Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава тринадцатая

На фронте Константин Петрухин был определен в полковую разведку. Приказ об откомандировании Петрухина в Москву поступил в штаб полка, когда он с группой разведчиков был за линией фронта. Вернулись ни с чем, взять "языка" не удалось. Получив приказ явиться к командиру полка, Костя, как был в промокшей плащ-палатке и залепленных глиной сапогах, так и явился - пусть начальство видит, что разведчики не в игрушки играли в тылу у немцев. Воинственный запал Кости пропал даром, майора в штабе не оказалось. Начальник штаба вручил Петрухину предписание срочно прибыть в Москву к комбригу Симакову.

Симаков принял Петрухина более чем сдержанно. Испортил ему настроение вид Петрухина: тот все время беспричинно улыбался. Хорошо комиссар не видит, из-за какого человека Симаков рапорты писал. Очень несерьезное впечатление производил на начальство лопоухий Костя. Довольный, словно получил приглашение на новогоднюю елку, он ничего не спрашивал, не уточнял, нетерпеливо топтался в кабинете, казалось, ждал, когда же наконец кончатся наставления, предупреждения, поучения и можно будет вприпрыжку скатиться с лестницы.

Симаков поначалу даже начал раскаиваться в своем выборе, но отступать уже было нельзя. Майор успокоился, когда разведчик стал излагать план действия. Сначала казалось, что он будет говорить захлебываясь и путаясь. Петрухин так и начал, выпалив: "Товарищ майор...", затем помолчал, произнося каждое слово четко, стал говорить медленно. Майор лишь удивлялся: когда же парень успел все продумать? Закончил он совсем неожиданно:

- Николай Алексеевич. - Он пристально посмотрел на начальника. - Все будет в порядке. Не волнуйтесь, пожалуйста, - будто сын успокоил мать, что не заблудится в лесу и вернется к обеду вовремя.

Петрухин должен был через расположенный под Таллином партизанский отряд пробраться в город, найти Скорина, если возможно, установить с ним связь, оказывать посильную помощь. Как попасть в Таллин, решит командир партизанского отряда. Как установить со Скориным связь, как и какую оказывать помощь - должен решать сам Петрухин.

Перед самым вылетом Петрухин забежал к семье Скорина.

Лена несколько растерялась, никак не могла найти тон разговора. Костя разрядил напряжение простейшим способом: развязав рюкзак, достал консервы, отправил хозяйку на кухню возиться с керосинкой, а сам стал мастерить с Олежкой из обломков конструктора и ножки стула "всамделишный" автомат.

Лена никак не ожидала, что жизнь ее так резко изменится. Друзья и знакомые, конечно, узнали, что она вышла замуж, - ведь она сменила фамилию. На расспросы Лена отвечала уклончиво, вскользь говорила о долгосрочной командировке мужа, из-за которой они не смогли своевременно зарегистрировать брак. Друзья и знакомые поудивлялись сначала, потом расспросы кончились. Лена стала для окружающих женой солдата. С ней стали чаще делиться радостями - получили письмо, и печалями - писем нет. Незаметно она втянулась в эту атмосферу ожидания, хотя сама писем не получала и не ждала; все больше думала о Сергее, гордилась им. Горечь и обида прошлых лет начали постепенно тускнеть. Олежка, который с каждым днем разговаривал все бойчее, все упорнее расспрашивал об отце. Сергей прочно вошел в дом - даже аттестат стал теперь конкретной помощью отца и мужа.

Приход Кости напугал Лену. Пачкая дрожащие руки о покрытые машинным маслом консервные банки, она орудовала на кухне, оттягивала разговор с Костей. Зачем он пришел? Наконец она справилась с керосинкой, подошла к зеркалу в коридоре, поправила прическу.

Когда Лена вошла в комнату, Костя повесил "автомат" на шею мальчугану и заторопился.

- К Сергею лечу. В партизанском отряде он, - выпалил Костя загодя приготовленную ложь. - Как сама понимаешь, военную тайну разглашаю. - Он говорил быстро, не давая Лене вставить ни слова. - Писем не надо, мы скоро вместе вернемся. Проводи на улицу, я снимочек сделаю. Сережке подарок.

Лена не верила, поняла только, что Сергей жив, радостно улыбаясь, следила за суетившимся Костей.

- Воюю нормально. Жалоб нет, - говорил Костя беспечно, вынимая фотоаппарат. - В Москве несколько часов. Сейчас я вас щелкну на память. - Он говорил и говорил, наводил резкость, быстро снял с Лены платок, придвинул ее и Олежку близко друг к другу.

- Художественное фото! - Он сделал последний снимок, спрятал фотоаппарат.

Лена неожиданно сказала:

- Ты скажи Сергею, что мы любим его. Любим и ждем. Так и скажи.

- Спасибо. - Костя улыбался и не уходил.

- Иди, Константин, хватит. Я могу зареветь. - Лена крепче прижала сына к себе.

Несколько дней назад Скорин попросил у Шлоссера географическую карту европейской части СССР. Карту он повесил в своей комнате, вколол в нее множество черных и красных флажков, отметив линию фронта. Каждый день Скорин переставлял флажки. И сегодня, прослушивав сводку Совинформбюро, заглядывая в блокнот, он возился с флажками. Шлоссер наблюдал за ним молча, когда же Скорин оставил в Севастополе красный флажок, барон, усмехнувшись, хотел его вынуть.

- Севастополь взят, капитан.

- Так считает доктор Геббельс. В Севастополе уличные бои. - Скорин отошел от карты. Черно-красная ломаная линия пересекала карту от Белого до Черного моря.

- Вы чудак. - Встав рядом со Скориным, Шлоссер указал на карту. - Картина от этого не меняется. - Он провел рукой от границ Германии до линии фронта.

Скорин не отвечал, он смотрел на карту, как смотрит человек на предстоящую работу, долгую и тяжелую. Трудно, но надо ее выполнить. Вообще русский все больше удивлял барона. Русский не изменился ни на йоту. Следил за собой, соблюдал строгий распорядок дня. Даже выполняя указания Шлоссера, капитан вел себя так, словно он был не побежденным, а победителем. Вероятно, уверен, что его сигнал о работе под контролем дошел до Москвы - только так мог объяснить его поведение Шлоссер.

А теперь эта карта. Капитан не пытался больше агитировать Шлоссера. Шлоссера не покидало чувство, что русский хладнокровно и последовательно его изучает. Разглядывает. Как вот эту карту. Исследует слабые и сильные стороны, понимая сегодняшние трудности, не сомневается в конечной победе.

- Долго. - Скорин вздохнул. - Как сказала одна русская женщина, всех на танки не пересажаешь. Пешком идти надо. - Он провел рукой от линии фронта до Берлина. - Сколько людей погибнет, барон!

Шлоссер пожал плечами: он никогда не думал над этим.

- Даже не задумывались? Зря. - Скорин увидел на пороге комнаты Лоту. Шлоссер, продолжал стоять лицом к карте, не видел девушку. Теперь Скорин говорил больше для Лоты, чем для барона. - Придет время, барон, и вам зададут этот вопрос, не здесь... Может быть, его задаст ваш сын.

Усмешка сошла с лица Шлоссера, он задумчиво теребил ус, пытаясь хотя бы приблизительно представить - действительно, сколько погибнет людей в этой битве? От Скорина не ускользнула задумчивость барона и любопытные глаза Лоты. Момент был благоприятный, Скорин решил не упускать его.

- Парадокс в том, барон, что все известно до конца. Мы разобьем ваши армии. Уничтожим фашизм. Будет суд. Такие, как вы, барон, отойдут в сторону, произнесут традиционные слова: "При чем здесь я? Я солдат! Я выполнял приказы".

Шлоссер деланно рассмеялся, повернувшись, увидел Лоту, зло посмотрел на Скорина.

- Вернитесь на грешную землю. Вам пора на прогулку, капитан. - Насмешливо-презрительный тон Шлоссера должен указать Скорину его место.

Фрегатен-капитан Целлариус понимал, что Шлоссер прав, - серьезная дезинформация может быть передана только со ссылкой на очень солидный источник. Такового у русского разведчика пока нет. Необходимо принять срочные меры. И Целлариус вновь вылетел в Берлин...

Адмирал одобрил кандидатуру, предложенную Шлоссером, - полковник генштаба Редлих имеет доступ к секретнейшей информации и не имеет серьезных покровителей. Последний фактор играет решающую роль. Через два дня Целлариус и несколько растерянный внезапной и не очень обоснованной командировкой полковник Редлих прилетели в Таллин. Прямо с аэродрома они приехали в абверштелле, где их ждал Шлоссер.

После традиционных приветствий, рюмок коньяка и расспросов о здоровье семьи простодушный полковник, расчувствовавшись, выложил на стол объемистую пачку семейных фотографий. Шлоссер вежливо кивал, выслушивая пояснения к многочисленным снимкам. Слава богу, Редлих был крайне болтлив, барону не приходилось напрягаться, чтобы поддерживать разговор. Наконец дошли до последней, видимо, самой дорогой полковнику фотографии: две девочки лет пяти-шести, в центре мальчик постарше, держащий их за руки.

- Очаровательно! - облегченно вздохнул Шлоссер.

- Вы понимаете, барон, как мне не хотелось их оставлять. - Редлих, толстый, рыжий, военный мундир сидел на нем мешковато, любовно посмотрев на фото, спрятал его в бумажник.

Целлариус сидел на диване и с легкой улыбкой следил за Шлоссером и Редлихом.

- Клянусь, барон, я так и не понял, зачем меня послали в Таллин, - беспечно болтал Редлих, глядя на Шлоссера наивными голубыми глазами. - Я специалист по Японии, кабинетный червь. Фрегатен-капитан, - легкий поклон в сторону Целлариуса, - был очень любезен и обещал помочь с гостиницей. Не поверите, но я летел впервые. Незабываемые впечатления.

- Таллин - прекрасный город, - сказал Шлоссер.

- Конечно. Отдохните, полковник, - поддержал разговор Целлариус. - Я забронирую вам в гостинице отличный номер...

- Зачем, Александр? - запротестовал Шлоссер. - У меня в Таллине есть знакомая - очаровательная вдова. Она со своим приятелем занимает целый особняк. Прислуга, домашние обеды и... очаровательная хозяйка.

Мужчины рассмеялись.

Прелестно! Я буду вам очень обязан, барон. Признаться, не люблю гостиниц.

События разворачивались по точно намеченному плану. Вечером, в ожидании ужина, Лота знакомила гостя с предками покойного "мужа".

Она переходила от портрета к портрету. Редлих держал хозяйку под руку, вежливо кивал, больше внимания уделял "очаровательной вдове", чем предкам ее покойного мужа.

Стол поблескивал хрусталем и старинным фарфором, который был специально доставлен из квартиры барона. Шлоссер и Скорин, стоя у горящего камина, тихо беседовали.

- Да поверьте вы наконец капитан, - говорил Шлоссер, - это самый что ни на есть настоящий полковник генштаба. Специалист по Востоку.

- При чем тут Восток? - спросил Скорин.

- Значения не имеет. Кажется, Редлих научная величина и все прочее. Его должны знать в Москве. В гестапо есть данные, что он не симпатизирует фюреру. Он многое знает. Это находка для вас.

- Которую мне подсовывает абвер,- добавил Скорин.

- Таковы условия игры.

- Посмотрим.

Закончив "экскурсию", Лота хлопнула в ладоши.

- Господа, прошу к столу!

Было время ужина, но полковник не ел целый день, и ради гостя Шлоссер распорядился приготовить обед. Скорин обратил внимание, что сегодня обед был выдержан в истинно немецком стиле. На столе не было ни водки, ни коньяка - их пили до обеда, зато пиво, которое Шлоссер не выносил, подали в неограниченном количестве. Видимо, Шлоссер хорошо знал вкусы гостя: Редлих был в восторге и от пива, и от рыбных и мясных салатов. Когда же подали наваристый острый бульон из бычьих хвостов, на лице полковника появилась мечтательная улыбка. Шлоссер не курил, как обычно, ведь немцы должны относиться к еде с благоговением. Ел барон мало, вел тихую неторопливую беседу, вообще походил на благовоспитанного мальчика, стоически выдерживающего скучную церковную службу.

Может быть, Редлих действительно полковник генштаба? Для Скорина к обеду подавали хлеб, сегодня хлеба не было, значит, Шлоссер не хочет, чтобы гость обратил внимание на русские вкусы Пауля Кригера.

Наконец встали из-за стола и перешли в библиотеку, где мужчинам подали кофе и коньяк. Редлих рассыпался в комплиментах, но очень быстро, ловко руководимый опытной рукой Шлоссера, оставил пустую болтовню и заговорил о работе. Шлоссер следил, чтобы рюмка гостя не пустовала. Полковник пил и болтал, явно пытаясь своей откровенностью выразить хозяевам свое полное доверие, тем самым отблагодарив их за гостеприимство.

Через час силы оставили его, он не мог уже ни пить, ни болтать и был передан на попечение слугам. Тяжело отдуваясь, Редлих поднялся по скрипучей лестнице. Рыжий слуга поддерживал его, направляя его движения.

Через минуту Редлих уже надрывно храпел.

Скорин и Шлоссер еще сидели за столом. Лота отошла к открытому окну.

- Действительно, болтун, - сказал Скорин. - Либо блестящий актер.

- Просите у Москвы разрешение на привлечение к сотрудничеству. - Шлоссер сделал маленький глоток кофе.

Два дня полковник Редлих жил в особняке. Будучи осведомлен о близости барона Шлоссера с адмиралом Канарисом, полковник не сомневался, что и молчаливый капитан занимает в абвере значительный пост. Поддерживал беседу и задавал вопросы Шлоссер, Скорин только слушал. Внешне беспечно, не задумываясь, правдива передаваемая информация или лжива, отстучал длинную шифровку, в конце которой просил разрешения на вербовку полковника. Радист, как обычно, записал шифровку на магнитофон и, опять вырезав предупреждение о работе под контролем, выпустил ее в эфир.

Итак, жизнь в особняке шла относительно спокойно.

Полковник Редлих ел, пил и болтал, не подозревая, что заинтересованность абвера может обернуться для него весьма неожиданной стороной.

Скорин ждал, когда Шлоссер откроет карты и выяснится истинная цель пребывания барона в Таллине. Еще Скорин ждал сообщения от Лоты. Он попросил ее достать ему адрес "маленького человечка". Потрясенная рассказом русского, Лота в ту ночь обещала помочь, но утром одумалась и рассказала обо всем Шлоссеру. "Человек должен иметь надежду. Обещайте, пусть надеется", - сказал Шлоссер. Лота делала вид, что пытается достать адрес "маленького человечка", конечно, не подозревая, что капитан уже немало знает о гестаповце, а просьба к ней, Лоте, связана с далеко идущими планами русского разведчика.

Шлоссер каждый день посещал "бюро Целлариуса", докладывал фрегатен-капитану о ходе операции. Барон ждал, когда русский получит "добро" на вербовку полковника.

Москва ответ задерживала.

Ни Шлоссер, ни тем более Скорин не знали, какое давление оказывает ставка на адмирала Канариса, требуя немедленного форсирования операции "Троянский конь". Адмирал получал ежедневно от Целлариуса отчет, внешне выражал недовольство медлительностью Шлоссера, но внутренне одобрял осторожность питомца, отлично понимая, что стоит Москве на минуту усомниться в поступающих из Таллина данных, как вся операция будет обречена на провал.

Не знал о заботах Канариса и майор Симаков, у него хватало забот собственных. В Таллине происходило что-то, не предусмотренное планом операции. Симаков даже для себя не мог точно представить ситуацию, в которой оказался Скорин. Тот работал явно под контролем немцев, но разрешения на вариант "Зет" не запросил. На запасной канал связи не выходит. В самое худшее Симаков не верил, но убедительно аргументировать это не мог и на вопросительные взгляды руководства: "Вы уверены?" - мог лишь твердо отвечать: "Уверен". Атмосфера вокруг операции становилась все более напряженной. Поступающая от Сергея информация становилась все интереснее и конкретнее.

Из партизанского соединения, базирующегося под Таллином, получено подтверждение, что Петрухин прибыл благополучно и ушел в город. Ушел и молчит.

Получив шифровку о полковнике Редлихе, Симаков отдал материал для проверки, "добро" на вербовку не дал. Он рассудил так: по указке Шлоссера Скорин мог бы сообщить о вербовке как о свершившемся факте, а он просит разрешения. Зачем? Видимо, Шлоссеру нужно получить одобрение Москвы. Симаков решил выждать и усложнить ситуацию. Скорин таким образом получит лишний козырь в борьбе с немецким разведчиком.

Так прошла неделя. Москва молчала. Скорин, не имея санкции, не мог приступить к вербовке полковника, не имея источника, не мог получить ту "ценную информацию", ради передачи которой была задумана операция "Троянский конь". Шлоссер терялся в догадках, не понимая, почему русские не санкционируют приобретение такого ценного агента. Полковник Редлих прилетел в Таллин. Повторную командировку полковника в Таллин решил неожиданный визит Канариса к начальнику генштаба Гальдеру. Адмирал и генерал-полковник пришли к решению в случае удачного завершения операции полковника Редлиха обвинить в шпионаже в пользу России и расстрелять, дабы у Москвы не возникло сомнений в правдивости полученной информации.

Фрегатен-капитан Целлариус, получив соответствующее распоряжение адмирала, завел на полковника генштаба дело, аккуратно подшивал в него копии донесений капитана Кригера в Москву. Полковник понимал, что его используют в какой-то большой игре, и, ожидая благодарности, распинался в заверениях дружбы перед Шлоссером, Кригером и Целлариусом.

Все было готово, но Москва молчала.

С того дня, как Скорин рассказал Лоте о "маленьком человечке", отношения между ними изменились. Они часто гуляли вместе, хотя Шлоссер по-прежнему не доверял Лоте полностью охрану разведчика, их совместные прогулки всячески поддерживал. Скорин, выполняя предписания врача, гулял два раза в день - от одиннадцати до двенадцати и от восемнадцати до девятнадцати. И в основном по одному и тому же маршруту. Шлоссера заинтересовала эта закономерность. Он даже сам дважды сопровождал Скорина, но ничего подозрительного не заметил. Скорин, пожаловавшись на боли в ноге, вновь стал ходить с тростью. Его сопровождал охранник под видом знакомого офицера, а иногда Лота. В таких случаях негласная охрана усиливалась.

Лоте нравились эти прогулки. Она представляла, как когда-нибудь будет рассказывать о том, что прогуливалась по Таллину под руку с крупным русским разведчиком; конечно, она не упомянет о вооруженной охране. Лота слагала красноречивый рассказ, оснащая его все новыми подробностями. Русский оказывался то горилло-образным дикарем, то блестящим элегантным кавалером, по уши влюбленным в свою прекрасную телохранительницу. Иногда происходили погони и перестрелки. Эта часть рассказа еще не была окончательно отточена, Лота не придумала, кто за кем гнался и в кого ей приходилось стрелять.

Гуляя, Лота исподтишка рассматривала своего спутника Обычно спокойное, бесстрастное лицо русского в час прогулки преображалось. Капитан - как Лоте хотелось узнать его настоящее имя! - о чем-то напряженно думал. Он хмурился, улыбался, казалось, мысленно с кем-то разговаривал, что-то доказывая, стучал по мостовой тростью. Глаза у него тоже менялись - то голубые, то синие, то совсем черные. Иногда он пристально смотрел на противоположную сторону улицы.

В тот день сразу после вечерней прогулки Шлоссер пригласил Скорина в библиотеку.

- Садитесь, капитан. - Шлоссер показал на кресло, сам встал у книжных полок, вынул наугад какой-то том, открыл посредине. - Как могло случиться, капитан, что ваш Центр не дает санкцию на вербовку?

- Думаю, перепроверяют, - ответил Скорин, разглядывая ручку трости. - Почему я больше не встречаюсь с Лапиным?

- Полковник в десять раз интереснее. Вы имеете право на инициативу? - Шлоссер захлопнул книгу, бросил ее на стол. - Сегодня выйдете в эфир, повторите передачу о полковнике.

- Хорошо, барон. Но я должен увидеть Лапина, - настаивал Скорин.

Шлоссер чуть было не чертыхнулся. Два дня назад гестапо арестовало нескольких курсантов и среди них Лапина. Не может же барон все время вмешиваться в работу службы безопасности!

- Видно, он арестован? - Скорин задумался. - А ведь Центр одобрил вербовку Лапина и придает поступившей от него информации большое значение. - Скорин любовно погладил ручку зажатой между колен трости.

Шлоссер, еле сдерживая себя, сказал:

- Сведения, которыми располагает полковник, интереснее, чем материалы паршивого курсанта.

- Вы абсолютно правы, барон, - спокойно ответил Скорин. - Но Центр через другие каналы может узнать об аресте Лапина. Вы не подумали об этом?

Шлоссер представил себе разговор с Маггилем, неизбежное объяснение с Целлариусом. Как быстро все изменилось! Канарис не звонит, фрегатен-капитан стал другим человеком. На лице Маггиля вновь появилась сытая усмешка. Затаились и ждут. Если Георг фон Шлоссер ошибется, то вся свора накинется, даже трупа не оставят.

- Хорошо, капитан. Мне надо два дня. - Повернув книжную полку, Шлоссер открыл маленький бар, где стояло несколько бутылок и рюмок.

- Подождем, разведчик обязан уметь ждать, - философски заметил Скорин.

- Хотите выпить?

- Благодарю, барон. Я устал и пойду спать. Вы не могли бы завтра от одиннадцати до двенадцати погулять со мной? Я хочу вам кое-что показать.

Шлоссер удержался от вопроса и ответил:

- Хорошо. Спокойной ночи, капитан.

- Спокойной ночи, барон. - Скорин, тяжело опираясь на трость, вышел из библиотеки.

Дальше
Место для рекламы