем не бывало, сидящего на стуле,.

— Где ты лазишь? — его недовольный и, что самое главное, трезвый вид (уже выспался, гад!) приводит меня в бешенство.

— Слушай, браток, разговаривай повежливее! Из-за тебя я с Наташкой поругался. Будешь возникать — к Людке отправлю. Под теплый бочок!

Серега сникает. Люда, может, и пустит его под свой теплый бочок, но предварительно проведет такую воспитательную беседу, ишаком педальным себя почувствуешь. Поэтому Серега решает идти на попятный.

Жена моего друга работает секретаршей в полубандитском кооперативе по ремонту автомобилей. Публика там трудится не слишком галантная. Людмила — фактура достаточно приметная, поэтому, чтобы отбиваться от кобелирующих личностей, выработала определенный кодекс поведения с мужским полом. Во время семейных кризисов она этими знаниями и опытом делится со своими благоверным.

...Тем более, что главный повод всегда присутствует: Серега учится на вечернем в политехе и работает в завалящем телеателье. Людкина зарплата на несколько порядков бьет мужнину, что и является основным поводом для претензий.

Глядя на перемежающиеся райские взлеты и адские падения Серегиной семейной жизни, я усиленно стараюсь избежать подобной участи женатика, несмотря на Наташкины тонкие намеки на толстые обстоятельства. На это не стоит идти даже ценой потерянных блаженных часов у телевизора под запах ужина, шуршание газеты и мягкости благородной, освященной обществом и государством супружеской постели.

— Водка осталась? — спрашивает меня Серый миролюбиво — уж больно ему не хочется идти домой под громы и молнии.

Я отправляюсь на кухню и достаю из холодильника початую бутылку, оставшуюся у меня еще с прошлого визита Сергея. Он заметно оживляется. Чувствую, что и мне нужно взбодриться.

После первых пятидесяти граммов откидываемся на спинки своих стульев, закуриваем. Замечаю, что Сергей хочет меня о чем-то спросить, но как будто не решается. Странно, раньше за ним подобной робости не замечал...

— Ты чего жмешься?

— Видишь ли... — он решительным жестом гасит окурок в пепельнице, сделанной из хвостовой части 82-мм мины, что подарил мне экс — майор артиллерии, он же — бывший сосед по коммуналке, — Интересная ситуация на днях приключилась. Неделю назад моя Люда поехала к сестре в Ленинград и встретила там своего шефа...

Серега скрипнул зубами:

— Хоть бы не говорила, дура!

Я толкнул его в плечо:

— Не зацикливайся...

— Ну и отправились они в кабак. А там какая-то уголовная шобла на путанку местную наехала. Людкин босс, хотя сам из этого мира вышел, решил в джентльмена поиграть. Само собой, перед ней. А она-то, сука!!!

— Слушай, может, не надо? — остановил я Сергея, — Чего ты себе душу рвешь — не на исповеди, а я не поп.

— Да я о другом хотел сказать... Не в Людке дело! В Общем, Саня — так босса ее зовут, пушку из кармана вытащил, кодлу разогнал. Ну и сам, естественно, ноги сделал, от ментов подальше. В тачку с Людкой вскочил, смотрит: подруга эта, путанка, совсем молодая еще девчонка, тоже из ресторана выбегает. Тоже, значит, хочет сдуться. А на улице — ни машины!...В общем, взял он ее в свою «тачку»...

— »Шестерочка», наверное, цвета «металлик».

— Не, «мокрый асфальт»... Да не в этом дело! — Сергей протянул руку к бутылке, налил еще по — пятьдесят грамм, пошарил взглядом по столу в поисках закуски.

Нашел кусок хлеба, по-братски разделил его на двоих, чокнулся, выпил и продолжил:

— Отвезли они ее домой. Девчонка на Васильевском острове живет. С матерью. Поздно было, мать спала, девчонка пригласила их к себе в комнату, чаю поставила...

— Неужто групповуху организовала?! — свистнул я.

— Андрей, откуда в тебе столько цинизма? — поморщился Серый. — Смотрю на тебя и удивляюсь...

— Ладно, извини. Значит, не организовала. Значит, Пастернака читать наизусть начала:

«Зал утих, я вышел на подмостки,

Прислоняясь к дверному косяку...»

Кстати, ты давно «косяками» не баловался?

— Заткнись и слушай.

— Понял.

— ...В общем, Андрюха, дальше получилось, как в дешевой мелодраме «Интердевочка»: шок прошел, девка в истерику. Сопли, слезы, слюни. Начала про свою горемычную жизнь рассказывать. Отец год назад в автомобильной катастрофе погиб, мать с горя слегла. Полгода была в больнице. Чтобы себя и мать прокормить, девчонка эта, ее, кстати, Аллой зовут, институт бросила, работать пошла.

Неделю назад ее кооператив, в котором эти дурацкие «варенки» шили, накрылся медным тазом. А жрать-то надо... Поголодала, начиталась и наслушалась баек про роскошную жизнь путан и пошла на панель. В этот самый кабак, значит. Первый раз, в первый класс. Ты знаешь, чужаков в этом деле не любят...

— Откуда мне знать, я же не сутенер...

— ...вот на нее «крыша» и наехала — не обращая внимания на реплику, закончил Сергей.

Я внимательно слушал его, хотя совсем не понимал, какого черта он мне все это рассказывает. Подобными сентиментальными историями были забиты все бульварные газеты нашего дурацкого переходного периода начала 90-х годов. Страна и мы катились в какую-то пропасть, рушились привычные связи между людьми. Все прежние ценности, которыми общество жило десятилетиями, валились в тартарары. Я смотрел на Сергея, неистребимого романтика, и не мог понять, чего это он так разволновался от этой типичной истории. Пришел к мысли, что старые дрожжи взыграли.

Спать уже не хотелось, делать было нечего. Поэтому я выдавил из себя заинтересованное:

— А что дальше-то было?

— В общем, — продолжил Сергей, — Саня этот — чувачок несентиментальный, но тоже расчувствовался. Денег этой Алле дал, чтобы больше на панель не выходила и смогла прожить, пока новую нормальную работу не найдет... Людка от этого благородства в оргазм впала. Вот сука!

— Завязывай! — не выдержал я, — Заколебал! Или говори по существу или вообще заканчивай. Мне историю твоих семейных измен слушать неинтересно.

— Да не было измены, не было! — завелся окончательно Сергей, — Мне все это жена рассказала как раз для того, чтобы носом в дерьмо сунуть. Мол, остались еще мужики на свете. И благородные и при деньгах. Она говорит, что ни на секунду бы не сомневалась, чтобы с ним остаться. Только бы позвал!

— Брось волну гнать, — оборвал я Сергея, — Видел твою Людку — хорошая девчонка, не из тех, что хвостом за спиной мужа крутят. А в запале эти дуры еще не то наболтать могут.

На самом деле я так не считал. Просто банально врал, успокаивая своего старого друга. Как раз такая, как Людка, вполне могла наставить мужу рога. А стервозности и жестокого бабьего куражу у нее хватило бы, чтобы потом об этом еще и рассказать своему «суженому — ряженому». Убежден, что все начинается как раз со слов. Сначала женщине мысль об измене пришла в голову, затем она где-то, кому-то это проговорила (если муж — тряпка, то можно и ему), а потом у нее возникнет идея перейти от слов к делу — надо же быть логичной в своих поступках! И кто сказал, что у женщин нет логики? Есть, и порой довольно железная.

— ...Не знаю... — Сергей, не глядя на стол, протянул руку, налил себе одному водки. Выпил, занюхал рукавом, поморщился, — Этот Саня благородно так ее до сестры проводил и — все.

— Так радуйся, чудило!

— Радуйся... — уныло протянул Сергей, — Брошу этот чертов институт — на инженера в наше время только идиот учиться может, подамся в мафию. Возьмут. Я еще не забыл, с какой стороны за автомат нужно браться.

— В киллеры пойдешь? — с любопытством я посмотрел на него, помня, что в Афгане Кондрашов все полтора года был поваром.

— В фигиллеры! Я полтора года в Афгане в «духов» стрелял. Что они мне лично сделали, чем помешали, пока я в этот сраный Афган не попал?! Ничем! Да я знать про них не знал, про эту страну только по телевизору слышал! После этого вся жизнь наперекосяк. Два года, как Афган кончился, а в мирную жизнь войти не могу. В институт поступил, женился — думал, забуду... Хрена!

А эти сволочи, кооператоры, бизнесмены хреновы, пока мы там гнили, кооперативов наоткрывали, видеосалонов с порнухой. Машины меняли, девок портили... Они хозяева жизни, а мы — дерьмо! Тем, кто раньше пришел, легче. Они адаптироваться успели в нормальной стране. А мы эту войну заканчивали, и тут в бардак у себя попали...Ты вот скажи, кто сейчас для меня больший враг?

Я молчал. Что тут скажешь? Тут надо брать пулемет и топать на перекресток — кооперативщиков стрелять. Хотя причем здесь они? Не причем. Крутанулись ребята, вовремя поняли, откуда дует ветер перемен. А если ты этого не сделал: не успел, не захотел или не смог — это уже твои проблемы.

— Ладно, давай спать ложиться, — выдавил я из себя.

— Не, ты погоди, — остановил меня Сергей.

Я недовольно поморщился: главное сказано, сказанное общеизвестно, обсуждению не подлежит, а посему заседание закрывается.

— Дело-то вообще не во мне и не в Людке, — торопливо продолжил мой друг, — Ты ведь в N — ской мотострелковой дивизии служил?

— Ну.

— »Вэ-че» номер...

— Ну.

— Ты еще «и-го-го» скажи!

— Не дразнись, а то в ухо получишь.

— Не, ты слушай внимательно, — Серый выдержал эффектную паузу (не будущий инженер, а Евгений Петросян, мастер разговорного жанра!), — Подожди — ка...

Серега быстренько разлил оставшуюся водку и стал рыскать глазами по столу в поисках закуски.

— Больше ничего нет, — остановил я его поисковые действия.

— Ладно, рукавом... Так вот, Людмила сказала, что перед уходом от Аллы она обратила внимание на небольшое фото пацана в военной форме — оно под стеклом в шкафу торчало. Поинтересовалась, кто такой... Оказалось, что Алла переписывалась с этим парнем. Ну, знаешь, «Комсомольская правда» рубрику такую вела — «Дружба по переписке» или что-то в этом роде...

Начали они это дело еще до службы пацана в армии, потом, когда его призвали — еще месяца три. Затем он ни с того ни с сего прекратил переписку. Алла совсем недавно решила отправить ему письмо по домашнему адресу. Ответила мать этого солдата, фамилия его Варегов, и сообщила, что он погиб в Афганистане. Назвала в письме номер полевой почты. Людка на всякий случай его записала — решила у меня узнать, может пересекались где... А я вспомнил, что это твой...

Я молчал.

В голове отбойным молотком стучала фамилия: «Варегов, Варегов...»

Я вспомнил его сразу же, как только Серый назвал эту фамилию. Вспомнил, но даже сейчас в глубине души не хотел верить, что Земля круглая до такой степени. Вот тебе еще один рикошет...

— Андрюха, ты его знал? — голос моего друга донесся до меня, как из другого мира.

Я вытащил из пачки последнюю сигарету и подошел к окну.

На улице давно погасли фонари. Лишь только свет моего окна рассеивал мглу, освещая падающие за ним хлопья снега. Через дорогу светились красным занавески еще одного полуночника.

— Андрей... — позвал из глубины комнаты Серега, — Оставишь...

— Блок «Стюардессы» на холодильнике.

Сергей молча встал и прошел на кухню. Остался курить там: в таких случаях мы становимся не в меру чуткими и внимательными.

Вадим Варегов. Я не знал о нем практически ничего. Кроме того, что нас навсегда связало Красное ущелье. Но он не смог оттуда выбраться, а я сумел. Сумел ли?...

Дальше
Место для рекламы