Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть первая

«Юнга, стоять смирно!»

В сентябрьский день 192... года Виктор Лесков получил от командира блокшива{1} приказ доставить на почту заказной пакет и вернуться на корабль за час до обеда, то есть в одиннадцать ноль-ноль.

Виктор Лесков не впервой получал такие задания и справлялся с ними неплохо: ведь ему шёл десятый год, он носил военно-морскую форму, числился в бригаде заграждения и траления, и его называли юнгой, хотя он был только воспитанником команды старого блокшива.

Итак, юнга сдал толстый пакет сердитой почтовой барышне и спрятал квитанцию за ленточку бескозырки.

До обеда оставалось два часа. Можно было прогуляться по Кронштадту.

Прежде всего он посмотрел витрины магазинов; здесь не было ничего любопытного. Зато в дощатой мастерской яхт-клуба на берегу канала нашлась интересная новость: моряки — члены яхт-клуба начали ремонтировать чудесную яхточку, только что приведённую из Ленинграда и вытащенную на берег. Виктор помог перетаскивать листы фанеры, получил в награду три медных гвоздика с фигурными шляпками и отправился дальше.

Возле сумрачного кирпичного здания Арсенала, где хранилось старинное оружие, стояла бронзовая мортира. Виктор уселся на мортиру верхом, вообразил себя на палубе корсарского судна и спел победную песню, написанную его другом — минёром комсомольцем Баклановым.

Песня начиналась так:

Да здравствует Виктор, гроза морей,
Корсар на фрегате «Сто чертей»!

А кончалась так:

Да здравствует Виктор, отважный юнга!
Салют, виват, пш-пш, ура!

В парке юнга отдал честь Петру Первому, который с обнажённым мечом стоял на страже Кронштадта. Казалось, что бронзовый Пётр вот-вот ступит вперёд и сойдёт с пьедестала. Когда в Кронштадте хотели сказать: «Это будет не скоро, этого придётся подождать», то ограничивались словами: «Жди, когда Пётр переступит». Виктор спросил у бронзового великана: «А когда ты переступишь?» — и, конечно, не получил ответа.

Он заглянул в ствол полуденной сигнальной пушки, вырезал на самом толстом дереве «В. Л.», а затем, незаметно для самого себя и для вахтенного у ворот, очутился на Усть-Рогатке. Так назывался широкий мол, место стоянки кораблей. Тут-то он и понял, что до сих пор тратил время на детские забавы.

Что творилось на стенке{2} военной гавани, возле подводных лодок, миноносцев и линкоров!{3} Скрипели корабельные сходни, гремели цепи лебёдок, кто-то командовал, кто-то приказывал, а краснофлотцы отвечали: «Есть, есть, есть!»

В затылок друг другу, фырча и рявкая от нетерпения, стояли машины, нагруженные мешками с сахаром, мукой и солью, ящиками с макаронами, консервами, яйцами, папиросами и конфетами, бочками с маслом, капустой и огурцами. На бочках, ящиках и мешках сидели краснофлотцы, стучали кулаками в кабины шофёров, как в барабаны, и кричали: «Давай к сходням! К сходням давай-подавай!» Шофёры, торопя друг друга, нажимали кнопки гудков. Словом, было очень весело, очень шумно, и юнга почувствовал себя как рыба в воде.

Он бросился в самую гущу машин и подвод, мелькая то здесь, то там, благополучно добрался до стоянки линейных кораблей и при этом ни разу не ступил на широкий деревянный тротуар, с помощью которого можно было достигнуть цели в два раза быстрее.

— Ну конечно, — сказал молодой командир, наблюдая за юнгой с мостика маленького, почти игрушечного судёнышка «Змей», — конечно, тротуар для него — это проза, а вот попасть под грузовик — это поэзия.

— Развлекается, товарищ командир, — ответил краснофлотец, стоявший на палубе, под мостиком.

Из трёх линкоров, похожих друг на друга, как родные братья, грузился один — «Грозный», но и этого было достаточно, чтобы у юнги захватило дыхание.

Линкор — вот это корабль! Он окинул взглядом стальной гигант с его орудийными башнями, трёхэтажным мостиком, высокими-высокими мачтами, широкими-широкими трубами и прошептал: «Это Гулливер!»

Озабоченные краснофлотцы в серых рабочих робах, казавшиеся крошечными лилипутами рядом с этой громадиной, катили по широким сходням бочки, несли ящики, складывали мешки в сетку под погрузочной стрелой, а «Гулливер» поглощал всё это широко открытыми люками и оставался голодным.

— Отстаём, отстаём, братцы! — с досадой проговорил какой-то краснофлотец. — Другие линкоры управились быстрее!

Вахтенный начальник басил в мегафон{4}:

— Не туманить на сходнях! Не толпиться! Порядка, порядка не вижу!

Виктор не мог разглядеть его лица, но было ясно, что вахтенный начальник сердится.

— Отстаём, отстаём! — пропел Виктор и вдруг завопил:

— Ура!

На верхнюю палубу линкора, сверкая трубами, звеня медными тарелками, выбежали музыканты. По узкому железному трапу они забрались на кормовую орудийную башню, расположились между зенитными орудиями; капельмейстер взмахнул руками, будто хотел улететь, и... раз-два-три!.. ящики, бочки и мешки стали гораздо легче, краснофлотцы улыбнулись, вахтенный начальник опустил мегафон, а ноги Виктора сами собой забили чечётку.

Сначала он притопывал, не сходя с места. Бескозырка съехала на затылок круглой стриженой головы, глаза скосились на носки ботинок, а пальцы прищёлкивали: «Хорошо, хорошо, хорошо!» Но всё это недостаточно полно выражало его чувства. Погрузка была как игра. Для весёлой игры съехались сюда автомашины, гремел оркестр, покрикивали краснофлотцы, всё ярче светило солнце, и юнга не мог остаться праздным зрителем.

Виктор нацелился на бочку с маслом, которую катил перед собой молодой серьёзный моряк, свистнул сквозь зубы, нахлобучил бескозырку по самые брови, и не успел краснофлотец сообразить, в чём дело, как на бочке запрыгал, ловко перебирая ногами, юнга — настоящий юнга, в полной краснофлотской форме, с сигнальными флажками в парусиновом чехле на поясе.

— Жизни, жизни больше! — закричали шофёры, обрадовавшись развлечению.

Юнга ударился вприсядку, выбрасывая ноги, будто под ним была гладкая палуба, а не бочка с маслом.

Молодой краснофлотец пришёл в себя.

— Долой с бочки! Геть, скажена душа! — крикнул он.

Юнга, продолжая пляску, ловко на одной ноге повернулся к нему, пронзительно свистнул, высунул язык, закатил глаза, словом, постарался рассмешить шофёров. А дальше получилось вот что. Молодой краснофлотец нагнулся, схватил обломок доски, подложил его под бочку и кинулся к юнге. Виктор слетел с бочки и шмыгнул за причальную чугунную тумбу. Краснофлотец остановился.

— Попадись только! — крикнул он.

Он сердито посмотрел на шофёров и направился к бочке, но сзади раздался смех. Он обернулся.

Юнга забрался на причальную тумбу, деловито расстегнул клапан длинного чехла, висевшего на поясе, выхватил сигнальные флажки и засемафорил так быстро, что тонкий красный флагдук{5} засверкал огнём. Краснофлотцы, приехавшие с грузом, могли прочитать такой семафор{6}: «С-а-л-а-г-а...{7} л-и-п-о-в-ы-й м-о-p-я-к... п-о-й-м-а-й м-е-н-я! К-у, к-у!»

Вот что просигналил Виктор молодому моряку, пока тот, растерявшийся, ошеломлённый, стоял возле бочки. Затем юнга отдал зрителям честь и правой и левой рукой, выкинул несколько коленцев вприсядку, чуть не сорвался с тумбы, но сохранил равновесие и с победоносным видом оглянулся.

Он надеялся на всеобщее одобрение, а увидел нахмуренные лица, услышал сердитый выкрик: «Экий хулиган мальчонка!»

Виктор удивлённо поднял брови и уже хотел спрыгнуть на землю, как вдруг оркестр замолчал и в тишине над гаванью прокатился медный голос:

— Юнга, стоять смирно!

Виктор вздрогнул и застыл. Это к нему был обращён раструб мегафона, это ему вахтенный начальник приказал стоять смирно...

По стенке снова катился неумолимый голос:

— Ближайшему краснофлотцу снять юнгу с тумбы!

Ближайшим оказался тот самый краснофлотец, из-за которого началось всё дело. Он поднёс руку к бескозырке, подбежал к тумбе, обхватил ноги Виктора, будто сжал их железным кольцом, и опустил мальчика на землю.

— Отобрать у юнги сигнальные флажки! — загремел мегафон.

— Есть отобрать у юнги сигнальные флажки! — как эхо повторил краснофлотец.

— Не надо! — прошептал мальчик, прижимаясь спиной к тумбе. — Это мне подарили... Не надо!..

К нему приблизилось загорелое худощавое лицо с чёрными, густыми, сросшимися бровями, на него в упор глянули гневные глаза, а сильные руки без труда выдернули древки флажков из его рук.

— Флажки сюда! Юнга, прочь со стенки! Доложи командиру о своём проступке, — в последний раз послышался жестокий медный голос.

Вот и всё...

Снова заиграл оркестр. Корабль ещё быстрее стал глотать ящики, бочки и мешки. Все занялись погрузкой, и уже никому не было дела до юнги, который мчался по обочине Усть-Рогатки, стараясь быть как можно незаметнее.

Когда линкоры остались далеко позади, юнга наконец нашёл убежище. Это был высокий гранитный постамент старого погрузочного крана, сохранившегося на Усть-Рогатке ещё со времён парусного флота. Виктор шмыгнул за постамент, обессиленный опустился на землю в тени и... Разве юнги в полном краснофлотском обмундировании, с ленточкой, на которой отпечатано золотом «Бригада заграждения и траления», — разве юнги плачут?

Конечно, как правило, они не поддаются этой слабости, и Виктор пытался выйти из испытания с честью. Он не ревел. Он закусил нижнюю губу, но лицо его было мокро, и он судорожно стиснул чехол из-под дорогих красных флажков.

Даже старый погрузочный кран, видевший на своём веку немало печальных происшествий, огорчённо покачал железной цепью с тяжёлым ржавым гаком{8}.

«Скрип-скрип! Я понимаю тебя, малыш,- сказал кран. — Остаться без красных флажков очень, скрип-скрип, неприятно. Недолго, недолго покрасовался ты на флоте с флажками: ведь так недавно получил ты их за успехи в сигнальном деле... Помнишь, что при этом сказал командир блокшива? Помнишь, как радовалась команда, когда ты на собрании просемафорил с трибуны: «Спасибо, спасибо!» А что теперь? Плохо, Виктор! Пустой чехол из-под флажков похож на серую грязную кишку. Сразу видно, что флажки отобрал вахтенный начальник «Грозного». Уж лучше спрячь чехол в карман. Лучше спрячь его...»

Мальчик оглянулся. Солнечный день показался тусклым, точно все туманы Балтики собрались над гаванью, видимость стала нулевой — как говорят моряки, когда из-за тумана ничего не видно, — и нельзя было ждать от жизни ничего хорошего.

Юнга встал, вытер глаза и побрёл по самому краешку стенки. За воротами Усть-Рогатки его след потерялся надолго.

Только к вечеру, голодный, усталый, с пыльными ботинками и грязными щеками, юнга Виктор Лесков появился у ворот Пароходного завода.

«Наконец вы явились на корабль, Лесков»

Виктор миновал чугунные заводские ворота, медленно-медленно прошёл вдоль канала с его задумчивой чёрной водой и, едва волоча ноги, свернул к стенке военной гавани.

Увидев свой корабль, он насупился, уставился в землю и едва не повернул назад, но колебания продолжались недолго. Он нетерпеливо дёрнул плечом и почти побежал к сходням, решившись на всё, даже на встречу со старым командиром блокшива Фёдором Степановичем Левшиным.

Виктор жил на блокшиве, а этот блокшив был странным кораблём. Недаром население гавани в шутку называло его «индийской гробницей». От современных кораблей он отличался тем, что над его палубой громоздилось чересчур много неуклюжих надстроек и мостиков, а также тем, что он был выкрашен в чёрный цвет. Всё это придавало ему мрачный вид. Впрочем, старое судно и не имело никаких оснований для веселья.

Когда-то это был сильный броненосец{9}, о котором говорилось в каждом военно-морском справочнике. Он гордился толстой бронёй, хорошим ходом и бравой командой. Немало плаваний было записано в его вахтенном журнале. Ни одни манёвры не обходились без его участия. Но военные корабли стареют гораздо быстрее, чем деревянные парусники.

Сначала новые корабли обогнали его по толщине брони и калибру орудий, затем оказалось, что старик не может ходить в одной колонне с новыми судами. Моряки, говоря о броненосце, начали добавлять: «Эта древняя калоша, эта черепаха».

Никто не удивился, когда штаб решил разоружить его и отправить на корабельное кладбище, где в ожидании разборки доживают век устаревшие корабли, где греются на солнце важные старые крысы и никогда не отбиваются склянки...{10}

— Отдайте это судно нам, — сказали люди из бригады заграждения и траления. — Его просторные трюмы и палубы мы превратим в минные склады. Здесь будут храниться мины; отсюда их будут получать заградители, когда понадобится ставить минные заграждения. Сюда будут возвращать мины тральщики после учебного протравливания проходов в минных полях. Здесь будут жить хозяева мин — опытные и бесстрашные минёры.

Так бывший броненосец остался служить флоту, хотя и потерял навсегда право покидать гавань; лишённый машин и орудий, он получил название «блокшив» и стал на якорь в сторонке от боевых кораблей. Потянулись годы. Самые памятливые служители балтийских маяков не могли бы припомнить, когда в последний раз они видели это судно на плаву, и уже давно не раскрывался его исторический формуляр, куда командир собственной рукой записывает важнейшие боевые события. Казалось, что дни и ночи тоскует по своей былой удали грозный чёрный корабль, так как, несмотря ни на что, блокшив всё-таки был грозным кораблём.

Мальчик относился к нему с уважением и даже ни разу не назвал «индийской гробницей». Он любил блокшив — эту путаницу трюмов, палуб, кают, ходов, переходов, трапов{11} и шахт{12}, наполненных тишиной и запахом старого железа.

Расснащённый броненосец на этот раз встретил Виктора презрительным взглядом маленьких иллюминаторов, глубоко врезанных в броню. Мальчик с тяжёлым сердцем ступил на борт блокшива.

Вахтенным стоял минёр Пустовойтов. Он прислонился к рубке{13} и внимательно глядел на небо. Пустовойтов — ласковый, смешной дядя Толя, который ещё сегодня утром, улыбаясь мальчику, так забавно двигал чёрными усами-клешнями,- сейчас, увидев юнгу, сделал равнодушное лицо и лениво проговорил:

— Наконец вы явились на корабль, Лесков. Соблаговолите подняться на мостик, где вас ждут очередные развлечения.

Виктор быстро оглянулся, покраснел и осторожно взял Пустовойтова за рукав.

— Не прикасаться к вахтенному! — холодно проговорил Пустовойтов, отодвигая мальчика. — Марш на мостик!

Всё это не обещало ничего хорошего. Юнга, опустив голову, подошёл к трапу. Минёр проводил его удивлённым взглядом. Странно! На форменном поясе юнги, как обычно, висел застёгнутый на две медные пуговички длинный чехол, в котором, по-видимому, лежали флажки.

Раньше по широкому трапу, ведущему на мостик, Виктор взлетал пробкой. Теперь ступеньки сделались такими высокими, а трап таким крутым, что пришлось не раз остановиться для того, чтобы набрать полную грудь воздуха, вытереть пот с лица и передвинуть чехол за спину. На мостике Виктор увидел Фёдора Степановича Левшина. Рядом с ним стоял сигнальщик. Старый командир блокшива что-то рассматривал в гавани, держась обеими руками за поручни, будто испытывал их прочность. Он услышал шаги мальчика, но не обернулся.

Виктор стал руки по швам, подождал и едва слышно доложил:

— Юнга Лесков с берега явился...

— Пришёл, юнга? — откликнулся старик, продолжая рассматривать что-то за бортом блокшива. — Хорошо... Я уже думал, что ты забыл дорогу к своему кораблю.

Фёдор Степанович помолчал и добавил, медленно повернувшись к мальчику:

— Ты имеешь что-нибудь сказать? Я слушаю, юнга Виктор Лесков.

Он сделал ударение на слове юнга, и это тоже не сулило ничего доброго.

Виктор понурился, и чем дольше длилось молчание, чем дольше командир смотрел на мальчика, тем краснее становились его уши. Виктору казалось, что Фёдор Степанович смотрит на его чехол, и ему стало душно, страшно. Разве он мог предвидеть, что две палочки, вырезанные им в парке и положенные в чехол вместо флажков, могут вдруг сделаться такими тяжёлыми?.. Две палочки — а такие тяжёлые!..

— Я вижу чехол на поясе, — прервал молчание командир, и его морщинистые, гладко выбритые щёки начали темнеть, что обычно означало приближение вспышки гнева. — Расстегни его... Достань флажки... Так... Подай эту гадость сюда!

Виктор протянул командиру две палочки, вырезанные в парке. Щёки старика стали совсем тёмными, глаза под белыми бровями блеснули. Он с отвращением швырнул палочки за борт, сгорбился, направился к трапу и через плечо бросил Виктору:

— Следовать за мной!

— Эх, Витька, натворил делов! — шепнул сигнальщик, когда мальчик проходил мимо него. — Ох, и пойдёт же из вас дым, юнга Лесков, будьте уверены. Никакой трубы не хватит...

Командир блокшива Фёдор Степанович Левшин занимал самую большую каюту на корабле. Линолеум, покрывавший железную палубу, отражал предметы, как зеркало. Лучи вечернего солнца, проникавшие через иллюминаторы, не встречали на своём пути ни одной пылинки, а толстый мохнатый мат{14} из смолёного троса, лежавший у входа, наполнял каюту весёлым запахом соснового леса.

Письменный шведский стол, за которым читал и писал старик, другой стол — простой сосновый, на котором Фёдор Степанович строил модели кораблей, железный гардероб, деревянный шкаф для книг и различных чудес, жёлтый, запечатанный сургучной печатью несгораемый ящик для судовых документов и денег, — как хорошо знал всё это Виктор, сколько вечеров провёл он здесь, и какие это хорошие были вечера, особенно зимой...

Бывало так. Вечер. За бортом шумит непогода, воет метель, заметая снегом зимующие корабли, в грелках звонко пощёлкивает пар, в гавани бьют склянки, а старик всё не выпускает из морщинистых жёстких рук напильник или резец, и на столе рождается новый корабль.

Каждый корабль, построенный Фёдором Степановичем, был точно такой же, как настоящий корабль, да, точно такой же, но только в сотни и тысячи раз меньше. В сотни и тысячи раз меньше были на этом корабле шлюпки, орудия, якоря, кнехты{15}... но всё это казалось настоящим. На флоте не было моделиста лучше Фёдора Степановича Левшина, и Виктор часами любовался его работой, слушая рассказы о мореплавателях и о гражданской войне.

Левшин позволял Виктору задать два-три вопроса и — о счастье! — пристроить на палубе новой модели какую-нибудь нехитрую деталь, что давало Виктору право говорить: «Мы с товарищем командиром вот какую модель строим, чудо науки и техники, для самого лучшего музея! Вот!»

Закончив очередной корабль, Фёдор Степанович ставил его в крепкий ореховый ящик, обкладывал сосновыми чурочками, чтобы драгоценная модель не пострадала в пути, заполнял пустоты паклей, приколачивал крышку ящика длинными тонкими гвоздями и писал на ней химическим карандашом: «Москва. Музей...» Затем начиналась постройка нового корабля — броненосца «Потёмкина», «Варяга», «Авроры»...

Много замечательных историй услышал в этой каюте Виктор от старого командира: о выстреле «Авроры», о гражданской войне, о бронепоезде «Коммунар», которым командовал Фёдор Степанович, и о своём погибшем отце, который служил на этом же бронепоезде.

Часто старик уводил своего слушателя в далёкое прошлое. Он вешал на переборку карту полушарий и показывал, как плыли знаменитые русские путешественники Беринг, Лаптевы, Седов, Миклухо-Маклай, где сражались боевые русские адмиралы Ушаков, Нахимов...

Виктор был привезён на блокшив как раз в то время, когда Фёдор Степанович задумал писать историю Кронштадта. Раз в месяц старый командир ездил в Ленинград, рылся в библиотеках и привозил старинные книги в жёлтых кожаных переплётах. От него первого Виктор узнал, что Кронштадт — единственный город в мире, где улицы вымощены чугуном, что первый ледокол был построен в Кронштадте, что камни кронштадтских доков{16} и портовых сооружений скреплены цементом, который, как говорят, замешан на яичном белке и поэтому крепче железа. Словом, командир знал множество занимательных вещей.

В те вечера часы летели быстро, как секунды-коротышки, а теперь секунды потянулись длинные, как целые вахты, и страшно было встретиться с суровым взглядом старого командира.

Молчание длилось долго. Юнге показалось, что командир забыл о нём.

Наконец Фёдор Степанович сказал:

— Я недоволен тобой, Виктор. Сегодня ты совершил крупные проступки. Надо объяснить тебе, в чём заключается твоя вина. Если ты любишь флот, ты поймёшь меня. Поймёшь и постараешься запомнить мои слова. Да?

Мальчик кивнул головой.

Фёдор Степанович пожал плечами и сказал:

— Не слышу ответа.

— Есть! — прошептал Виктор.

Старик заложил руки за спину, прошёлся по каюте.

«Есть... зарубить в памяти!»

- Вспомни, юнга Лесков, — начал старик, — говорил ли я тебе, что корабль начинает бой с погрузки, что о слаженности службы мы судим по тому, как грузится судно?

— Да, говорили...

— С погрузки начинается поход корабля. В погрузке каждая секунда стоит в тысячу раз дороже, чем час во время стоянки. Понятно? Надо научиться грузиться так быстро, как это только возможно, чтобы в случае нужды поскорее выйти навстречу врагу. И тот, кто мешает погрузке, тот мешает боевой службе, мешает учёбе корабля. Помогать погрузке — похвально, мешать ей — преступно. Заруби это в своей памяти. Что же ты молчишь? Подними голову и отвечай по-военному.

— Есть... зарубить в памяти!

— Раз! Второй твой проступок, и тоже очень серьёзный, заключается в том, что ты недостойно употребил своё первое оружие — сигнальные флажки. С радостью готовила команда блокшива этот подарок Виктору Лескову — сыну своего покойного друга. Ясеневые палочки для древков и тонкий красный флагдук для полотнищ мы раздобыли тайком от тебя. Ночью, когда ты лёг спать в своей каюте, я обточил, отполировал палочки. Костин скроил и подрубил флагдук, а Пустовойтов смастерил чехол. Мы думали, мы надеялись: может быть, этими флажками Виктор, наш воспитанник, передаст какой-нибудь важный сигнал, предотвратит беду, окажет услугу флоту. А Виктор при всём флоте просемафорил молодому краснофлотцу обидные слова, оскорбил человека, показал, что он не уважает своё оружие. Знай, что если бы флажки не отобрал вахтенный начальник линкора, то это сделал бы я. Да! Не для забавы, не для шалостей, а для службы народу мы получили оружие. Ты понял?

— Есть, — хриплым голосом ответил юнга.

Старик резким движением открыл и вновь захлопнул иллюминатор.

— Ты оскорбил, обидел молодого краснофлотца. А ты знаешь, как нелегко новому человеку на военном корабле? Корабельная жизнь — суровая. Корабль хмурится на новичка. Ходи по кораблю с опаской, сторонись незнакомых механизмов, привыкай к вечному шуму вентиляторов, запоминай сотни правил поведения... А качка выматывает душу, ветер продувает насквозь, руки стынут в холодной воде во время уборки, тревоги будят ночью, срывают с места, и надо сломя голову мчаться к своему заведованию{17} по боевому расписанию... Каждый год морские силы получают хорошее пополнение, — продолжал Левшин. — Лучших своих сыновей даёт нам страна, и флот любит молодёжь. Старослужащие знакомят младших братьев с кораблём и механизмами, стараются облегчить их учёбу. Они дружат с молодёжью, а дружба — это победа! И вдруг, извольте видеть, откуда-то выскакивает юнга и докладывает всему флоту, что молодой краснофлотец, честно выполняющий свою работу, — это салага, липовый моряк... Стыдно, юнга!

Фёдор Степанович, как видно, знал всё, до мельчайших подробностей, а он-то, Виктор, думал обмануть его какими-то палочками! Юнге хотелось провалиться сквозь палубу.

Юнге хотелось провалиться сквозь палубу.

— Вспомни, сколько было с тобой возни, когда я зимой привёз тебя на корабль. Разве ты сразу освоился с судовой жизнью? Нет! Помнишь, как ты прищемил люком палец и заревел на всю гавань, точно паровая сирена? Смеялся над тобой тогда кто-нибудь?

— Нет... Никто не смеялся...

Старик заглянул в глаза Виктору и спросил строго:

— Зачем ты положил в чехол фальшивые палочки? Хотел обмануть меня, всю команду, скрыть свой проступок?

Фёдор Степанович снова зашагал по каюте, снова потянулись длинные-длинные секунды.

— Долой ложь! — вдруг быстро проговорил старый командир.- Понимаешь? Долой её, всё равно какая она — маленькая или большая. Там, где есть маленькая течь, жди большой течи. Там, где прижилась маленькая ложь, там жди большого обмана. Юнга Лесков совершил проступок. Что должен был сделать юнга? Немедленно явиться на корабль, выполнить приказ вахтенного начальника линкора «Грозный», доложить по команде о своём проступке, быстрее загладить вину и получить обратно флажки. Вместо этого он целый день бродит неизвестно где, а явившись домой, держит язык за зубами, помалкивает, щеголяет негодными палочками вместо флажков... Ты, член корабельной семьи, хотел скрыть от нас свой проступок. Это позорно, постыдно! Понимаешь меня?

— Да,- едва шевеля губами, сказал Виктор.

Фёдор Степанович положил руку на его голову:

— Твой отец всегда говорил правду, он никогда не лгал, не кривил душой.

— И я только один раз... Я больше не буду... Я... — беззвучно повторял юнга, подняв на старика глаза, полные слёз.

Фёдор Степанович взял руку мальчика в свою жёсткую ладонь.

— Слушай команду! — сказал он. — Завтра утром явись на линкор, разыщи молодого краснофлотца, попроси у него прощения. Вместе с ним пойди к вахтенному начальнику Скубину, так как это он сегодня нёс вахту, доложись ему, выслушай наставление и попроси флажки. Всё запомнил?

— Есть!

— Ну, коли есть, так слава и честь. Вернись к нам с флажками, сделайся лучше, а пока носи пустой чехол на поясном ремне. Пускай он напоминает тебе всё, о чём мы говорили, всё, что ты мне обещал. Теперь шагом марш! Пойди в ванную, умойся получше, почисть платье и ботинки, доложи Костину-коку{18}, что все вопросы решены, поужинай. Ночуй сегодня на береговой квартире — это ближе к Усть-Рогатке.

Виктор хотел что-то сказать, но не нашёл ни слова. Он снял бескозырку, достал из-за ленточки квитанцию, полученную на почте, и протянул её Фёдору Степановичу.

— Ты должен был доставить квитанцию ещё до обеда. Приказ выполнен с опозданием. Как только ты достанешь флажки, тебе придётся отсидеть пять суток без берега.

Это была «последняя туча рассеянной бури».

— Есть пять суток без берега! — громко ответил Виктор, отдал честь, повернулся и вышел.

Командир блокшива подошёл к столу и задумчиво посмотрел на фотографическую карточку в чёрной рамке. На этой карточке Павел Лесков, отец Виктора, опоясанный пулемётными лентами, стоял рядом с другим моряком такого же воинственного вида, а над ними, на бутафорском картонном дереве, висел спасательный круг с надписью «Дружба до гроба».

Старик был опечален. Впервые Фёдору Степановичу пришлось говорить так строго с сыном своего покойного друга.

«Чёрная икра»

Сначала в ванную, а потом гоп-гоп по коридору в камбуз{19}. Дяди Ионы нет в камбузе; ярко начищенные медные кастрюли скучают на полках. Может быть, Костин-кок отдыхает в кают-компании? Нет, пусто и в кают-компании, слишком просторной для маленькой команды блокшива. На верхнюю палубу бегом! Пустовойтов, увидев Виктора, смешно сдвигает усы и подмигивает ему: ага, теперь неприкосновенный вахтенный не прочь расспросить юнгу, чем кончилась встреча с командиром! Потерпи, потерпи, дядя Толя: во-первых, юнга сердит на тебя, а во-вторых, он так голоден, что пояс на нём стал совсем свободным.

Дальше, дальше! Мелькают ступеньки одного наклонного трапа, другого, и вот Виктор уже в низах корабля, на площадке, освещённой крохотной электрической лампочкой. Здесь всё наполнено знобящей прохладой, которая сразу охватывает человека; здесь так тихо, что надо ходить на цыпочках, и здесь так много тайн, что надо прикусить язык и пошире открыть глаза.

Железная дверь, выходящая на площадку, открыта. Виктор становится на высокий порог — комингс — и смотрит с жадностью: это редкое для него зрелище. Минёры не любят, чтобы Виктор околачивался внизу, и, уж само собой разумеется, переступать через комингс ему решительно запрещено.

Дверь ведёт в погреб. Он похож на горизонтальную щель — широкий и низкий. Две лампочки, забранные густыми проволочными сетками, дают так мало света, что задней переборки{20} не видно и можно подумать, что погреб уходит в бесконечность. Это очень странно, таинственно. Что кроется в темноте? Может быть, самое интересное? Но и с комингса юнга видит немало. В погребе правильными рядами лежат чёрные большие шары — мины заграждения. В слабом свете забронированных лампочек шары кажутся головами великанов, стоящих плечом к плечу, как на параде. Так кажется Виктору, а вот минёры относятся к делу проще и называют мины «чёрной икрой».

Каждая мина- «икринка» весит несколько пудов.

Если бы пришла война, минёры, погрузив «чёрную икру» на борт минных заградителей и прикрывшись ночной темнотой, отправились бы со своим страшным грузом в море. Они сбросили бы «чёрную икру» в заданных местах на морских дорогах, и мины, покачиваясь под водой на тонких стальных минрепах{21}, стали бы ждать непрошеных гостей. Минное заграждение — грозное препятствие для вражеских судов. Недаром Виктор гордится тем, что принадлежит к бригаде заграждения и траления.

Комендоры{22} и торпедисты бьют в упор. Минёры врага не видят. Их дело поставить мины, а уж мина должна дождаться непрошеных гостей, если они пожалуют в наши моря, и побеседовать с ними начистоту. Разговор получится короткий и будет последним для врага. Страшный грохот прокатится над волной, столб воды встанет над морем, со свистом пролетят осколки мины и куски развороченного корабельного борта. Ляжет набок смертельно раненный вражеский корабль, перевернётся — и пошёл, пошёл всей своей громадой в рыбье царство...

Брр! Виктора пробрал холодок.

Пока всё было мирно. Между рядами мин, о чём-то переговариваясь, ходили краснофлотцы — Трофимов, мечтавший изобрести такую мину, чтобы врагам некуда было податься, Бакланов, умевший писать стихи о пиратах и корсарах, и несколько других минёров. Здесь же был и самый толстый человек на блокшиве — любитель минного дела, знаменитый повар Иона Осипович Костин. Он стоял между чёрными шарами задумчивый и, кажется, на этот раз меньше всего интересовался делами погреба.

— Мне всё-таки думается, что номер двести сорок три прихварывает, — сказал озабоченно Трофимов, поглаживая мину. — Во всяком случае, нужно ещё раз проверить...

Виктор слыхал, что иногда та или другая мина начинает капризничать, у неё поднимается температура, и тогда больную срочно списывают с блокшива, куда-то отправляют, должно быть, на минный курорт, там она получает новую начинку и возвращается на корабль здоровая и холодная. Очень интересно было бы посмотреть, как Трофимов поставит мине градусник, но, если старшие заметят, что Виктор попусту торчит у погреба, ему попадёт за нарушение запрета.

Он тихонько позвал:

— Дядя Иона!.. Товарищ командир приказал выдать мне расход обеда.

Минёры подняли головы. Костин испуганно взглянул на своего питомца и ахнул. Виктор спрятался за косяк.

— Нашкодил, и глаза стыдно показать, — сказал Бакланов. — Постой, сигнальщик, мы ещё с тобой поговорим. Найдётся песочка надраить тебя за семафоры-разговоры... Избаловался, парень! Ты, Иона Осипыч, спроси его: кто вчера собаке тральщика «Запал» на хвост консервную банку приспособил?

— Его хоть учи, хоть не учи! — сердито проговорил Трофимов. — Сколько раз говорено, чтобы к погребам не совался, а он опять тут как тут!

— А если я голодный, — хмуро откликнулся Виктор. — Должен, значит, погибать?..

— За все твои штуки-проделки надо бы тебя по-старинному на чёрствый хлеб да на забортную воду посадить, вот что, — сказал Трофимов ещё строже и подмигнул товарищам.

— Да будет вам! — рассердился Костин-кок, торопливо пробираясь между минами. — Взялись дитё прорабатывать. Постыдились бы!..

Сейчас Виктор принадлежал только одному человеку в мире — добрейшему Костину-коку, который за всё время знакомства не сделал ему ни одного выговора.

Славный Иона Осипыч схватил мальчика за руку, увлёк вверх по трапу, засыпал вопросами, смешав, как всегда в минуты волнения, русские и украинские слова:

— Ты где шатался? Де блукав? Обедал? Ни? Опять режим сломал! Горе мне с тобой, Витя! Дывись, аж похудела бидна дытына. А что Фёдор Степанович, драил? Долго? Нет того, чтобы накормить дитё, а потом уже воспитывать... А на «Змее» тоже молодцы — всему флоту насчёт твоих флажков просигналили. Да перебирай же ногами швидче!.. Ветерком, ветерком!..

В глазах кока десятилетний юнга Лесков был младенцем, а в глазах Виктора Костин-кок, знатный кулинар флота, был нянькой, которую случайно нарядили в бушлат и клёш, с которой можно покапризничать, немного поскандалить и без особого труда добиться своего. Впрочем, на этот раз они были заодно: Костин-кок спешил ликвидировать аварию, а Виктору казалось, что от голода он стал совсем прозрачным. Иона Осипыч втолкнул его в камбуз, потащил к умывальнику, заставил его вымыть руки, усадил за стол, надел на свою круглую бритую голову белый твёрдый колпак и так загремел кастрюлями, будто собирался накормить до отвала целую дивизию. Виктор почувствовал, что жизнь входит в свою колею и что, в сущности, он не так уж несчастен.

— Первый закон! — потребовал Костин-кок. — Да не стучи ложкой, сломаешь!

— Есть первый закон, вот он: «Дружба с коком — залог здоровья».

— Ешь на здоровье! — весело ответил кок, ставя перед Виктором полную тарелку.

Замечательный суп, замечательный хлеб, замечательный камбуз, в котором знакома каждая кастрюля, и самое замечательное в камбузе — это Костин-кок!

Иона Осипыч сел на табуретку, сложил руки на животе и смотрел на своего питомца с такой радостью, будто вырвал его из когтей голодной смерти.

— Не стучи по столу. Говори второй закон!

— Есть второй закон, вот он: «Кто хорошо жуёт, тому всё впрок идёт».

Только на блокшиве готовят такие сочные и большие котлеты! Виктор съел их и покосился на кока, но Иона Осипыч сделал непроницаемое лицо, разглядывая что-то на подволоке{23}.

— Третье, — умоляюще сказал Виктор. — А я третий закон придумал:

Только Костин-кок

Хороший компот пекёт...

— Гм! — пожал плечами Костин-кок. — Так компот же не пекут, а варят...

— Для рифмы можно «пекёт», — вздохнул Виктор.

— А во-вторых, скажу не по секрету: штрафникам вроде тебя компоту не полагается. Нет, не дам тебе компоту, — решил Иона Осипыч. — Выдумал тоже!.. Весь день блукав по Кронштадту, а теперь компоту ему давай. Только из-за компоту и идёшь к дяде Ионе. Не дам, и не пищи.

— Пищать я не стану, — омрачился юнга. — А если ты мне дашь компоту, я, может быть, скажу тебе одну такую новость...

Костин метнул на мальчика быстрый любопытный взгляд, со стуком поставил перед Виктором глубокую тарелку прозрачного ароматного компота, достал из шкафчика бисквиты и облокотился на стол:

— Теперь говори.

— Сейчас всё по порядку расскажу, — начал Виктор, набивая рот. — Я был на стадионе, только там сегодня скучно. У начфиза вот такой флюс!.. Был в борцовском зале, а боксёры не тренировались. Потом был на канале. Там баржи грузились у складов Главвоенпорта. А мешок с сахаром в воду упал. Когда сахар растает, вода в канале станет сладкой, правда? А я всё-таки не стал ждать. Всё равно сахар не скоро растает: вода-то холодная.

— Да ты что, смеёшься надо мной? Ой, смотри, выгоню из камбуза! — возмутился Костин, чувствовавший, что Виктор припрятывает самое главное на конец.

— Я же всё по порядку... Потом был на пассажирской пристани. Пришла «Горлица» из Ленинграда. Прибыл Островерхов. Говорит, что он заболел в отпуске этой... малярией. Говорит: «Пускай Иона Осипыч придёт сегодня вечером в ресторан потолковать, есть дело», — выпалил Виктор.

Костин от неожиданности уронил поварёшку, опустился на табуретку, снял колпак и вытер платком свою бритую голову, блестевшую золотыми искорками щетины. Его маленькие серые глаза стали печальными и тревожными.

— Плохой ты товарищ, Витька! — сказал он укоризненно.- Знаешь, что я Кузьму Кузьмича вот как жду, а сам шутки шутишь! Говори правду, приехал Кузьма Кузьмич?

— Приехал, честное слово, приехал! Такой жёлтый-жёлтый...

— Ну, спасибо, спасибо... За такую новость получай ещё поварёшку компота. Больше не дам, а то лопнешь мимо шва. Такого компота даже Кузьма Кузьмич не варит. У него на линкоре только клюквенный кисель хороший, а компот... Так приехал, значит, товарищ Островерхов? Может, узнал что доброе? А может, и не узнал...

Кронштадт

За воротами Пароходного завода Иона Осипыч и Виктор ещё раз осмотрели друг друга, поправили полосатые тельняшки, чтобы они хорошо были видны в вырез голландок, выровняли бескозырки, Костин-кок закурил свою трубку, и рейс{24} начался.

Вот уже два месяца ждал Костин-кок возвращения с Украины своего друга Кузьмы Кузьмича Островерхова, который работал на линкоре в качестве кока.

Островерхов, получив отпуск, согласился выполнить важное поручение Ионы Осипыча, и весь блокшив знал, какое это поручение.

Давно, во время гражданской войны, потерял Иона Осипыч на Украине своего маленького сына Мотю. Не раз он предпринимал поиски, всё надеялся, что найдётся Мотя, но пока поиски кончались ничем. Кок отчаивался, терял надежду, а затем снова начинал всё сначала: искал, надеялся и ждал.

Вот и теперь он спешил увидеться с Островерховым, который обещал навести справки о Моте Костине в городке Карповском. Может быть, узнал Островерхов что-нибудь доброе... Может быть, жив и здоров сынок Мотя...

Кок шёл задумчивый и встревоженный. Виктору тоже было не по себе. Ему казалось, что весь Кронштадт смотрит на пустой чехол из-под красных флажков. Если бы от него зависело, он ни за что не уволился бы сегодня на берег. Но приказ есть приказ. Он переночует на береговой квартире, а завтра явится на линкор. Там он разыщет краснофлотца с густыми сросшимися бровями, попросит у него прощения и получит обратно свои красные флажки. А пока он идёт без флажков, поглядывает вокруг, вспоминает рассказы Фёдора Степановича о Кронштадте и мало-помалу отдаётся береговым впечатлениям.

Вероятно, вот здесь, на низком берегу, двести лет назад впервые высадился царь Пётр, увидел медный котёл, оставленный у погасшего костра рыбаками, и крикнул своим спутникам:

— Добрый знак! Именовать отныне остров Котельным. Здесь будем такую кашу по русскому маниру варить, чтобы вовек её врагам не расхлебать...

И, держа котёл в руках, зашагал в глубь острова, над которым шумел вековой лес.

Фёдор Степанович говорил Виктору, что вот здесь, на подходе к военной гавани, был залив. Он исчез — его засыпали.

Работные люди, привезённые со всех концов России, выполняли смелый план Петра: засыпали землёй мелководные места, расширяли таким образом остров, строили крепость Кроншлот, углубляли гавань, рыли каналы, забивали в болотистый грунт сваи из красной, спелой лиственницы, которая и сейчас стоит в воде крепкая, как железо, складывали стенки из серых гранитных блоков{25} — меняли лицо острова по слову Петра.

Было нелегко. Строители терпели нужду, холод, а в дни ледостава и ледохода, когда прерывалась связь с берегом, заглядывал сюда и голод. Болота насылали злую лихорадку, брала своё и вода — тонули. Всякое случалось, но рос, поднимался младший брат Петербурга, славный Кронштадт, всё гуще становился лес стройных мачт в гавани, всё больше домов красовалось на берегах каналов.

Шведы не раз пытались вырвать из могучих рук Петра ключ от Петербурга — сломать Кронштадт. Шли эскадры, высаживались десанты, шведские полки пробивались к Петербургу по берегу. Их встречали огнём и клинком. Ядра из орудий Кроншлота срезали мачты заносчивых шведских кораблей, пехота громила вражеские десанты на Котлинской косе, но главное — не затихал стук топоров, обстраивался Кронштадт, никому не давал покоя неутомимый Пётр.

Очень любил Виктор рассказы Фёдора Степановича о том, как жил и веселился Кронштадт в старину.

Может быть, именно здесь, неподалёку от Усть-Рогатки, собирались на гулянье первые русские военные моряки — железные люди с деревянных кораблей, богатыри в широкополых голландских шляпах, в башмаках с пряжками. Здесь они отдыхали, делились новостями, ждали Петра. Он приходил со стороны военной гавани, шагал широко, наклонившись вперёд, будто прорезая встречный штормовой ветер, и шпага била его по длинным ногам. Одет он был, как рядовые морские служители{26}, а за ним, блистая драгоценными камнями, украшенные страусовыми перьями, надменные, не очень-то довольные затеей Петра, еле поспевали люди его небольшой свиты.

— Салют, салют, Питер! — гремели моряки-великаны.

Они окружали его. Он смотрел на своих соратников радостными чёрными глазами, говорил с ними, а иногда затевал потешное состязание: приносил мешок, в котором что-то верещало, взмахивал им над головой, из мешка вылетал белый поросёнок и падал в гудящую толпу. Тогда весь Кронштадт содрогался от криков и хохота. Моряки состязались: кто завладеет поросёнком.

Шумная забава кончалась тем, что кому-нибудь удавалось принести Петру... не поросёнка, нет, а только поросячий хвост. Этого было достаточно для получения премии. Пётр обнимал победителя, дарил ему серебряный рубль, выпивал стакан горячего медового сбитня, поднесённый торговкой, платил ей медный грош и удалялся на флагманский корабль...{27}

Прошло два с половиной столетия. Окружённый фортами, зоркий и неприступный, стоит на защите Советской страны город-крепость — Кронштадт. У него широкие прямые улицы, каналы, лежащие в серых гранитных берегах, немного угрюмые дома, чугунные мостовые, много садов, ещё больше памятников мореплавателям и свой особый порядок жизни, свой быт.

Днём краснофлотцы появляются на улицах только по делу: они приезжают за продуктами и материалами на склады, получают корреспонденцию и посылки в отделениях связи, отбирают в магазинах книги для судовых библиотек и стараются не задерживаться.

Вечером город преображается.

С кораблей и фортов сходят краснофлотцы. В зелени садов и бульваров всё чаще мелькают белые чехлы бескозырок, голландки с синими воротниками, вспыхивают золотые искорки на ленточках. Моряков становится всё больше. В каждом уголке города слышатся раскатистые, крепкие голоса, звуки баяна, гитар, кастаньет. Музыканты-любители устраиваются на скамьях бульваров и садов, дорожки превращаются в танцевальные площадки, краснофлотцы приглашают женщин на тур вальса и танцуют серьёзно, как полагается специалистам военно-морского дела, умеющим ценить свой отдых.

— Гуляет Кронштадт, — сказал Костин-кок, прислушиваясь к звукам духового оркестра.

Они остановились возле ресторана. Костин-кок поправил на Викторе бескозырку, которая успела съехать на затылок, и вздохнул:

— Иди гуляй, Витя, а я Кузьму Кузьмича подожду. Очень мне интересно узнать, что он привёз. Может, что хорошее услышу. А ты гуляй, не балуй, держись по уставу, а вечером я на береговой квартире тебя проведаю.

Бедный Костин-кок! Он, вероятно, и сам не очень-то верил, что поиски увенчаются успехом, но продолжал искать, искать... Что касается Виктора, то он надеялся, что в один прекрасный день Костин найдёт своего Мотю и тогда из камбуза выплывет на удивление всему блокшиву давно обещанный пирог под названием «мечта адмирала»...

Иона Осипыч снял бескозырку, надел её и вошёл в ресторан. Виктор, заложив руки в карманы, смотрел на дверь, украшенную табличкой с затейливой надписью «меню». Он вздрогнул, когда какой-то командир мимоходом приказал ему:

— Юнга, руки долой из карманов!

Вечерний карнавал

Виктор ещё думал о заботах Костина-кока, о пропавшем Моте, о таинственном и, вероятно, очень вкусном пироге «мечта адмирала», а глаза уже звали его вперёд. Действительно, нельзя было остаться равнодушным, к движению, которое охватило улицы Кронштадта.

В этот вечер на берег уволилось особенно много краснофлотцев, или, как говорят моряки в таких случаях, уволился большой процент. Везде слышался говор, смех, песни, музыка. Всё жарче разгоралось молодое веселье. Командиры и рядовые краснофлотцы, моряки и береговики, их жёны и невесты спешили на стадион, в парк, в сады, в Дом Красного флота, и, конечно, впереди всех везде поспевал Лесков.

— Полный вперёд и ещё прибавить оборотов! — говорил он себе. — Ветерком, ветерком, юнга!

Надо было всё увидеть ещё до темноты.

На просторном жёстком поле стадиона сражались две команды: одна в красных майках — линкоровская, другая в синих — эскадренных миноносцев. Футболисты, как на подбор, были громадные ребята, и бегали они за мячом немного раскачиваясь, будто играли на корабельной палубе в свежую погоду. Зрители подбадривали их криками:

— Броня, жми!

Это относилось к команде линкоров.

— Эсминцы{28}, эсминцы, атакуй!

Виктор отдавал должное футболу, но считал, что эта игра не имеет на флоте большого будущего. Смешно! Ведь нельзя же взять в море широкое поле. То ли дело бокс. Достаточно небольшой площадки — и можно тузить друг друга в полное удовольствие.

В дальнем углу стадиона, под акациями, на ринге два голых по пояс боксёра петухами наскакивали друг на друга, а немногочисленные зрители с большим знанием дела оценивали каждый удар.

— Кто на ринге? — озабоченно спросил Виктор какого-то краснофлотца. — Вертунов дрался? Нет? Жаль... Ему же надо к олимпиаде тренироваться. А это кто такие?.. — Не дождавшись ответа, он завопил:

— Ну и маз! Бро-о-ось клинч, тебе говорят! Судья, пошли чёрного медяшку драить...

Серьёзный рябой краснофлотец с преувеличенной вежливостью сказал Виктору:

— Не желаете ли брысь отсюда? Не видишь, что молодые боксёры тренируются? Лезешь с критикой в неположенный час.

Краснофлотцы засмеялись. Кто-то сказал:

— Нацепил пустой чехол и важничает. Как же — сигнальщик! Эй, прими семафор: «Слово-Аз-Люди-Аз-Глагол-Аз»{29}. Отрепетуй, что получилось?

Виктор вспыхнул, хотел отбрить обидчика по всем правилам, но схватка на ринге кончилась, судья объявил ничью, и краснофлотцы пошли смотреть футбол, Виктор решил продолжать рейс по Кронштадту.

Он пробежал по мосту через канал, пересек площадь, чечёткой прошёлся по доскам висячего моста и благополучно достиг тенистого Летнего сада. Аллеи уже были полны гуляющих, и, понятно, пришлось воспользоваться кратчайшим путём — удариться напрямик через кусты с риском выколоть глаза и наткнуться на сторожа. Но зато он поспел к самому началу киносеанса, а это кое-что значило.

Экран был натянут под открытым небом, изображения получались бледные, точно вымоченные в уксусе, но ничто не мешало зрителям хохотать над смешными приключениями чудака в квадратных очках. Эту картину Виктор уже видел, но он любил смотреть картины по нескольку раз, чтобы всё хорошенько запомнить.

На узеньких скамейках становилось всё теснее. Кто-то подхватил Виктора под мышки, посадил его себе на колени, и мальчик, обернувшись, увидел добродушное лицо краснофлотца с чёрной курчавой бородой.

На его ленточке было одно слово — «Быстрый». Виктор знал, что так назывался один из миноносцев, что этот миноносец долго стоял в доке, что ремонт уже кончился, что... Словом, он знал о «Быстром» очень многое, хотя ему запрещали ходить в доки.

— Что у тебя за кишка? — удивлённо спросил бородатый краснофлотец, которому под руку попал брезентовый чехол. — Как будто из-под флажков чехол, а пустой...

— Из-под флажков, — ответил Виктор, чувствуя, что ему становится жарко и неудобно.

— Эге! — засмеялся краснофлотец. — Не у тебя ли сегодня вахтенный начальник линкора флажки за баловство отобрал? Был такой случай? Говори прямо.

Виктор мешком сполз с колен бородача, зажал ненавистный чехол в кулак и, втянув голову, нырнул в кусты. Оказывается, весь флот уже знал эту историю! Ему показалось, что теперь краснофлотцы хохочут над ним — над сигнальщиком с пустым чехлом. Он забрался в дальний угол сада, сел на покосившуюся лавочку, оглянулся, быстро расстегнул ремень и снял чехол. Потом призадумался, вспомнил Фёдора Степановича, снова надел чехол на пояс, а пояс — на себя.

— Фёдор Степанович всё равно узнает, — пробормотал он. — Фёдор Степанович всегда всё знает... И всё равно врать нельзя!

Юнга, волоча ноги, оставил своё убежище и взял курс на ворота Летнего сада, стараясь никому не попадаться на глаза.

Наверное, Скубин — сердитый человек. Хорошо ещё, если только прочитает нотацию и отдаст флажки, а если скажет: «Ни к чему тебе флажки. Не умеешь их беречь — вот и ходи с пустым чехлом на поясе»? Придётся тогда на всю жизнь остаться без берега... Настроение окончательно испортилось.

В аллеях становилось всё теснее и шумнее. Краснофлотцы стреляли в тире по забавным механическим мишеням, бросали призовые кольца, толпились возле эстрады, на которой плясали ленинградские артисты. Высоко взлетали любители катанья на гигантских шагах.

Особенно людно было возле танцевальных площадок. С пригорка из-за кустов Виктор видел танцующих, ярко освещённых прожекторами. Их было так много, что пары то и дело сталкивались.

Кто-то бросил ленту серпантина. Она зелёной змейкой пролетела в луче прожектора, упала среди танцующих, и её разорвали на куски. Вдогонку ей полетели розовые, красные, жёлтые ленты, поднялось облако конфетти, замелькали разноцветные снежинки — всё это было очень красиво, но Виктор даже не улыбнулся.

— Тоже удовольствие! — презрительно сказал он, подражая Костину-коку, который не признавал «гражданских танцев», как он называл танцы с участием женщин. — Только пыль разводят...

Вдруг Виктор подскочил от неожиданности и, нагнув голову, как ядро врезался в толпу, отделявшую его от танцевальной площадки. Он увидел... да-да, он увидел среди танцующих того самого краснофлотца, из-за которого опустел чехол. Такие чёрные, такие широкие брови, наверное, были только у одного человека на флоте. Дорогу, дорогу Виктору Лескову! Он должен сейчас же, сию минуту поговорить с краснофлотцем, извиниться, получить прощение и флажки, флажки!..

Пробиться было нелегко. Зрители кричали на Виктора. Кто-то назвал его хулиганом, кто-то хотел схватить его за плечо, но юнга ни на что не обращал внимания, работал локтями, нырял, скользил, извивался и наконец — уф-уф! — почти достиг цели.

Возле самой площадки стояла высокая молодая женщина, и за её руку держался рыженький мальчик лет десяти. Виктору надо было проскочить между ними и деревом. Он ринулся вперёд.

— Ты чего толкаешься? — запальчиво крикнул мальчик и схватил Виктора за рукав.

— Пусти! — задыхаясь, прошипел сквозь зубы Виктор, отбиваясь от него. — Чего пристал?.. Пусти, рыжая команда!

— Сам рыжий, — ответил мальчик и вцепился в Виктора ещё крепче. — Думаешь, как юнга, так тебе всё можно!

— Пусти его, Митя! — сказала женщина.

— Да, а чего он? — запротестовал мальчик.

— Пусти! — уже взмолился Виктор. — Пусти!

Барабан ударил три раза, полька кончилась, на танцевальной площадке всё смешалось, люди шумной волной хлынули в сад, волна отнесла Виктора, и напрасно он метался из стороны в сторону, поднимался на цыпочки, вглядывался в лица. Краснофлотец с широкими чёрными бровями затерялся в толпе, и теперь для Виктора не существовало решительно ничего — ни этого тёплого вечера, ни весёлых развлечений, и ещё ненавистнее стал пустой чехол...

Ах, рыжая команда! Рано или поздно тебе придётся ответить за это юнге Лескову, и будь уверен, ты ответишь как следует!

Подавленный неудачей, Виктор выбрался из сада, промелькнул по висячему мостику над оврагом, пересёк площадь и по берегу канала вышел на главную улицу. Она была ярко освещена.

Юнга дошёл до ресторана и заглянул в окно. В полупустом зале, один за столиком, сидел хмурый, будто похудевший Костин-кок, глядя куда-то вдаль поверх нетронутой кружки пива и дымя трубкой... Всё ясно: Кузьма Кузьмич привёз неутешительные вести, поиски снова ни к чему не привели.

— Давление падает, — со вздохом сказал Виктор.

Вот так денёк выдался: потеря красных флажков, объяснение с Фёдором Степановичем, пять суток без берега, смех чернобородого краснофлотца, стычка с рыжим мальчишкой (ну, попадись он только Виктору!), — бывают же такие неудачные дни!

Кронштадт веселился.

Шумел старый город над молчаливыми каналами. Освещая тёмную зелень Летнего сада, взлетали ракеты. Высоко в небе они рассыпались зелёными, красными, синими, оранжевыми шарами. Трещали шутихи. Бахали бураки.

Срок увольнения на берег шёл к концу, и моряки пустили в ход все шутки и песни, какие только были в их распоряжении.

Виктор брёл домой усталый, сжимая в кулаке ненавистный пустой чехол из-под красных флажков.

«Туча, туча, туча!»

На одной из улиц Кронштадта сохранился от прошлых времён двухэтажный дом — один из тех, которыми гордятся кронштадтские любители старины. Его толстые стены видели людей парусного флота, носивших пудреные парики, расшитые камзолы и ботфорты. Хмурый, нелюдимый, он как бы охранял тишину улицы, вымощенной узорными чугунными шашками; моряки в шутку называли его каменным сорокатрубным крейсером.

Во втором этаже этого почтенного дома основали общежитие бессемейные моряки, которые редко сходили на берег. Фёдор Степанович Левшин снимал две комнаты — одну для себя, другую, маленькую, для Виктора. Железная аккуратно застланная койка, шкаф, два стула, стол, белая сосновая полочка — вот и всё убранство комнаты, где Виктор проводил одну-две ночи в неделю. Он недолюбливал эту квартиру и побаивался завхоза общежития, молчаливого старика, бывшего матроса, который однажды намекнул Виктору, что из всех методов воспитания он предпочитает один — порку.

Куда лучше было в крохотной каюте на борту блокшива, но приказ Фёдора Степановича надо было выполнить по всем пунктам, а в числе этих пунктов значилась и ночёвка на берегу. Ну что ж, оставалось наспех поужинать бисквитами из берегового запаса, запить скромный ужин свежей водой, почистить зубы, умыться, снять ботинки с уставших ног, приготовить постель и...

Виктор честно выполнил программу до самого «и», но, сняв пояс, взглянул на чехол, вспомнил, что он самый несчастный юнга на всех флотах мира, присел, чтобы всесторонне обсудить этот неоспоримый факт, и задумался очень глубоко...

— Что же ты, Витя, спишь в форме? Разве так можно?..

Кто это? Ну конечно, дядя Иона. Он выплывает тихий, как сон, из самого тёмного угла комнаты, склоняется над мальчиком, и очень приятно чувствовать себя в больших тёплых руках. Правда, ни в одном уставе корабельной службы не указано, что знаменитый повар должен укладывать в постель юнгу, но ведь здесь не блокшив, а каменный сорокатрубный крейсер, и, кроме того, Иона Осипыч и Виктор были так опечалены своими неудачами, что нарушение устава прошло незамеченным как одной, так и другой стороной.

— Дытынка моя ридна! — сказал кок по-украински. — Спи, небога сиротынка.

— Костин-кок, опять «мечты адмирала» не будет? — сквозь сон спросил Виктор.

Кок вздохнул:

— Ни, Витя, придётся отложить. Ничего доброго Кузьма Кузьмич не привёз. Дарма шукав, напрасно искал. Такое дело, Витя... Нет мне в жизни доли-удачи. Болтаюсь, как тот бакен{30} на старом фарватере{31}, морской травой зарос, даже чайка мимо летит, на тот бакен не сядет...

Кок присел возле мальчика и закурил трубку. Его лицо было таким грустным, маленькие серые глаза смотрели так устало, что Виктор взял его руку, положил под свою щёку и пробормотал:

— Расскажи, дядя Иона, как это с Мотей было?

— А что ж там рассказывать! Знаешь ведь.

— Всё равно расскажи, а я засну...

Не раз Виктор слышал неторопливый рассказ Ионы Осипыча о самом грустном событии в его жизни, и как-то само собой получалось, что при первых же словах в сознании мальчика возникали яркие картины, будто он рассматривал книгу с рисунками.

...Бронепоезд очень большой, серый. На борту каждого вагона горят красные буквы — «Коммунар». Это сухопутный корабль. На площадках стоят длинноствольные орудия, а в вагонах живут военморы — так в годы гражданской войны называли матросов. В то время они ещё носили не только чёрные, но и георгиевские ленточки — чёрные с жёлтым. Костин-кок тоже носил ленточку, и командир бронепоезда тоже. Костин-кок говорит, что был тогда не такой толстый, а Фёдор Степанович Левшин — командир бронепоезда — не такой седой, но этому не верится.

У Костина-кока на бронепоезде тоже был камбуз. Когда начинался бой, дядя Иона заливал огонь в плите и шёл в орудийный расчёт на подачу снарядов. А Фёдор Степанович стоял на высоком мостике и командовал:

— По белым гадам — огонь!

Все орудия стреляли по белым гадам, а бронепоезд шёл дальше и дальше. Иногда он останавливался в «гавани». Так военморы называли запасные пути железнодорожных станций. Название одной гавани Виктор запомнил: «Карповское», Здесь бронепоезд стоял долго, здесь заболела жена Костина-кока, он положил её в лазарет в городе, а бронепоезд снова двинулся дальше и дальше.

— И Мотю тоже положили в лазарет?

— А как же? Где мать, там и сынок...

— А какой он был?

— Спи, спи, Витя... Маленький он был... Ну, вот, в бескозырку спрятать можно. Один только зуб у парнишки и прорезался.

Не скоро вернулся «Коммунар» в Карповское. Побежал Костин-кок в лазарет, а там уже и забыли об его жене. Сиделка какая-то вспомнила: умерла жена Костина-кока, а ребёнка другая больная взяла. Выписалась эта добрая женщина из лазарета и унесла хлопчика Мотю, а куда — неизвестно. И вот уж сколько лет ищет Костин-кок сына: и объявления в газете давал, и в детские дома писал, а всё без толку. Исчез Мотя, будто его и не бывало...

Костин доехал с бронепоездом до Чёрного моря, с Чёрного моря вслед за Фёдором Степановичем прибыл на Балтику, забрался на блокшив, и пошла известная жизнь: «Бери ложку, бери бак; коли нету — беги так; кок из ложечки покормит, как малое дитя...»

Известная жизнь...

Кок наклонился над спящим юнгой. Витя тоже сирота. Узнал его Иона Осипыч совсем недавно, а привязался так, что Фёдор Степанович сердится, говорит, что кок портит Витьку. Так ведь понимать нужно: кок, может быть, ещё найдёт своего сына, а Витька своего отца уже не найдёт. Это точно. Минная смерть — крепкая. Кому вред, если старый кок маленько побалует сына своего покойного друга минёра Павла Лескова. Может, и о Мотьке так же заботится та неизвестная женщина. Всё может быть...

Виктор во сне озабоченно проговорил:

— Есть зарубить в памяти! Красные флажки... Рыжая команда, пусти! Рыжая команда!..

— Ну, поехал, — сказал Иона Осипыч, поправляя на мальчике одеяло.

Он притронулся губами к его лбу, надел бескозырку и хотел набить трубку, но вдруг погас свет.

— Эге! — сказал кок, вышел на улицу и оглянулся.

Ни одного огонька не было в окнах домов, ни одного пешехода не было на улице. Жизнь остановилась, город замер, тишина повисла над Кронштадтом, который полчаса назад был наполнен шумом, звуками музыки, песнями, смехом. Из-за угла показался морской патруль. Краснофлотцы с винтовками на ремне шагали вплотную к тротуару. Старшина остановил кока:

— Почему просрочили увольнение? Куда направляетесь?

— Пользуюсь увольнением до утра, — ответил Костин. — Возвращаюсь на минный блокшив.

— Не задерживайтесь.

— По какому случаю?

— Туча, туча, туча! — коротко пояснил старшина, и патруль скрылся в темноте.

Костин знал этот условный сигнал. «Туча, туча, туча!» — это значит: все по своим местам, механизмы и вооружение в полную готовность, потому что с минуты на минуту могут начаться манёвры флота и береговой обороны. На северо-востоке в ночном небе висело бледное широкое зарево. В нескольких десятках километров обычной жизнью жила столица революции — Ленинград. Её младший брат — Кронштадт — нёс вахту на подступах Ленинграда.

— Туча, туча, туча! — повторил кок. — Ну, в этом году манёвры начинаются рано...

«Шторм, шторм, шторм!»

«Он спит! Он спит!» — сообщили всему Кронштадту склянки Пароходного завода и удивлённо замолчали.

«А приказ? А приказ?» — не поверили им склянки базы плавучих средств.

«Странно... Странно...» — прохрипели склянки Главвоенпорта.

«Лентяй! Лентяй!» — тоненько засмеялись склянки службы связи. Затем склянки замолчали.

— Ой, как поздно! — испуганно вскрикнул Виктор и вскочил с койки.

Он наспех умылся и открыл окно. По небу, затянутому серым туманом, бежали рваные, торопливые тучи, в окно влетел холодный, сырой ветер, и мальчик услышал тишину. В Кронштадте было по-особому тихо, будто жизнь оставила его.

Виктор надел бушлатик и выбежал на улицу.

Она была пустынной. Только морской патруль мерно шагал возле тротуара. Патруль днём? — это удивительно. Пробежал какой-то озабоченный командир с противогазом через плечо. «Почему он противогаз надел?» — удивился Виктор. Он помчался по аллеям парка к воротам Усть-Рогатки, стараясь уловить шум пара, свисток буксира, отзвук людских голосов — хоть что-нибудь! Напрасно... Гавань молчала. Ни один краснофлотец не повстречался в парке. Бронзовый Пётр на высоком пьедестале, обнажив меч, стоял одинокий над военной гаванью, будто следил за чем-то очень важным.

Виктор миновал ворота, окинул взглядом Усть-Рогатку, протёр глаза, снова посмотрел и чуть не шлёпнулся на скамью у ворот... Дело в том, что флота в гавани не было. Исчезли все боевые корабли. У стенки стояла база плавучих средств да база подводных лодок... А где подводные лодки? Ещё вчера они лежали на своих накатах, как громадные рыбы, которым наскучила прохлада морских глубин, а сейчас — ни одной подлодки! Где эскадренные миноносцы, целая роща их стройных мачт, целая галерея орудий? А главное, где линейные корабли? Ещё вчера их мачты и трубы возвышались в самом конце Усть-Рогатки.

Глаза Виктора стали такими большими, что портовый сторож у ворот улыбнулся и спросил:

— Что потерял, молодой человек?

— А где... где флот? — спросил Виктор.

— Флот? — переспросил сторож. — Здравствуйте! Разве не знаешь, что ночью товарищ нарком приехал, взял все корабли в охапку и в море ушёл?

Так вот почему вчера так спешно грузились корабли! Теперь также понятно, почему вчера уволили на берег большой процент. Теперь всё понятно и всё безнадёжно.

— Неправда! — пробормотал Виктор.

— Не веришь, так пойди поищи! — Сторож засмеялся. — Не надо было от своего корабля отставать.

— Никто не отставал, — сердито ответил юнга. — Разве не видите, что я из бригады траления и заграждения!

— Ступай, ступай! — прикрикнул сторож. — Со мною спорить запрещено. Юнга, а не знаешь, что ночью был сигнал «Шторм, шторм, шторм!». Тральщики тоже ушли.

— Ну да, — упавшим голосом сказал Виктор, которому было обидно признаваться в своём невежестве. — Начался штормовой поход. Ещё вчера говорили, что барографы{32} покатились...

— Вот угадал! Какой штормовой поход? Сказано — салажонок, значит, салажонок и есть. Тактические занятия начались, вот что. Ну, а шторм своим порядком будет, этого не миновать. Нарком знает, когда в поход идти...

Тактические?! Значит, корабли надолго оставили гавань, все пути к флажкам отрезаны, и нет никакой возможности выполнить приказ командира. Вчера, обдумывая слова извинения, с которыми он должен был обратиться к краснофлотцу и вахтенному начальнику линкора, мальчик краснел от стыда и хотел каким-нибудь чудом избежать неприятного объяснения. Теперь, когда обстоятельства предоставили ему отсрочку, он готов был отдать всё на свете за встречу с чернобровым краснофлотцем.

«Ну как я вернусь на блокшив? — думал Виктор. — Фёдор Степанович скажет, что я проспал корабли».

Он побрёл по деревянному тротуару, поглядывая на воду. Маленькие мутные волны лопотали, разбиваясь о камни гранитной стенки: «Проспал, проспал, проспал!» На своём обычном месте стоял «Змей» — щеголеватое судёнышко, которое, казалось, только что вышло из рук маляров и полировщиков. Увидев его, Виктор отвернулся. Это сигнальщики «Змея» вчера сообщили на блокшив о случае во время погрузки...

За причальной тумбой, свесив ноги со стенки, сидел мальчик...

Вдруг Виктор вздрогнул, остановился, прикусил от неожиданности кончик языка и просветлел. За причальной тумбой, свесив ноги со стенки, сидел мальчик в чёрной курточке и в серой кепке. Услышав шаги Виктора, он обернулся, и юнга увидел вздёрнутый нос, маленькие серые глаза, вихры рыжих волос, выбившихся из-под кепки, — словом, он увидел своего вчерашнего противника.

Это был он! Это был тот самый мальчик, из-за которого Виктор упустил возможность объясниться с чернобровым краснофлотцем.

Какое счастье! Юнга прищурился, прошёлся мимо своего врага и сразу нашёл, к чему придраться.

— Вот расселся! — сказал он, обращаясь к чугунной причальной тумбе. — Сидит сухопутная крыса на стенке, как рыболов, да ещё болтает ногами над водой. Видно, не научили его, как вести себя на стенке военной гавани.

Мальчик сделал вид, будто не слышит. Он взял камешек, размахнулся и швырнул его в воду. Это можно было расценить как желание избежать стычки, но можно было принять и как вызов. Виктор предпочёл последнее.

— Ноль внимания, фунт презрения, — сказал он, подмигивая причальной тумбе. — Гордятся, что уродились рыжие. Придётся протереть им глазки и накормить пылью.

Рыжий мальчик притворно зевнул и сделал такой жест, точно отогнал надоедливую муху. Виктор сжал кулаки и решил действовать напрямик.

— Рыжая команда! — крикнул он. — Принимай семафор: «Добро-Уж-Рцы-Аз-Како». Читай, если грамотный, ты, кепка!

— Дурак, — сказал мальчик не оборачиваясь. — Ты и есть дурак.

— Кто дурак? — спросил Виктор, радуясь правильному развёртыванию событий.- Я? А ну, повтори по-русски!

— А то кто ещё? Конечно, ты.

— Ты, рыжая команда, ругаться! Так знай же, что таким рыжим в Кронштадте жизни нет! Сейчас я тебя открашу. Будешь зелёный, чтобы все радовались...

Он хотел ещё добавить, что таких курносых надо топить тут же у стенки, без лишних разговоров, но не успел. Мальчик вскочил, расстегнул курточку и, дрожа от обиды, выставил кулаки:

— Наскакивай, приставала! Имеешь бой.

— Имею бой, рыжая команда! — крикнул Виктор, распахнул бушлат и ринулся вперёд.

Что за судно «Змей»?

- Товарищ рассыльный!

— Есть, товарищ командир!

— Что делают мальчики на стенке?

— Отрывают друг другу уши, товарищ командир!

— Одного из них мы знаем?

— Так точно. Юнга Лесков с блокшива.

— Всё тот же юнга с блокшива. Совершенно разболтался этот юнга с блокшива! Сойдите на стенку, прекратите безобразие и доставьте драчунов сюда.

— Есть, товарищ командир!

Рассыльный подоспел к месту побоища в тот момент, когда торжествующий противник подмял Виктора и растирал его лицо бескозыркой, сорванной с головы незадачливого юнги.

Стиснув зубы, юнга вертел головой и барабанил каблуками по земле.

— Говори: «Ай, не буду!» Говори: «Ай, не буду!» — требовал победитель.

— Не скажу... не скажу! — пыхтел Виктор. — Я ещё... на тебе посижу, рыжая команда...

Рассыльный сделал страшное лицо и загорланил:

— Отставить! Прекратить! Руки по швам!

Мальчики вскочили и, тяжело дыша, уставились на него. Рассыльный смерил их презрительным взглядом, пожал плечами и холодно сообщил:

— Вы арестованы. Юнга, надеть бескозырку. За мной!

— Куда? — спросил Виктор, но прочитал на ленточке надпись «Змей» и стал мрачнее тучи.

Опять «Змей»!.. Никуда не уйдёшь от этого «Змея». А этим «Змеем» командует Кравцов, знакомый Фёдора Степановича, значит, вся эта история станет известной на блокшиве...

Виктор сердито нахлобучил помятую бескозырку с надорванной ленточкой, его противник застегнул курточку, и мальчики, с ног до головы покрытые пылью, отправились на «Змея».

Но что за судно «Змей» и кто такой командир Кравцов?

«Змей» — посыльное судно, о чём говорят буквы «п/с», стоящие перед кавычками, а посыльное судно — это такое судно, которое выполняет различные поручения штаба флота и должно сразу поспеть в тысячу различных пунктов. А командир Кравцов — очень молодой, очень исполнительный и весьма самолюбивый командир, который считает, что кое-кто недооценивает и — это особенно тяжело для молодого командира — не уважает «Змея». Кравцов неправ. «Змей» уже давно добился уважения, и товарищи Кравцова виноваты только в том, что считают п/с «Змей» именно п/с «Змеем», маленьким судёнышком, которое...

Судёнышко! Кто смеет утверждать, что Кравцов командует судёнышком! На «Змее» все уверены, что под их ногами палуба гиганта, без двух минут линкора. Что касается водоизмещения, то «Змею», конечно, не повезло. Даже приняв полный груз топлива, провианта и приказов штаба, он вытесняет слишком мало воды. Но зато п/с «Змей» — это воплощение аккуратности и чистоты; он весь сверкает, блестит, он не знает, что такое пыль, сор, ржавчина, и служит также блестяще и аккуратно. Кравцов принял девизом своей жизни поговорку: «Если приказ выполним, то уже выполнен, а если невыполним, то будет выполнен своевременно или немного раньше». Этому командиру моряки ставили в вину только то, что он сам и его команда иной раз говорят о самых простых вещах замысловатым языком.

— Прошу, корсары и пираты! — сказал рассыльный, и хмурые пираты и корсары ступили на блестящую палубу.

Командир поджидал их, стоя на мостике. Перегнувшись через поручни, он разглядывал мальчиков, и его озорные глаза улыбались. Признаться, он был рад этому происшествию: торчать в пустой гавани не очень-то весело. Мальчики не видели его улыбки. В ожидании выговора они стояли потупившись и сосредоточенно сопели.

— Кто виноват? — спросил Кравцов быстро.

Мальчики молчали.

— Повторяю вопрос: кто виноват, кто затеял драку, кто начал?

Виктор вспомнил вчерашний разговор с Фёдором Степановичем, искоса взглянул на своего противника, набрался духу и весьма негромко сказал:

— Я...

— Ничего не слышу.

— Я! — крикнул Виктор.

— Правдивость похвальна, — важно заявил Кравцов. — Теперь изложи причины вооружённого конфликта.

Виктор понял, что от него требуют.

— Он... вчера... помешал мне поговорить с краснофлотцем... который отобрал мои флажки... и я хотел накормить его пылью...

— А получилось не совсем по плану, — добавил Кравцов. — Но так или иначе драка кончена, и вот вам решение: ты, юнга Лесков, и ты, мальчик, вы арестованы за безобразное поведение на стенке военной гавани. Товарищ рассыльный, доставьте буянов в каюткомпанию и сдайте под надзор вестовому до тех пор, пока я не придумаю, как с ними поступить в дальнейшем.

Мальчики испуганно переглянулись.

— Прикажете их помыть? — спросил рассыльный,

— Обязательно. Пускай этим займётся вестовой.

Виктор и рыжий мальчик почувствовали, что они попали в крепкие руки. Командир проводил растерявшихся мальчиков улыбкой и вдруг насторожился: далеко, за воротами Усть-Рогатки, послышался автомобильный гудок, хорошо известный Кравцову.

Неожиданный поворот

Кают-компания «Змея» была отделана полированным красным деревом. В ней стояли буфет, стол и диваны. Вестовой Красиков, смуглый и худенький, в своём белоснежном халате был похож на высохший стручок акации. Он вытирал мягким полотенцем тарелки голубого сервиза и беседовал с Митрофаном — чёрным корабельным котом. У Митрофана была блестящая шерсть и зелёные глаза. Немного портило Митрофана то, что он имел всего одно ухо, но, впрочем, на «Змее» все к этому привыкли и совершенно искренне считали Митрофана красавцем. Если друзья корабельного кота и вспоминали об отсутствующем ухе, так только для красного словца.

— Что в тебе хорошо, Митрофан, так это чистоплотность, — говорил Красиков коту. — Тут под тебя не подкопаешься. А что касается поведения, так ты скотина. Кто вчера стащил котлету у механика? Ты стащил! Скажи пожалуйста, какой смелый на котлеты и какой осторожный насчёт крыс! Знаешь небось, что механик простит, а крысы и последнее ухо отгрызть могут. Эх ты, крысиная закуска!

Кот бросил на него укоризненный взгляд и беззвучно открыл рот. Вероятно, он хотел сказать: «А ты пробовал крыс ловить? Попробуй, а я посмотрю, сколько у тебя ушей останется».

Дверь открылась, и рассыльный ввёл в кают-компанию мальчиков. Вестовой, увидя их, ахнул и прислонился к буфету.

— Это что за явление? — спросил он шёпотом.

— Арестованы за драку на стенке, — деловито сообщил рассыльный. — Отдаются под твой надзор. Обоих приказано вымыть.

— Уведи! — взмолился Красиков. — Это же зараза...

— Ничего не могу. Командир приказал.

— Вот! — с отчаянием воскликнул вестовой, обращаясь к Митрофану, который при виде мальчиков распушил хвост и вскочил на буфет. — Вот два типа! Виктор Лесков, уж конечно, тут как тут.

— Я к вам не просился, — буркнул Виктор и ещё больше насупился. — Сами арестовали, а сами ещё и смеются.

— Ах, вот ты как разговариваешь! — сразу пришёл в себя вестовой. — Хочешь серьёзного отношения? Пожалуйста! Будьте так добры!

Он схватил мальчиков за руки, с шумом выставил их из кают-компании, отодвинул дверь ванной, и оттуда сейчас же послышался плеск воды, топот ног, фырканье. Из ванны Виктор вышел чистенький, ошеломлённый, а затем сияющий Красиков ввёл в кают-компанию такого же чистенького и не менее ошеломлённого рыжего мальчика.

— Вот теперь вы, ребята, похожи на людей, — сказал вестовой. — Похожи, но не совсем. Это половина дела, а вот вам культурное занятие.

Он достал из нижнего отделения буфета шкатулку:

— Получайте иголки, нитки и пуговицы по счёту. Садитесь и работайте. Тебе, юнга, надо ещё и локоть зашить. Ишь как разорвал!

— Я не умею, — сердито ответил Виктор. — Он мне разорвал, он пускай и зашивает.

— Кто он?

— Рыжая команда.

Вестовой торжественным тоном спросил мальчика:

— Как тебя зовут и величают?

— Митя, — сконфуженно ответил тот. — Митя Гончаренко.

— Лесков, запомни! Попробуй его ещё раз назвать не по имени, а... по цвету. Честное слово, в газету напишу, что ты пускаешь обидные клички. Будто не знаешь, что на Красном флоте это запрещено. Точка! Вот тебе, Митя, иголка и прочее. Научи юнгу Лескова пришивать пуговицы и чинить. А то весь флот неряху засмеёт.

Митя неохотно потянулся к бушлату Виктора, но юнга бросил на него сердитый взгляд и начал вдевать нитку в иголку.

— Дошло, — с удовлетворением отметил вестовой. — А ты, Митя, где живёшь? Папа, мама, братья, сестры есть?

— Нет, никого нет... Сестра есть... Она в швальне Главвоенпорта работает.

— А ещё кого-нибудь имеешь?

— Брат на линкоре строевым служит.

— Понятно! А моряком когда станешь? — с улыбкой спросил вестовой.

— Брат говорит, что меня в военно-морское училище отдаст, — сказал мальчик и украдкой взглянул на Виктора. — Только ещё не скоро меня во флот возьмут.

— И вовсе совсем не возьмут, — буркнул Виктор. — Нос не тем концом пришит. Довольно странный нос...

— Юнга! — прикрикнул Красиков. — Опять авралишь?

— Да, а почему он мне подножку дал? Дал подножку и задаётся. Как же, победитель!..

— Нет, неправда, неправда! — возразил Митя и так покраснел, что веснушки на его лице стали белыми. — Я честно! Я без подножки! Это он о тротуар споткнулся. Я видел...

— И не ври, не ври! — настаивал Виктор. — Тротуар где, а я упал где?

Вестовой рассмеялся от всего сердца:

— Митрофан, смотри, какие котята! Ну-ка, рассказывайте, что у вас случилось, а я вам чайку согрею. Хоть вы и арестованные, а кормить-поить вас нужно.

Не успел он включить электрический чайник, не успели мальчики начать рассказ о своей баталии, как наверху раздался заливистый свисток, кто-то прокричал: «Все наверх, с якоря сниматься!» Над кают-компанией тяжело затопали. Застучала лебёдка. «Змей» покачнулся и вздрогнул, точно потянулся после сна.

— Батюшки! — воскликнул вестовой. — Поехали... А ведь в море волна! Пропала посуда!

Он бросился убирать свои драгоценные голубые тарелки. Мальчики переглянулись.

— Куда мы? — спросил Митя, приподнимаясь.

— Не знаю! — Виктор пожал плечами.- А ты испугался, сухопутная крыса?

— Ничего не испугался. Ты чего пристаёшь?..

Только убрав последнюю тарелку, вестовой вспомнил о мальчиках и растерялся.

— А вас куда? — спросил он, будто мальчики знали, в какой буфет их надо спрятать. — А с вами как? Беда, честное слово!

Он выбежал из кают-компании и через минуту вернулся успокоенным.

— Ну, ребята, история получилась! — сообщил он. — «Змей» в море пошёл. Надо секретные приказы по месту назначения доставить на форт{33}. Штаб приказал в порядке высшей срочности. Вот как... Командир велел передать вам, что теперь вы, так сказать, не арестованные, а пассажиры. Можете даже на мостик подняться. Понятно? Командир велел на берег семафор передать, что вы у нас. Понятно?

— Понятно! — в один голос сказали мальчики и вскочили.

«Змей» шёл к воротам гавани. Семафор, переданный по приказу Кравцова на берег, читался так:

«На блокшив. Виктор Лесков и Митя Гончаренко с нами. Передайте работнице швальни Гончаренко».

Юные мореходы

Когда ворота военной гавани остались за кормой и «Змей» пошёл по фарватеру, Кравцов обернулся к мальчикам, которые забились в угол мостика, и спросил:

— Ещё не помирились? Ну и будете со мной плавать, пока не помиритесь. Нет худа без добра: оморячитесь, по крайней мере форт увидите.

Его тон ободрил Виктора.

— Форт! — протянул он. — А я думал...

— А ты думал, что мы отправились в океан? Нет, пока мы далеко не ходим. Придётся вам, юные мореплаватели, составить мне компанию до форта и обратно. Это не займёт много времени. К ночи вернёмся в Кронштадт.

— Мне на линкор «Грозный» надо, — сказал Виктор. — Фёдор Степанович приказал...

— Это насчёт красных флажков? Понимаю! Но линкор далеко в море, мы его не нагоним. Через несколько дней флот вернётся в гавань, и ты получишь свои флажки. Ну, а ты, мальчик в кепке? Тебя зовут Митя? Ты не сердишься, что я взял тебя в море?.. Ты флажки не терял?

— Нет, не терял, — смущённо ответил Митя. — А на линкоре у меня тоже брат есть...

— А ещё где у тебя есть брат?

— А ещё больше нет.

Кравцов сделал серьёзное лицо и торжественно объявил:

— Вы зачисляетесь на корабельное пищевое довольствие. Помещаться будете в кают-компании. Обязаны соблюдать установленный на корабле порядок службы и жизни. Всё уразумели? Прекрасно. Можете остаться на мостике, для вас это интересно... Лево руля, лево руля, так держать!

Юные мореходы принялись глазеть, не зная, чему отдать своё внимание в первую очередь. Очень интересно было наблюдать за штурвальным{34}. Он большой, широкоплечий, с немного рябым лицом и сжатыми губами. Светлые упорные глаза смотрят всё вперёд, всё вперёд, а крепкие большие руки легко поворачивают штурвал{35}, заставляют корабль послушно ложиться на заданный курс. Мальчики смотрели на штурвального и справа, и слева, и в упор, но краснофлотец, занятый своим делом, не удостоил их ни одним взглядом, и лицо его оставалось гордым и холодным.

Ах, хорошо быть штурвальным! Весь корабль подчиняется малейшему движению этого спокойного человека с упорными светлыми глазами. Но очень интересно также наблюдать волны, пенный след за кормой, оградительные знаки фарватера — вешки, буйки. Жаль, что у человека только два глаза: их не хватает, и приходится вертеться волчком, чтобы всё охватить.

— Кончится тем, что вы просверлите корабль сверху донизу и пойдёте под киль, — сказал Кравцов, стоявший на узеньком мостике «Змея». — Не мешать!

Мальчики, как намагниченные, прилипли к поручням. Виктор, обдумывая план действий, сказал:

— Сначала буду смотреть на волны, а потом буду учиться штурвалить. А потом, когда научусь...

— Я тоже научусь, — откликнулся Митя.

— Мне до тебя дела нет и не надо, — фыркнул Виктор. — Ты подножки даёшь... Таких корсары на реях вешали. Вот!

— И мне до тебя дела нет, — ответил Митя. — А подножек я не даю. Очень нужно. Я и без подножек сильнее тебя, хотя ты и толстый, а я худой.

— Скажи честное пионерское, что не даёшь подножек, — предложил Виктор.

— Честное пионерское! Очень мне нужно подножки давать! Я тоже корсаром могу быть. Я читал, как это...

— Смотри, смотри! Там за стенкой мачты блокшива.

— А там вышка службы связи. Правда?..

— И каменный сорокатрубный крейсер! Смотри, там!

— А вот здесь две мартышки на мостике базар устроили, — серьёзно отметил Кравцов. — Прошу прекратить гам!

У мальчиков вытянулись лица, и они замолчали. Вокруг всё было необычайно: серое небо низко висело над взлохмаченным морем, не переставая дул ветер, волны закипали белой пеной, и чем дальше уходили гранитные стенки гавани, тем выше становились волны. «Змей» качнулся раз, другой, третий. Потом он зарылся носом, и показалось, что море впереди вздулось водяным горбом, а море позади корабля вместе с Кронштадтом поползло вниз. Затем корма осела, море за кормой поднялось стеной, а впереди опустилось так низко, что у мальчиков захватило дыхание и во рту стало сладко. Так и пошло: море опускалось, поднималось, падало, снова вздымалось, и стало очевидно, что это самая настоящая морская качка.

— Штывает, — солидно сказал Виктор, подражая старым морякам. — А я могу не держаться за поручни.

— Я тоже.

Они выпустили поручни, но «Змей» провалился между двумя водяными холмами, и мальчики снова уцепились за холодный медный прут.

— Люблю штормовую погодку! — сказал Виктор баском и вдруг почувствовал, будто кто-то начинает медленно выворачивать его наизнанку, как длинный чулок. Это было так противно, во рту стало так плохо, что он плюнул за борт.

— Кто плюёт с мостика? — строго спросил Кравцов.

— Я, — хрипло ответил Виктор, чувствуя, что вот-вот чулок будет вывернут до конца и вместе с этим погибнет его доброе морское имя.

— И я, — эхом откликнулся Митя.

Кравцов повернул мальчиков к себе и заглянул в их лица. Виктор сделался пятнистым, загар уступил место зеленоватой бледности. У Мити веснушки стали почти незаметными, а глаза смотрели жалобно. Виктор хотел улыбнуться и не смог.

— Так-так, — сказал командир «Змея» весело. — Молодые мореплаватели начинают знакомиться со своей родной стихией. Разве ты, Виктор, не ходил в свежее море?

— Нет, ходил один раз на «Ударнике»... Когда тихо...

— Крупный пробел в твоём воспитании. Что ж, постарайся восполнить его. Вот хороший случай немного оморячиться.

Виктору было не до этого. Ветер уже запел в снастях свою однообразную морскую песню, мелкие холодные брызги залетали на мостик судёнышка, мальчиков начала пробирать дрожь.

— Отправляйтесь вниз! — приказал Кравцов. — Главное средство от качки — это не бояться качки. Но если у вас ничего не выходит, лучше всего заснуть. И не стыдитесь, ребята. Морская история знает несколько знаменитых адмиралов, которые терпеть не могли качки и во время шторма не вставали с койки.

Мальчики не были знаменитыми адмиралами, но они единодушно признали, что морская болезнь — это гадость, и, подавленные, направились к трапу. Им казалось, что их ноги набиты ватой, во рту сладковатая ржавчина, а живот крепко стянут холодным железным обручем.

Корабельный кот презрительно посмотрел на перекошенные лица пассажиров, потянулся и нехотя уступил место на диване. Корабельный механик, совсем молодой человек, сидевший в уголке кают-компании за стаканом чая, улыбнулся обессилевшим мореходам и сказал:

— Да, к морю надо привыкнуть...

Они опустились на диван и закрыли глаза, чтобы не видеть лампы, которая медленно-медленно качала сиреневым абажуром.

Приспущенный флаг

Виктор проснулся от тишины.

Только что волновалось, закипало пеной море, ветер взбивал волны, гудел в ушах, корабль заваливался то носом, то кормой, а теперь так спокойно и тихо, будто всё это приснилось. Только голова немного тяжёлая и не хочется открывать глаза. Впрочем, с этим можно не спешить.

До слуха доносятся тихо сказанные слова:

— Он сын минёра с судна «Ударник», а этот «Ударник» прикомандирован к блокшиву и ему подчиняется. Вы недавно на флоте, а то вы, конечно, знали бы Павла Лескова. Это был хороший минёр, участник гражданской войны...

Виктор приоткрыл один глаз.

Лицом к нему, помешивая ложечкой в стакане, сидел механик, слушая командира «Змея» Кравцова.

«Сейчас проработают меня за красные флажки, — подумал Виктор с тоской. — Вот взялись!.. Хорошо, что рыж... Митя спит».

Он ошибался — речь шла не о флажках.

— Вы знаете, что ещё с тех времён, когда Англия хотела задушить революцию, в Финском заливе кое-где попадаются английские мины, — начал Кравцов. — Ведь Англия минировала тогда подступы к Ленинграду... Не все мины выловлены. Шторм срывает то одну, то другую, гонит куда придётся, и вот получайте, к вашим услугам! Хорошо, если берег пустынный и можно просто-напросто взорвать непрошеную гостью. А если её занесёт, например, в Зелёную бухту... Бухта маленькая, довольно открытая. Возле самой воды построен центральный заводской цех. Однажды такую вот дрейфующую мину{36} штормом загнало в Зелёную бухту. Поручили дело Лескову. Он не решился на месте разоружить старую, проржавевшую мину — она могла взорваться и разрушить заводской цех. А тут неожиданно разыгрался ветер. Лесков вплавь вывел мину из бухты, за мысок. Он был хорошим пловцом. А дальше... Точно неизвестно, что случилось, отчего взорвалась мина. Может быть, она ударилась о подводный камень.. В общем, в тот день вахтенный доложил мне, что на блокшиве флаг приспущен. Через несколько минут все на флоте уже знали, что погиб Лесков... Это было общее горе. Моряки любили славного минёра...

— И никаких следов? — спросил механик.

— Ничего! Минная смерть работает чисто.

— А мальчик?

— Левшин привёз Виктора откуда-то из-под Москвы, где он жил у тётки. Сначала он хотел усыновить его. Ведь покойный Лесков был его старым другом. Но штаб бригады траления посоветовал команде блокшива взять мальчика на воспитание. Так появился на флоте Виктор Лесков, — закончил Кравцов громко. — Доставляет он немало хлопот своим воспитателям, а сейчас притворяется спящим. Встань, Лесков! Если о тебе говорят, не зная, что ты слушаешь, надо встать и доложиться.

— Есть, — тихо ответил Виктор.

— Коли есть, так слава и честь, — одобрил Кравцов, и эта поговорка так живо напомнила Виктору Фёдора Степановича, что он сморщился и отвернулся.

Механик взял Виктора за руки и привлёк к себе. У него были добрые, немного близорукие глаза.

— Вот какие бывают истории, Витя, — сказал он тихо. — Подслушивать, конечно, очень плохо. У тебя какая-то неприятность с флажками? Да?

— И очень большая, — отметил Кравцов.

Виктор с трудом прошептал:

— Я всё равно флажки скоро достану. Мне теперь без флажков нельзя.

Переговорная труба в эту минуту засвистела по-змеиному. Командир вынул из рупора втулку, в которую был вделан свисток. Из трубы раздался голос с вахты:

— Товарищ командир, в ковш{37} форта входит «Водолей»...

Затем тот же голос добавил:

— Товарищ командир, прибыл рассыльный от командира форта. Желает видеть вас.

Кравцов поднялся с места. Уходя, он сказал вестовому, показывая на мальчиков:

— Товарищ вестовой, напоите их чаем. Выдайте из моего индивидуального запаса банку варенья и две плитки шоколада. Потом они могут сойти на стенку. Только... — командир строго посмотрел на Виктора, — на стенке не драться и далеко не уходить.

Командир вышел.

Виктор сердито сказал Мите:

— Вставай, соня! Только и умеешь подножки давать.

Митя поднялся, протирая глаза. Вестовой стучал тарелками, Митрофан, облизываясь и мурлыча, щурился на стол.

— Странно! — задумчиво проговорил вестовой. — Вместо того чтобы сбегать в ванную и умыться перед едой, пассажиры глазеют на меня во все иллюминаторы, глотают слюнки, а сами ни с места.

Мальчики поспешили исправить свою оплошность и, вернувшись в кают-компанию, увидели на столе тарелки, полные супа, котлеты, банку с вареньем и плитки шоколада. Вестовой придирчиво осмотрел их руки, посоветовал беречь котлеты от Митрофана, приказал не разговаривать с полным ртом и вышел подышать свежим воздухом. Мальчики набросились на суп и котлеты с такой жадностью, что не успели заметить их вкуса. Когда очередь дошла до варенья, Виктор, отдуваясь, сказал:

— Тебе половина, мне половина. Дели!

— Хорошо, — согласился Митя и положил на его тарелку три четверти содержимого банки.

— Неправильно, неправильно делишь! — запротестовал Виктор. — Я уже не сержусь, что ты дал мне подножку. Подвинь свою тарелку к моей.

Митя вспыхнул:

— Какой ты!.. Не давал я подножки!

— А зачем тогда ты мне положил больше варенья? Ага! Значит, дал подножку, а теперь самому стыдно...

— И вовсе нет... Я не потому... — горячо заговорил Митя. — Я потому, что слышал... Вот. Я не спал и всё слышал, как твой отец погиб минной смертью. И мне его жаль и тебя жаль, хоть я тебя и накормил пылью. Если бы ты ко мне там, на стенке, не пристал, я не стал бы драться. Я не люблю драться. Я, только когда сердитый, дерусь.

Его худенькое личико светилось такой добротой, что Виктор опустил глаза. Он набрал полную ложку и предложил:

— Хочешь быть моим дружком-годком, хоть ты и сухопутный?

— Хорошо, давай будем дружками-годками, — с радостью согласился Митя. — Я только сейчас сухопутный, а потом буду моряком. А потом мы вместе станем героями, как твой отец. Хочешь?

— Конечно, хочу. Только мне пока нельзя, — с важностью сказал юнга. — Надо сначала достать красные флажки, а то сейчас я штрафной.

Митя с уважением посмотрел на Виктора:

— А ты мне расскажешь, как ты флажки потерял? У тебя остался только чехол?

— Конечно, я должен тебе рассказать, потому что теперь ты мне друг, — вздохнул Виктор. — Но сначала пойдём посмотреть форт. Я никогда ещё, ни разу не бывал на форту, если правду сказать. Пустовойтов — дядя Толя — говорил мне, что на форту очень интересно. А ты умеешь в кино ходить бесплатно? Там есть билетёрша, у неё правый глаз весь из стекла, так что надо проходить с правого борта, чтобы она не видела. Но я не хожу бесплатно. Костин-кок отчисляет мне денег на билеты в кино. А ты умеешь драться боксом? Для этого надо знать, что такое хук и аперкот. Слушай, дадим Митрофану шоколада: сначала ты от своей плитки, а потом я от своей...

Когда мальчики поднялись на верхнюю палубу, чёрный кот следовал за ними, тёрся о ноги Мити, мурлыкал и, по-видимому, был готов идти за мальчиками куда угодно. А идти было некуда, и мальчики оглянулись, разочарованные. Митя думал, что форт — это такая крепость, какие нарисованы в книжках: с зубчатыми стенами, высокими башнями, рвами и валами, а на поверку оказалось, что это маленький плоский Островок-пятачок, который лежал на поверхности вечернего, тусклого моря тёмной заплатой. Поперёк островка вытянулось одноэтажное здание с узкими окнами и всего с одной стеной, так как другие стены ушли под земляную насыпь. За этим зданием там и сям чернели какие-то возвышения, а в общем, не было ничего занимательного.

— У, и совсем, даже ничуть не интересно, — протянул Митя. — А мне говорили, что форт — это как настоящий корабль.

— И правильно говорили, — раздался голос вестового, стоявшего на мостике. — Только на форту всё под землёй — ходы, переходы, крюйт-камеры{38}, лазарет... Ну, а отсюда, конечно, не видно. Куда пойдёте, ребятки?

Куда пойти? Мальчики оглянулись. «Змей» стоял у стенки маленькой гавани, на берегу которой было несколько служебных построек. У противоположной стенки темнел грузный корпус другого судна, и было непонятно, как это солидное судно могло забраться в каменный ковш-гавань, не повредив себя и «Змея», Вестовой сообщил мальчикам, что это судно называется «Водолей», что «Водолей» доставил на форт пресную воду и продукты, что сейчас он заканчивает перекачку волы: «Слышите, как стучит помпа?» — и потом двинется в море на дальние форты, а может быть, и флоту понадобится. В заключение вестовой посоветовал мальчикам побродить по стенке: «Только, конечно, без баловства, ребята!» — и позволил взять с собой Митрофана, но с условием, что кот будет возвращён на родной корабль целым и невредимым.

— Это наше корабельное имущество. Мы к нему привыкли, хоть он и одноухий,- сказал вестовой и ушёл в кают-компанию.

Митя посадил Митрофана на плечо, и кот в знак особого доверия обнял его за шею пушистым хвостом и замурлыкал на ухо.

— Не щекочи меня усами, — сказал Митя со смехом. — Знаешь, Витя, что он говорит? Он говорит: «Шоколаду, шоколаду, шоколаду...»

— Потом, — ответил озабоченный Виктор, вглядываясь в силуэт «Водолея».

Друзья обошли гавань и остановились возле кирпичной сторожки, у самого борта «Водолея». На носу корабля разговаривали несколько человек. Борт «Водолея» приходился в уровень со стенкой гавани.

— Смотри, сколько там мешков, бочек, ящиков. Это продукты, да? — спросил Митя, показывая на судно. — Вот здорово можно в прятки играть! Спрячешься, и не найдут...

Виктор что-то шепнул на ухо своему другу. Митя отрицательно покачал головой. Виктор с досадой пробормотал сквозь зубы:

— А говоришь, что моряком будешь. Как же, моряк! Держи карман шире!

Митя пожал плечами и промолчал. Юнга снова зашептал ему на ухо.

— Не хочу, — сказал Митя, но уже не так решительно. — Нехорошо это... Вестовой говорил, что «Водолей» идёт на форты.

— А может, и флоту понадобится, — напомнил Виктор. — Тоже, друг!

Они замолчали.

— Кормовые отдать! — скомандовал кто-то с мостика «Водолея». — Носовые выбрать!

На «Водолее» началось движение. Позванивал машинный телеграф, за кормой судна зашумела вода, вспененная винтом. Борт «Водолея» вздрогнул, и в полутьме было видно, что он чуть заметно движется вдоль стенки.

— Мяу! — вдруг заорал Митрофан, всеми когтями вцепился в плечо мальчика, а потом спрыгнул на землю.

Случилось то, чего никто не мог предвидеть. Послышался звонкий, заливистый лай. Маленькая задорная дворняжка мчалась к Митрофану с явным желанием растерзать его на клочки. В ту же минуту всё кругом озарилось короткой жёлтой вспышкой, и островок вздрогнул от тяжёлого удара. На секунду сердца мальчиков остановились — такой гулкий грохот прокатился над морем. Начались стрельбы.

Митрофан ещё раз мяукнул, мелькнул по стенке чёрным клубком и исчез.

— Он удрал на «Водолей», он на «Водолей» прыгнул! — с отчаянием воскликнул Митя.

— Ага, мы потеряли корабельное имущество! — зловеще сказал Виктор. — Митька, если ты мне друг, за мной!

«Алло, на форту!»

Командир блокшива сидел в кабинете дежурного службы связи и нетерпеливо ждал, когда можно будет поговорить с фортом. Телефонные аппараты толпились на большом столе, и дежурный хватался то за одну, то за другую трубку, срывал их с рычагов, слушал, записывал, иногда вскакивал, отодвигал и снова задёргивал зелёную занавеску: за ней скрывалась большая карта Балтийского моря, на которую были наколоты силуэты кораблей, вырезанные из картона. С одного взгляда было видно, где находится тот или другой корабль. Возле форта, например, были приколоты силуэты «Водолея» и «Змея».

Дежурил молодой командир. Его лицо разгорелось. Мягкие светлые волосы прилипли ко лбу и потемнели. В трубку телефона он кричал так властно, точно командовал на корабле.

— Сейчас, сейчас, — успокаивая, говорил он нахмуренному Левшину. — Сейчас вызовем форт. Скоро его очередь. Сию минуту!

Он знал, что, если Левшин теряет полчаса для того, чтобы получить трёхминутный разговор с фортом, значит, у него имеется какое-то важное дело.

Когда дошла очередь форта, дежурный завопил в трубку:

— На форту! Алло, на форту! Кончились стрельбы? Позовите командира форта. Командир форта? Привет! Товарищ командир, «Змей» ещё у вас? Кто ушёл? «Водолей»? Спасибо, отметим. А «Змей»? Вот-вот! Попросите к телефону командира «Змея». Что? Он у себя? В таком случае...

Фёдор Степанович подошёл к столу и протянул руку. Дежурный прокричал:

— С вами сейчас будут говорить!

— Алло, товарищ Алексеев! Говорит Левшин... Да! Здравствуйте. У меня просьба: попросите к телефону Кравцова, командира «Змея», и пассажира на борту «Змея» Виктора Лескова, воспитанника блокшива. Да! Буду очень благодарен...

Старик кивнул дежурному и крепче прижал трубку к уху. Он слышал шорох, поскрипывание, точки-тире телеграфа. Сюда же примешался какой-то деловой разговор по интендантской части. Настойчивый голос монотонно повторял: «И пятьдесят мешков муки, пятьдесят, пятьдесят!» Наконец сквозь шорох и гудение проводов послышался точно закутанный в вату далёкий голос:

— Алло, Кронштадт! Это я, Кравцов. Вы, Фёдор Степанович? Хотели поговорить с Виктором? К сожалению, мы не нашли его. Не нашли и второго пассажира, Митю Гончаренко. Исчез и наш чёрный кот Митрофан.

— Как! Куда? — выкрикнул старик и затем в сердцах положил трубку на рычаг.

В это время дежурный отодвинул зелёный занавес и передвинул силуэт «Водолея» на фарватер, обозначенный пунктиром.

— Как дела, товарищ Левшин? — спросил он. — Кажется, речь идёт об отважном юнге Лескове. Как он поживает?

— Чудесно поживает, — ответил старик, бросая сердитый взгляд на силуэт «Водолея». — Заработал ещё пять суток без берега.

— Что случилось? Очередной проступок?

— Куда отправился «Водолей»? — вместо ответа спросил старик. — На самые дальние форты? Благодарю вас!

Левшин нахлобучил фуражку, поправил на себе сумку противогаза и вышел на улицу. Здесь всё было беспокойно. Ощущение тревоги навевали тишина и темнота улиц, движение молчаливых патрулей, беспорядочные порывы ветра.

— Ох, скверный мальчонка! — ворчал старик. — Тебе это даром не пройдёт, будь спокоен. Пять да пять — десять. Десять суток без берега.

Он попытался представить себе, как Виктор перебирался на «Водолей», и невольно усмехнулся.

— Собственно говоря, что случилось? — спросил он себя. — Если Кравцов потащил мальчиков в море, то Витька поступил вполне логично, когда продлил путешествие. Наверное, ловко устроился...

Старый командир поймал себя на том, что одобряет Виктора, и немедленно рассердился.

— Вот отсидит десять суток без берега и призадумается, — пробормотал он. — Надо обуздать. Немедленно обуздать! Мало ему озорничать в одиночку, так он ещё себе товарища нашёл.

Кронштадт молчал. Сквозь занавески окон тускло просвечивали огни, готовые погаснуть по первому сигналу учебной тревоги. Подчёркивая безмолвие города-крепости, непонятно где рокотал мотор самолёта.

— Но как переполошится Костин! — воскликнул старик.- Шутка ли: Витенька в море ушёл!.. Ах-ах!

В вопросах воспитания Виктора Костин-кок имел лишь право совещательного голоса и не решался открыто оспаривать педагогические указания старика. Правда, он считал, что старый командир блокшива слишком суров, что мальчику нужно было бы дать больше ласки, однако держал всё это в глубоких тайниках своего любящего сердца.

Но теперь, когда Виктор исчез, кок нашёл случай сказать Фёдору Степановичу всё, что он думает о его педагогических методах. Он заявил, что Витька, видите ли, малыш, что это надо понимать, что Фёдор Степанович запугал мальчика и вынудил его сбежать в море, что товарищ командир раздул детскую шалость, что...

Командир блокшива вышел из себя и приказал коку замолчать. Он заявил, что не позволит нянчиться с мальчиком, который устраивает безобразия. Он пригрозил коку, что при первой возможности спишет Виктора на плавающую единицу флота, ибо в противном случае Костин совершенно избалует мальчишку.

Костин-кок подчинился старому и любимому командиру, но всё-таки остался при своём мнении. В этот день из-за огорчений кока винегрет оказался пресным, суп пересоленным, а котлеты слишком сухими. Команда блокшива не осталась в стороне от спора. Бакланов утверждал, что, безусловно, прав старый командир, что Виктора надо приучить к порядку, а Пустовойтов находил строгость старика чрезмерной и печалился по поводу того, что вчера неприветливо встретил Виктора на борту блокшива.

«Да, кок переполошится,- думал старый командир, приближаясь к своему кораблю. — Но теперь-то он должен понять, что мы действительно распустили воспитанника, что так продолжаться не может!»

Из темноты выплыла чёрная масса блокшива. На трапе Фёдора Степановича встретил обеспокоенный Бакланов:

— Товарищ командир, вас срочный пакет из штаба дожидается.

Ломая на ходу красную сургучную печать, Фёдор Степанович спустился к себе и через минуту потребовал Костина. Иона Осипыч явился. Он испуганно смотрел на своего командира, ожидая самых мрачных вестей о Викторе.

Фёдор Степанович протянул ему бумажку с печатью штаба и сухо проговорил:

— Это касается вас, товарищ кок. Вы временно переводитесь на линкор «Грозный». Как видно, без Островерхова у них не ладится на камбузе. Сдайте дела баталёру Андронову и немедленно отправляйтесь в док, на эсминец «Быстрый». Утром эсминец выходит в море на соединение с главными действующими силами... С «Быстрого» перейдёте на линкор. Всё понятно? Надеюсь, на флагмане со своими обязанностями справитесь блестяще... Вы свободны!

Костин прочитал бумажку и машинально проговорил: «Есть!» Фёдор Степанович отвернулся к столу и, продолжая что-то писать, как бы между прочим сообщил:

— Кстати, насчёт Виктора. Мальчик перебрался на «Водолей». Сделал он это самовольно, но надо надеяться, что, в конечном счёте, плавание пойдёт ему на пользу. Всё же, вернувшись на блокшив, он получит ещё пять суток без берега... Итого — в общей сложности — десять.

Костин хотел что-то сказать, но что мог он сказать? Виктор совершил новый проступок, и старик имел право говорить о мальчике холодным тоном. Кок покраснел, отдал честь и молча оставил каюту командира. Укладывая свой маленький фибровый чемоданчик, он печально сказал:

— Ах ты, Витя, Витя! Что ж ты натворил? Бутерброд получается, юнга, бутерброд. Ты на «Водолей», я на линкор — вот и неизвестно, когда теперь увидимся.

Ветер поёт

Качает, качает, качает... Море — это громадные качели, и тяжёлый «Водолей» качается на них без передышки. Вдоль борта с плеском, шорохом, шипением бегут волны неизвестно откуда, неизвестно куда. Ветер проносится над судном. Он свистит свирелью в тонких снастях, он гудит органной трубой в раструбе вентилятора, пофыркивает и дребезжит в парусиновом обвесе мостика. У морского ветра много голосов, они сливаются в музыку морского простора. Тот, кто полюбит её, тот навсегда породнится с морем, но для того, чтобы полюбить её, нужно время и время.

Мальчики забились в укромный уголок между брезентовыми мешками с хлебом и примолкли. Митя гладил Митрофана. Сначала было неспокойно. «Водолей» покинул гавань как раз в то время, когда начались стрельбы; всё население корабля высыпало на верхнюю палубу и оживлённо обсуждало вопрос о мощности артиллерии форта. Потом верхняя палуба опустела, но кто-то вздумал наводить порядок, передвигал ящики и бочки и ворчал, что на палубе ни пройти ни npoexaть. Это встревожило юных пассажиров. К счастью, любитель порядка, как видно, решил угомониться до утра. Наступило желанное спокойствие, но вместе с ним пришёл холод, которого мальчики раньше не замечали. Они прижались друг к другу.

Теперь, когда пути к отступлению были отрезаны, Виктор, надо отдать ему справедливость, чуть-чуть раскаивался в своей решимости, а Митя — в своей уступчивости.

— А я не знал, что в море ещё качка, — прошептал Митя. — Ты привык к качке?

— Уже стало совсем темно, — сказал после долгого молчания Виктор. — И холодно... На берегу тепло, а здесь холодно. Отчего это?

— Вот попадёт нам, вот попадёт нам! — сказал Митя.

— Ну и пускай попадёт! Мы не сами, мы за корабельным имуществом на «Водолей» пришли. Слыхал, что говорил вестовой? Кот — это корабельное имущество, — попытался успокоить его Виктор.

— Да, а почему тогда мы спрятались? Надо было доложиться... Да, а мы спрятались.

— Ну и пускай! — с притворной бодростью фыркнул Виктор. — Зато мы на флот попадём...

Митя замолчал. Виктору стало жалко товарища, которого он вовлёк в новое приключение. Он великодушно сказал:

— Не бойся. Сейчас найду чем укрыться. Подожди...

Виктор проскользнул между мешками и исчез. Митя вслушивался в пение ветра, в шорох волн, и ему было тоскливо. Желанный берег отступал далеко в темноту, в неизвестность, и мальчику оставались только вот эта холодная ночь, качка, к которой он ещё не совсем привык, ветровая песня и...

Из-за мешков выскользнул Виктор. Не говоря ни слова, он присел рядом.

— Что? — прошептал Митя и тронул товарища за плечо.

Ему показалось, что юнга дрожит.

— Слушай, там... — пролепетал Виктор, пристукнув зубами, — там висит человек!..

Это было такой неожиданностью, что Митя не нашёлся что сказать. Самые страшные страницы прочитанных книг возникли в его памяти, его охватила жуть, точно борт о борт с «Водолеем», накренившись, трепеща обрывками парусов, шёл сказочный «Летучий Голландец» — страшный корабль, обречённый на вечные странствия по морям за преступления своего капитана...

— Висит, качается... — добавил Виктор.

— Кто же это? — спросил Митя.

— А я почём знаю? Такой большой-большой...

— Надо пойти и посмотреть, — предложил Митя и тоже стукнул зубами.

— Конечно, — неуверенно поддержал его юнга.

Они посидели ещё немного, нерешительно поднялись и, захватив с собой Митрофана, подталкивая друг друга, пробрались через завалы ящиков на левый борт «Водолея». Митя вгляделся в темноту и так стиснул Митрофана, что корабельное имущество выпустило все свои когти.

Над палубой, под навесом, качалась на ветру большая человеческая тень. Мальчики отступили на шаг и затаили дыхание.

— Надо... подойти. Может, он неживой, — прошептал Митя.

— Да-а... Подойди...

— Давай подойдём вместе.

— Хорошо... Что же ты стоишь?

— А ты чего стоишь?

— Я скажу раз-два-три, и мы сразу вместе подойдём. Ну, раз-два-три! Что же ты стоишь?

— Ты стоишь, и я стою...

— Эх, — презрительно процедил Виктор. — А ещё хочет моряком быть!..

Они с мужеством отчаяния бросились вперёд и одновременно схватились за то, что казалось им висящим человеком. Это было что-то холодное, гладкое и пахло резиной.

— Да это водолазный костюм! — воскликнул Виктор восторженно. — Эх ты, шляпа!

Ну да, это был обыкновенный водолазный скафандр{39}. И сразу кругом произошли замечательные перемены. Всё стало простым, понятным, страхов как не бывало, и мальчики почувствовали себя хозяевами «Водолея». Они обвинили друг друга в трусости и начали устраиваться на ночь: постелили пустые мешки на палубу, другими укрылись и, гордые своей смелостью, начали болтовню о корсарах, о пиратах и об индейцах. Оказалось, что оба предпочитают быть пиратами или, на худой конец, корсарами. Виктор спел свою песенку, и Митя позавидовал товарищу, но юнга успокоил его:

— Вернёмся в Кронштадт, я попрошу Бакланова, чтобы он и про тебя песенку написал.

Под мешками было тепло. Митрофан добродушно мурлыкал. Даже ветер пел не так печально. Даже волны шумели не так угрюмо. И «Водолей» качался, качался, наполненный запахами хлеба, постного масла и солёной капусты.

— Ты спишь? — спросил Виктор.

— Нет...

— Давай рассказывать.

— Хорошо, — согласился Митя. — Сначала ты расскажи мне про красные флажки, а потом я что-нибудь расскажу.

— Нет, сначала ты. Думаешь, приятно про свой штраф рассказывать?

— Ну хорошо... Я ведь не приставал. Я первый расскажу. ...Вот, жили мы все в деревне — сестра Окся, брат Остап и я. А мамы у нас не было. Она давно умерла, а папа ещё раньше умер. Вот мы и жили. У нас хорошо. Сливы, груши растут, честное слово. Можно не покупать, а в саду брать, даже задаром. У нас только сада не было, мы бедно жили. Окся у нас как мама: она добрая и всё работает, всё работает. Вот, когда Остап вырос, его в военкомат вызвали и сказали, что в армию никогда не возьмут. Говорят, «Ты больной». Остап сел письмо писать — три дня писал, а мне не сказал о чём. Написал письмо наркому, что он хочет в Красном флоте служить, и послал его по почте. Ему даже квитанцию такую дали, с чёрной печаткой.

Окся говорит мне: «Ничего из этого не выйдет. Очень нужно наркому об Остапе думать».

Вот раз приходит почтальон и приносит повестку.

Это из военкомата. Остап побежал в город, а там ему сказали: «Нарком спрашивает тебя: хочешь ты лечиться? Если хочешь, ложись в больницу, вылечись и приходи».

В больнице Остап вылечился, опять пришёл в военкомат, а ему говорят: «Приходи через год, а сейчас тебе ещё рано...»

Остап подговорил своего товарища Грача, они взяли и поехали в Москву, к наркому — на военную службу проситься...

— Вот молодцы! — одобрил Виктор.

— Да, они смелые. У них и денег не было. Совсем не было. Они в вагонах танцевали, им за это давали денег и хлеба.

Приехали Остап и Грач в Москву и пошли к наркому. А нарком занят. Они на улице подождали, нарком вышел, и Остап ему честь отдал. Нарком спрашивает: «Чем могу служить?»

— Так и спросил?

— Так и спросил. Остап говорит: «По вашему приказу, товарищ нарком, я вылечился, приехал служить на корабле и товарища привёл. Он тоже смелый». Нарком засмеялся и сказал: «Очень хорошо, что вы такой исполнительный». Приказал он докторам осмотреть их, а потом и говорит: «Надеюсь, вы будете хорошими моряками». Вот и поступил Остап во флот.

— Не во флот, а на флот.

— Ну, поступил он на флот, и Грач тоже. А потом мы с Оксей приехали в Кронштадт. Окся в швальню поступила, а Остап хочет машинистом стать.

— Вот бы встретить наркома! — сказал Виктор. — А то я его ни разу не видел. Только на картинках. Всё равно я бы его сразу узнал и честь отдал. А ты узнал бы?

— Ну конечно! И я тоже честь отдам...

— Только трудно его встретить... Он как приедет в Кронштадт, сейчас на корабль, с якоря сниматься — и сразу ушёл в море. А наш Фёдор Степанович его видел, когда бронепоездом командовал. Нарком приезжал осматривать бронепоезд... И Костин-кок его тоже видел... Смотри, как у Митрофана глаза блестят. Зелёные...

Совсем близко, за бортом, шумела волна, однообразно пел ветер, мерно работала старая корабельная машина. Всё это усыпляло мальчиков.

— А теперь расскажи мне... о красных флажках... — пробормотал Митя.

— Хорошо,-согласился Витя, и они заснули.

«Водолей», укачивая юных путешественников, шёл на запад по свежему морю.

Корабельное имущество в опасности

Два матроса «Водолея» — один длинный, тощий, усатый, другой маленький и круглый — на цыпочках, приседая, шли по безлюдной палубе. Со стороны могло показаться, что эти солидные, уже не молодые люди играют в прятки, — так осторожно заглядывали они во все закоулки, за ящики, мешки, бочки, так грозно шипели друг на друга при каждом неосторожном движении. Наконец, когда на верхней палубе не осталось почти ни одного неисследованного уголка, маленький матрос сказал длинному:

— Да, может, тебе это почудилось? Иной раз такое увидишь, чего и на свете нет. И откуда ему взяться на «Водолее», чудное дело?..

— Уж это ты брось, — с обидой ответил другой. — Такого и во сне не увидишь: чёрный, одноухий, тьфу!.. Идёт по фальшборту{40} и крутит хвостом.

— Что-то не верится...

— Вот и капитан не поверил. Смеётся. Говорит: «Если найдёте это привидение, немедленно швыряйте его за борт».

Оставалось обследовать последний завал из ящиков и мешков. Сначала матросы не без труда перевалили через гору брезентовых мешков с буханками хлеба, потом протиснулись между бочками с квашеной капустой, отодвинули плоский ящик с яйцами и остановились, неподвижные, как статуи. В самой чаще корабельных грузов из-под груды новеньких пустых мешков высовывались две детские головы: одна в бескозырке, другая в кепке. На ящике, как бы охраняя безмятежный утренний сон мальчиков, восседал чёрный, как смола, большой одноухий кот. Увидев незнакомых людей, он пошевелил кончиком хвоста и беззвучно открыл рот, точно хотел сказать: «Пожалуйста, не шумите. Здесь спят».

Дальше всё совершилось в мгновение ока. Не успел Митрофан закрыть рот, как почувствовал себя в железных тисках. Незнакомый человек, такой мирный и солидный по внешности, зажал его под мышкой и яростно закричал:

— За борт его, за борт, скотину!

Мальчики вскочили. Они испуганно смотрели, протирая глаза, на двух моряков, которых приняли за командиров, так как на «Водолее» плавала вольнонаёмная команда и матросы носили капитанки.

— Кто притащил на «Водолей» кота? — сурово спросил длинный матрос. — Ты или ты? Или вы вместе? Кто?

При этом он так встряхнул Митрофана, что тот квакнул.

— Мы... мы не тащили, — запинаясь, сказал Виктор. — Честное слово, дядя, мы не тащили. Он сам вчера собаки испугался и прыгнул через борт... Он...

— Ладно! Поговоришь с нашим капитаном. Он тебе покажет, как на корабле зверинец разводить... Есть у тебя какой-нибудь шкертик?{41}

Последний вопрос был обращён к маленькому матросу. Тот сунул руку в карман и достал пеньковую смолёную бечёвку. Раз-два-три — и бечёвка превратилась в петлю.

Бедный Митрофан! Если бы он знал, что на «Водолее» так ненавидят кошек, он лучше бросился бы в воду, чем на борт этого ужасного судна.

Виктор первый пришёл в себя.

Он поднёс руку к бескозырке и сказал:

— Разрешите обратиться, товарищ командир?

— Чего? — спросил матрос, удивлённый тем, что его именуют командиром.

— Разрешите доложить, что этого кота нельзя топить... Это корабельное имущество посыльного судна «Змей». Он не хотел к вам на борт, просто он собаки на форту испугался. А командир Кравцов его очень любит, и он рассердится... Да...

Длинный матрос, недоверчиво глядя на Виктора, снова зажал Митрофана под мышкой и свободной рукой взялся за ус. «Корабельное имущество»... Для каждого моряка эти слова имеют большой смысл, а тем более для солидного палубного матроса, который провёл половину жизни на плаву. Виктор приободрился и начал сочинять:

— Он хороший кот! Вестовой «Змея» говорит, что его задорого купили. И он всех крыс переловил.

Матрос сказал:

— Выдумываешь ты тут всякое. За такую гадость деньги платить? Как же!

Он снял с шеи Митрофана петлю, сунул кота Виктору и сказал в сердцах:

— Айда за мной к капитану! Пускай он порядок, наведёт. Тоже, корабельное имущество! Врёшь всё...

Капитан «Водолея» пил утренний чай в кают-компании. Это был очень серьёзный, задумчивый человек с тёмно-коричневым лицом, круглым, как циферблат, один ус направо, другой налево, нос немного вверх. Увидев мальчиков, он повёл одним усом, но, впрочем, не удивился:

— Сверхкомплектные? Ага, и кошка тут... Как попали на «Водолей»? Кто такие? Почему сразу не объявились?

Виктор, путаясь, объяснил, как это случилось, смешав в кучу всё: «Змея», форт, собаку, которой испугался кот, кота, который испугался собаки, стрельбы на форту и прочее и прочее. Матрос, слушая всю эту историю, только покрякивал и качал головой, но капитан без труда нашёл совершенно правильный выход из путаницы.

— Всё врёшь, — совершенно спокойно сказал он, добавляя кипятку из медного чайника в большую зелёную чашку. — Какая там собака, какой там кот! Просто в море захотелось. Так бы и сказал...

Обезоруженный его проницательностью, Виктор молчал, поглядывая на початый каравай белого хлеба и на маслёнку.

— Моньку знаешь? — неожиданно спросил капитан.

— Н-не знаю...

— Сын мой... Только он старше тебя. Пятнадцать уже исполнилось, — пояснил капитан. — Первый башибузук в Кронштадте. Тоже в море без спросу бегает. И врёт, как ты...

Он вздохнул, отрезал от каравая два громадных ломтя, густо намазал их маслом, достал из шкафчика две чашки — одну красную, другую синюю, — бросил в каждую по пять кусков сахара, налил чаю и сказал:

— Пейте... Так не знаешь Моньки? Жаль! Боевой парень растёт. Ну, рассказывай правду. И не ври. Всё равно поймаю... Я с Монькой напрактиковался. Сразу фальшь вижу.

Виктор рассказал всё: кто он, и кто такой Митя, и как они попали на «Змей» и почему решили перебраться на «Водолея». Митя, поглаживая Митрофана, удивлялся тому, что у товарища выходит всё так складно. Виктор внушал ему всё больше уважения.

Услышав, что Виктору непременно нужно на линкор «Грозный», капитан слегка улыбнулся, вытер лицо платком, умудрившись не сломать при этом усы-стрелки, и сказал:

— Обойдёшься без линкора. Линкор далеко в море. Куда там на нашей ступочке за ним гоняться! Наше плавание маленькое. Вот вчера свалился к нам неизвестно откуда гражданин с чемоданом. А в чемодане сто биноклей, не меньше. Тоже требует, чтобы его на линкор доставили, будто «Водолей» это извозчик... А теперь марш из кают-компании! И кота чтобы я не видел. Как только замечу его в бродячем состоянии, сейчас же за борт. У меня на корабле продукты, я не позволю кошек разводить. А крыс мы перетравили. Крыс у нас не имеется...

Обращаясь к матросу, который всё ещё стоял у дверей, капитан сказал:

— Вы, Митрофан Васильевич, приглядите, чтобы кот этот антисанитарию не устроил.

Мальчики переглянулись, поспешно поблагодарили капитана за чай и, выскочив из кают-компании, расхохотались.

Добрый старый «Водолей»

Всё получилось великолепно. Юные путешественники спасли Митрофана от бесславной гибели, напились чаю, превратились в равноправных пассажиров «Водолея» и теперь подвигались на запад верно, но медленно... Чересчур медленно.

— Ну и ползёт! — сказал Виктор, когда они с Митей закончили осмотр судна. — Настоящая черепаха, Знаешь, сколько «Водолей» делает в час?

Митя не знал. Ему всё было в новинку, и даже старенький «Водолей» казался громадным судном. По его мнению, «Водолей» плыл довольно быстро; конечно, не так быстро, как «Змей», но ведь «Змей» маленький, ему легче...

— Не корабль, а тихоход, — ворчал Виктор.

Что правда, то правда. Грузный «Водолей» относился к числу тех кораблей, которые не спешат. Его старые машины дышали спокойно-спокойно, его винт вращался медленно-медленно, и так же спокойно, не спеша шла жизнь на морском грузовике. На широкой палубе «Водолея» встречались грузы, предназначенные для всех кораблей, находившихся в плавании, и для фортов, оберегавших морские пути. На его палубе сталкивались моряки различных кораблей и фортов, возвращаясь из Кронштадта и Ленинграда к месту службы. Ступив на борт «Водолея», они все испытывали странное ощущение: казалось, что время вдруг остановилось, что заводить часы — совершенно лишний труд, что некуда спешить.

Мальчики за час-другой услышали множество новостей. Они узнали, что тактические занятия продлятся дней восемь-девять и первая часть занятий кончится стрельбами по подвижным щитам на больших скоростях; что линкор «Грозный» идёт под флагом наркома и что у ревизора линкора — заместителя командира по хозяйственной части — большая неприятность: знаменитый кок Кузьма Кузьмич Островерхов вернулся из отпуска с малярией и остался на берегу, а нарком требует, чтобы питание краснофлотцев всегда было сверхотличное; что из всех кораблей флота не участвует в тактических занятиях только эсминец «Быстрый», но, впрочем, «Быстрый» только что закончил ремонт и теперь должен сделать длинную пробежку; что на этом эсминце новый командир Воробьёв, переведённый на Балтику с Чёрного моря; что на линкоре «Грозный» новый артиллерист Ламин, из матросов старого флота, который только что кончил военно-морскую академию; что... Это был целый поток новостей.

Мальчики переходили от одной группы собеседников к другой, слушали всё, что придётся, в конце концов всё перепутали, значительную часть новостей сейчас же забыли и очень обрадовались, когда нашли человека, который рассказывал не новости, а интересные истории.

Это был необыкновенный человек. Он сидел на баке, большой, тёмный и неподвижный, как чугунный, что-то жевал и не отрываясь смотрел вдаль, совершенно не интересуясь, какое впечатление производит он и его рассказы на слушателей.

— Это водолаз, — шепнул Виктор на ухо товарищу. — Вчера мы его скафандр видели.

— Почему знаешь, что водолаз? Выдумываешь!

— Они все такие большие. Я их видел. Я даже разговаривал с ними. Ох, и сильные! Они все борцы и боксёры. Как дадут аперкотом, только держись...

Мальчики уставились на водолаза. Он говорил медленно, солидно и откусывал от ломтя хлеба как раз тогда, когда надо было поставить восклицательный знак.

— Это, конечно, так! У моряков одно море, а у нас, водолазов, два: и сверху и внизу, под волной. Но под волной тоже ничего особенного нет. Некоторые водолазы любят чепуху рассказывать, но я, как комсомолец, знаю, что это враки.

Мальчики, услышав, что он комсомолец, сделали круглые глаза. Такой большой, а комсомолец!

— Я тоже когда-то слушал глупые рассказы, развешивал уши, а потом разобрался, что к чему.

А случилось это, когда я ещё практику отбывал в Чёрном море. Спускали нас по очереди на затонувшее судно. Задачу мы получали простую — достать какую-нибудь медяшку или ещё что... Вода в Чёрном море, светлая, живая, хорошо видно.

И вот распустил кто-то сказку, что по затонувшему судну покойный капитан бродит, службу несёт, иной раз за штурвалом стоит, на мостике. Как раз на ночь глядя услышал я эти разговоры. Словом, ужасные страхи!

Ну, спустили утром меня, и под воду я пошёл не в своём характере. Была такая думка: скорее дело кончить и опять на солнышко. Брожу по баку, пугаю рыбёшку, ищу какую ни на есть медяшку. Глубина там, между прочим, не маленькая, вокруг зелень, довольно скучно.

Хожу, а на ют{42} посмотреть боюсь: дураком был.

Всё-таки не стерпел, посмотрел... и к палубе прирос.

Вижу: на капитанском мостике человек стоит, как в тумане. Громадный такой, с мачту вышиной! Стоит и руками перебирает, штурвал ворочает. Увидел я это, сделалось мне плохо, задёргал я сигнальный конец... Уж и не помню, как на палубе бота очутился.

Сняли с меня скафандр, спрашивают:

«Чего это ты белый, как бумага?»

«Там, — говорю, — подводный капитан службу исполняет».

«Где ты его видел?»

«На затонувшем судне, на мостике».

Все так и покатились.

«Эх, ты! — говорят. — А ещё комсомолец! Да это же водолаз с другого бота. Глянь, где бот стоит: как раз над ютом затонувшего корабля».

«Не может быть, — говорю, — чтобы свой брат водолаз такой махиной показался».

Тут" мне объяснили по порядку. Второй водолаз работал с солнечной стороны. Он мне солнце загораживал, вот и показался немыслимо большим. А я, в общем, наслушавшись страшной брехни, дошёл до такого позора, что на меня даже в стенной газете карикатуру написали...

Водолаз замолчал. Мальчики побрели дальше и, пройдя несколько шагов, остановились.

Волшебная горошина

Вокруг ящика с консервами сидели на корточках три курсанта военно-морского училища. На ящике лежала карта Балтийского моря. Они по очереди бросали на карту горошину и так же по очереди выкрикивали какие-то названия, отмечая каждый удачный ответ крестиком в блокноте, а если не могли ничего припомнить, ставили нолик. Мальчики охотно приняли бы участие в игре, но оказалось, что это не так просто.

Горошина упала на Кронштадт.

— Беда! — сказал один из участников игры. — Нападений на Кронштадт было много. С чего начнём?

— С первого. Говори дату.

— Тысяча семьсот четвёртый год! — крикнул курсант и поставил крестик.

— Прошла шведская эскадра под командой Депру, — сказал другой курсант. — Ставлю крестик.

— Бомбардировали Кронштадт. Молодая крепость дала отпор. Депру ушёл со срамом. Русские моряки шутили: «Где ну, а где тпру, не вышло дело у Депру». Ставлю два крестика.

— Довольно и одного, — запротестовали товарищи. — Насчёт «ну» и «тпру» ты сейчас выдумал, Урусов...

— Да за такую выдумку трёх крестиков мало! — с лукавым видом ответил Урусов, но замазал лишний крестик.

Горошина снова упала на карту — и опять недаром.

— Гангут.

— Тысяча семьсот четырнадцатый год.

— Русские бросались на шведский флот три раза. Свалились на абордаж{43}. Шведы не выдержали, спустили флаг, сдались на милость русских.

— Кто командовал нашим флотом?

— Пётр Михайлов.

— Да, так называл себя Пётр Первый.

— Смотрите, за десять лет как вырос русский флот!

Горошина падала, падала...

Мальчики слушали курсантов с жадностью. Оба они бывали в Доме Красного флота, долго простаивали перед картинами, на которых были изображены морские баталии. Эзель, Гренгам, взятие Выборга, победоносная высадка на шведском берегу, осада Данцига, взятие Вексельмюнде — не было ни одного уголка в Балтийском море и Финском заливе, где не развевались бы победные флаги русских кораблей. Сначала это были гребные и парусные суда — скампавеи, галеры, фрегаты. Потом пришло время миноносцев, броненосных великанов, подводных лодок. И не было таких знамён, которые не склонялись бы перед русскими, стократно доказавшими своё право владеть Балтийским морем.

Некоторые названия уже были Виктору знакомы по рассказам Левшина. Так вот по какому морю плыли мальчики! Вот какой гордой былью шумели его неутомимые волны! Славное русское море, славная русская быль...

— Кончим пока, товарищи, — сказал курсант, бросавший горошину. — В общем, наш кружок кое-что знает.

— А когда вы будете ещё играть? — спросил Виктор.

— Во-первых, это не совсем игра: это практическое занятие кружка историков, а во-вторых, продолжение игры будет на самом дальнем форту, где мы будем проходить артиллерийскую практику.

— Жаль! — вздохнул Виктор.

Курсант, которого звали Урусов, великодушно протянул Виктору горошину и сказал:

— Для того чтобы стать историком, надо уметь пользоваться вот этой штукой. Достань карту и почаще бросай на неё горошину. Каждый дюйм нашей земли помнит очень многое. Бросай горошину и спрашивай: что здесь было? Постой, постой! Прежде чем взяться за это, надо узнать, как жила родина от своих первых дней до нашего времени. Учиться, юнга, надо!

Виктор старательно спрятал горошину, хотя на первый взгляд она была совсем обыкновенная.

Бинокль и глаза

Скучать на «Водолее» не приходилось. Они увидели, как боцман сращивает концы троса{44} и ловко оплетает их каболкой{45}.

— Умеете, мальчата, вязать узлы? — спросил он.

Виктор знал несколько узлов, а Митя ещё не приступал к изучению этой премудрости.

— Надо, надо уметь, — сказал боцман. — Береговой глухой узел не в счёт. Взял — завязал, а развязать не сумел. Вот, говорят, когда начали люди в море ходить, много их тонуло. Беды наделали такие узлы. Немало из-за них кораблей погибло. Так-то... А морской узел — ловкий малый: быстро свяжется, крепко придержит, легко развяжется, — закончил свою коротенькую лекцию боцман.

«Водолей» тихонько двигался по серому морю под серым небом. Его винт лениво взбивал воду. Друзья начали входить во вкус медлительного странствования.

Виктор достал из кармана тонкий манильский трос в три прядки и начал учить Митю вязать узлы. Митя сразу научился завязывать простой штык{46}. Но тут из-за надстройки показался странный человек и овладел их вниманием.

Несомненно, этот человек имел отношение к флоту, но так же несомненно то, что отношение было очень отдалённым. Он носил слишком длинный бушлат, больше напоминавший кофту, чем бушлат, слишком короткий клёш, из-под которого виднелись пёстрые носки, каких моряки не носят, а на командирской фуражке пузырём вздулся плохо пригнанный белый чехол. Лицо у него тоже было странное: совсем детское, с круглым носом, на котором сидели преогромные очки. В одной руке человек нёс большой плоский чемодан, а другой пощипывал реденькую белёсую бородку и озабоченно говорил:

— Так-так-так!

Не замечая мальчиков, он остановился, снял очки, открыл чемодан, и мальчики обомлели. Чемодан был со множеством отделений. В каждом отделении на синем бархате лежали бинокли: длинные, как спаренные подзорные трубы, бочковатые призматические, тяжёлые полевые, а то и совсем маленькие. Странный человек вынул из чемодана один бинокль, затем другой, третий, посмотрел на волны, на далёкую тусклую полоску финского берега и записал что-то в книжечку. По-видимому, это занятие доставляло ему большое удовольствие, и он всё время повторял: «Так-так-так!» Виктор не выдержал и сделал шаг к чудесному чемодану. Странный человек обернулся, увидел мальчиков и встревожился.

— Мальчики, мальчики, стойте там! — закричал он. — Дети всё портят... Руки за спину!

— Мы ни шагу, — вежливо сказал Виктор. — Мы ничего не испортим. Митя, руки за спину!

Мальчики подошли поближе. Человек предостерегающе поднял руку.

— Ни шагу дальше! — успокоил его Виктор. — Честное слово!

Опасливо поглядывая на мальчиков, чудак, как его мысленно назвал Виктор, достал самый большой бинокль, посмотрел в него и залился счастливым смехом.

— Какой слон, нет, какой слон! — выговорил он с восхищением. — Вон финн сено везёт...

— Таких биноклей не бывает, — тихо сказал Виктор.

- Таких биноклей не бывает,- тихо сказал Виктор.

— Что? — спросил чудак.- Это что за речи?

— Я молчу.

— Нет, ты говоришь, что таких биноклей не бывает. Я всё слышал. А это что? Что это?

Он прижал объектив бинокля к глазам мальчика.

— Митька! — закричал Виктор. — Там на горизонте зубчики.

— Ага! — торжествовал чудак. — Не бывает таких биноклей! Не бывает!

— Так интересно! Так интересно! Волны как зубчики и будто стоят на месте...

— Правда, правда, — сказал Митя. — А видишь, вон там, над зубчиками, палочка бежит в сторону.

Владелец чемодана поднёс к глазам бинокль, посмотрел на горизонт и, удивлённый, повернулся к Мите:

— Ты видишь там мачту корабля? Одну или две?

— Теперь вижу две...

— Так-так-так, — проговорил человек, разглядывая Митю и смешно наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. — У тебя маленькие глаза, совсем маленькие...

Он запер чемодан и, всё ещё глядя на Митю, сказал:

— Я оптик, понимаешь? Стёкла, приборы и всё такое прочее. Они очень нужны морякам. Это их вторые глаза. Но лучше всего иметь такие глаза, как твои. Береги их! Хорошие глаза, брат, это замечательная штука.

И чудак удалился со своим чемоданом.

— А я так и не посмотрел в бинокль, — разочарованно сказал Митя. — Ты посмотрел, а я нет.

— Зато у тебя маленькие, малюсенькие серые глазки. Нет, всё-таки лучше иметь такие глаза, как у меня: я посмотрел в бинокль, а ты нет.

— Ну и радуйся!

— Ну и радуюсь!

Виктор щёлкнул Митю по носу и нырнул за ящики. Митя бросился за ним, и они начали играть в прятки.

Дальше