Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

На заброшенной барже

А ведь все же привелось вновь встретиться двум неразлучным дружкам!..

Всех партизан, прибывших в Рим, распределили по квартирам коммунистов. Свое жилье получил и Алексей. Встретив его, хозяин дома предупредил:

— С вами будет жить еще один товарищ.

Они вошли в небольшую уютную комнату. Склонившись у настольной лампы, спиной к вошедшим, сидел какой-то блондин. Он лишь чуть повернул голову...

— Език! — вскрикнул Кубышкин.

Блондин вскочил... Да, это был он, Език Вагнер!

— Такая, знать, у нас с тобой судьба, — улыбался Алексей...

Места ночевок приходилось довольно часто менять: конспирация есть конспирация.

— Ничего, — подбадривал Бессонный, — -главное сейчас — не попасть зверю в лапы.

Много дней и ночей Кубышкину и Вагнеру пришлось провести на старой, заброшенной барже, уткнувшейся носом в берег мутно-рыжего Тибра, недалеко от замка Святого ангела. На вершине замка стоял бронзовый архангел с обнаженным мечом в руке. Не оливковой ветви и не кресту доверено было охранять богатства Ватикана, а обнаженному мечу. Что ж, в этом была своя логика...

Дремуча история этого замка. Почти две тысячи лет назад, в 136 году до нашей эры, воздвиг его император Адриан. Вначале он был сооружен как мавзолей, но постепенно превратился в тюрьму и крепость. Здесь папы выдерживали осады взбунтовавшихся феодалов и восставших жителей Рима.

В темнице замка был заточен и умер всемирно известный авантюрист Калиостро. Отсюда бежал, спустившись по веревке, знаменитый кардинал Фарнезе. У стен замка папа Сикст пятый вешал своих противников. В этом замке папы хранили свои миллионы, награбленные во всех частях света...

— Святой ангел и нас охранит от врагов, — посмеивался Език.

— Мы, русские, говорим: на бога надейся, да сам не оплошай, — хмурился Алексей.

— Не оплошаем!..

Поздними вечерами в тесную каюту баржи приходили итальянские коммунисты. Им очень хотелось услышать о Советском Союзе, его могучих городах, о колхозах, о жизни советских людей. И Алексей подробно рассказывал обо всем. Это были простые и теплые беседы.

Однажды вечером рабочий Антонио Монтальбано, с которым Алексей познакомился еще на военном заводе, принес Обращение делегатов первой конференции итальянских военнопленных к солдатам итальянского экспедиционного корпуса в России, ко всем итальянцам.

Человек среднего роста, худощавый и подвижной, как большинство итальянцев, Антонио выглядел намного старше своих лет. Нелегкий труд рабочего, большая семья, невзгоды, много лет подряд сыпавшиеся на его голову, — все оставило следы на продолговатом, резко очерченном лице.

— Недавно с русского фронта дезертировал мой старый приятель, — сказал Антонио. — Он и привез это обращение. Просил размножить и распространить среди итальянцев. Можете ли вы, Алессио, помочь в этом?

Алексей задумался. Вот если бы Марио сумел достать ротатор... Достанет, раз нужно!

— Попытаемся сделать.

Ответ чрезвычайно обрадовал итальянца. Антонио радостно улыбнулся:

— Я, признаться, знал, что вы не откажетесь. А уж готовые листовки мы сумеем пустить по рукам!

Русский, поляк и итальянец долго еще сидели в старой барже и шепотом обсуждали, как лучше распространять листовки.

Незаметно подкралась ночь. На фоне неба, черного, как сутана священника, мерцали далекие звезды. Рим спал. Дремали платаны, что росли в два ряда перед замком Святого ангела. Блестела роса на отшлифованной гальке берега. Тибр тихо катил свои мутные воды. Шумно было только в баре, что расположился неподалеку. Из ярко освещенных его окон на улицу выплескивался вой саксафонов, пронзительный визг труб и тупой, однообразный стук большого барабана. Шло разгульное, отчаянное ночное веселье.

Прозрачные занавеси позволяли прохожим видеть, как краснолицые немецкие офицеры и полуголые женщины конвульсивно дергались в такт музыке, как стояли они у стоек с бокалами, курили, выпивали. Вот зашел в бар итальянец, его тут же взяли за воротник и вытолкали, крича вслед: «Здесь только немцы!».

Антонио мрачно сказал:

— Вот они, наши «союзнички!» Просто стыдно за Италию: связалась с такими бандитами!

— Ничего, ничего, Антонио, — потрепал его по руке Алексей. — Рано или поздно, а этому придет конец. Всему свой час... — Он поиграл гладкими речными камешками, подбрасывая их на ладони, потом неожиданно весело рассмеялся: — А ты думаешь, наши союзники лучше ваших?

— Да!.. — нахмурился Антонио. — Тоже вояки! Обещали американцы высадить в Риме дивизию парашютистов, а где они?.. Вот за это, видно, и наказал их наш двугорбый Везувий... — И Антонио, оживившись, рассказал такую историю.

В одну из августовских ночей американские «летающие крепости» совершили налет на Неаполь. И только начали падать бомбы — и не куда-нибудь, а на рабочие кварталы, — как возмутился Везувий.

Из кратера вулкана поднялся огромный столб дымного огня и осветил небо. «Летающие крепости» стали видны, как в тысяче прожекторов. Тут по ним и ударили немецкие зенитные батареи. Крепко досталось американцам. Они в панике побросали бомбы на жилые кварталы и исчезли...

— Идиоты! — выругался Език, прерывая итальянца.

— То ли еще было двадцать третьего августа! За неудачу с Неаполем англо-американские самолеты обрушились на Рим... — Голос Антонио дрогнул и стал глуше. — Бомбили «вечный город»...А Ватикан стоял нетронутый. Бомбить его было запрещено... И священник во время проповеди сказал: «Видите, братья, как любят нас, католиков, американцы! Рим бомбили, а Ватикан не тронули. Так давайте же помолимся за их доброту». Потом священник пожаловал своей пастве около тысячи пачек сигарет с надписью на каждой пачке: «Молитесь за Гитлера и Муссолини».

— Хороша доброта! — Алексей круто свел темные брови к переносице. — Ну, да понятно — рыбак рыбака видит издалека.

— Да, — продолжал Антонио, — много было жертв, много разрушений... — Он склонил голову. — В этот день от американской бомбы погибла моя единственная дочь.

Дрожащими от волнения пальцами Антонио достал сигарету. И тут же переменил тему разговора:

— Через несколько дней к вам придет наш связной из центральной группы патриотического действия компартии Антонио Грамши. Его паролем будет: «Да хранит вас Святой ангел». Вы ответите: «Мы сдадимся, когда Ангел вложит свой меч в ножны!..» Этому человеку и отдадите листовки с «Обращением».

— Ясно, — рассеянно покивал Алексей, озабоченный тем, как достать ротатор.

— Договорились? — Антонио поднялся и крепко пожал друзьям руки. — До свидания!..

...Нужно было идти на виллу к Марио.

Алексей уже знал Рим. Не очень хорошо, но знал. Ему полюбился этот город, большой, многообразный, шумный.

То ли сказывалось обаяние, оставшееся от далекой поры школьных лет, когда, приоткрыв рот, слушал он рассказы учителя истории о древнем Риме, то ли действовала непосредственная близость многочисленных исторических памятников, — невольно в душу проникали трепетное ощущение древности, дыхание седой череды веков, пролетевших над «вечным городом».

Спускаясь с Капитолийского холма — этого римского кремля, где высится величественная бронзовая статуя императора Марка Аврелия, — к развалинам Форума, Алексей порой испытывал такое ощущение, как будто он идет не по городу двадцатого века, а бредет меж хижин древних римлян-язычников. В этой небольшой равнине между двумя холмами — Капитолийским и Палатинским — было когда-то коровье пастбище. Место и сейчас называется так: Кампо Ваччино — коровье поле. Здесь-то и собирались на Форум (площадь) жители племен, основавших город, чтобы обсудить самое насущное в своей жизни. Здесь шумели народные сборища, устраивались веселые празднества — сатурналии (развалины храма Сатурна и по сей день громоздятся на Форуме), отсюда позднее отправлялись в свои громкие походы знаменитые римские легионы.

Все дышало древностью, сама История, казалось, поселилась здесь. Но и на нее занес руку жестокий, кровавый фашизм, всемирный убийца и грабитель. Его нужно было сломить. Его нужно было уничтожить. Нужно было торопиться...

Ноги сами убыстряли шаг.

Через неделю Антонио уже распространял отпечатанный тираж «Обращения» среди итальянцев. Это было как раз тогда, когда гитлеровцы отправляли рабочих в Германию. «Обращение» сыграло важную роль. Мало нашлось людей, которые добровольно поехали в Германию и на Восточный фронт. Сопротивление гитлеровцам росло.

Через несколько дней на баржу пришел Николо, как всегда, веселый, шутливый.

— Здорово, капитаны! Как поживает ваш быстроходный корабль?

— Несемся на всех парусах, — в тон ему ответил Кубышкин, поеживаясь от холода, проникавшего в каждую щель старой баржи.

Николо рассказал свежие новости, а потом сообщил:

— Довольно, ребята! Пожили вы под охраной Ангела и хватит. Приказано перевести вас в более теплое место. На этот раз — под собор святого Петра.

— Куда, куда? — поднял свои прямые тонкие брови Език. — Под охрану самого папы?!.

Почему плохи дела у папы римского?

Через секретный темный ход Николо привел Алексея и Вагнера в полуосвещенные гроты — остатки первого собора Константина. Собор этот был построен еще в 326 году на месте бывших садов Нерона, в той их части, где некогда располагался знаменитый цирк тирана. В нем было замучено множество христиан и среди них, по преданию, мифический апостол Петр. Церковь, выстроенная императором Константином, простояв почти двенадцать веков, пришла в ветхость. В 1506 году над ней, стараясь сохранить старую постройку, начали воздвигать новый храм — главную церковь Ватикана. В строительстве приняли участие такие великие мастера, как Браманте, Рафаэль, Микеланджело... Сооружение этого величайшего в мире храма длилось 120 лет.

Остатки первой церкви оказались под новым собором. Они получили название гротов святого Петра. Богато украшенные великолепной живописью, мозаикой, скульптурой, они служат усыпальницей многих пап, кардиналов, императоров и королей. Промежуток между полами старого и нового храмов тщательно укреплен арками.

Попасть в гроты святого Петра можно только по специальному разрешению... или тайком. Во всяком случае, никому бы, наверное, не пришло в голову искать здесь партизан. Потому-то Николо и привел сюда друзей.

— Поживете рядом с саркофагами, где покоятся папы и кардиналы, — пошутил он, высвечивая фонариком путь в гранитных закоулках.

— Не очень приятное соседство, — усмехнулся Вагнер, — но зато тепло. — Език здорово промерз на барже, и теперь теплый полумрак гротов казался ему обетованной землей.

— А главное — безопасно, — добавил Николо. — Кормить вас будет одна молодая монахиня. Это — наш человек, у нее старший брат погиб на севере, в партизанском отряде. Чтобы не было вам скучно — возьмите вот это.

И он протянул «Божественную комедию» Данте на немецком языке. Език бережно взял книгу в руки:

— Вот это настоящий подарок! Спасибо. Немецкий я знаю, теперь мы будем беседовать с самим Данте!..

Кубышкин и Вагнер расположились, как могли.

— Всего мог ожидать, — вслух рассуждал Алексей, лежа на мраморном саркофаге кардинала Перетти, — но того, чтобы нам, коммунистам, помогали монахини, — этого никак не ожидал! Да... Плоховаты, видно, дела у папы, плоховаты!..

Ночь. Неспокойно спит Алексей. А Език улыбается во сне. Наверное, снится ему что-то очень хорошее, очень радостное... Что же ему снится?

...Сначала он видит зарево. Огромное зарево, двигающееся с востока. Оно разгорается все ярче, потом, охватив полнеба, озаряет Варшаву.

Слышатся звуки Интернационала.

Вдруг Езика окликнули — он ясно слышал слова. Чья-то рука протянула алое знамя. На знамени звездочками горели буквы: «Польская Народная Республика».

Где Език видел это лицо, такое близкое, родное? Они никогда не встречались, но Език его знает. знает и любит. Высокий выпуклый лоб, четкие брови и единственные в мире, неповторимые глаза — чуть прищуренные, чуть улыбающиеся, видящие что-то недоступное нашему взору...

Утром в грот легкой тенью проскользнула молодая монахиня в большом крылатом чепце, обрамленном твердо-белым зубчатым кружевом. Ей было, наверное, не больше семнадцати. Но лицо ее было желтовато-бледным. Такое бывает обычно у людей, которые редко бывают на свежем воздухе.

Поздоровавшись, монахиня поставила на пол макароны с сыром. Потом подала им по пачке, сигарет.

— Благодарю вас за то, что хорошо приняли меня, — сказала гостья приятным нежным голосом и слегка наморщила бровки. — Я пришла к вам по поручению Николо. Он прислал вам большой привет. — Легкая улыбка сверкнула в ее больших глазах. Но бледные губы с опущенными книзу уголками выражали страдание.

Гостья присела на мраморный камень рядом с горящей свечой. Език, сидя в сторонке, смотрел на нее из-под полуопущенных век. В ее лице, в позе он видел тяжкое утомление, какое бывает после перенесенного горя. Время от времени Език задавал вопросы. Она односложно отвечала на них и редко поднимала веки, как будто густые изогнутые стрелы длинных ресниц были слишком тяжелы.

В левой руке гостья держала «Библию в фотографиях».

— Впервые вижу такую, — сказал Алексей.

— Посмотрите, — монахиня подала ему книгу.

Алексей окинул ее внимательным взглядом.

— Вам плохо с нами? Грустно? — спросил он.

— Мне всегда хорошо с теми, кто борется за свободу моей родины, за которую погиб... — Она задышала сильно и часто, на ресницах повисли слезы. — Я очень любила своего брата...

Алексей, наклони голову, принялся листать книгу. Он увидел фотографии Адама, прикрывающего свою наготу; Евы, срывающей запретное райское яблоко; Каина, убивающего своего брата; Петра с ключами от райских ворот и многие другие. Алексей уже хотел захлопнуть книгу, как вдруг между страницами заметил газету «Унита».

— Библию возвращаем за ненадобностью, — сказал Алексей, — а вот газету, если можно, оставим. За нее вам особое спасибо.

— Каждый делает, что может, — тихо ответила монахиня. Мокрыми от слез глазами она взглянула на своих новых друзей и сказала:

— До свидания. От всей души желаю вам счастья!..

После нее долго еще держался запах церковного ладана.

— Скажите! — воскликнул Алексей. — Такая молодая, а пошла в монашки. Ей бы любить, детей растить, а она старому пастырю руки целует.

— Каждому свое. Одни монашки, сладко потягиваясь перед сном, Декамерона читают, а потом прячут его под простыню рядом с молитвенником. Другие же, вроде этой девушки, любят свой народ и борются за его свободу. Правда, таких еще мало... Все зависит от воспитания.

Читая газету, Вагнер обратил внимание на маленькую заметку: «Черные вороны Ватикана». «На днях Пий XII дал согласие принять группу офицеров из фашистского корпуса Андерса. Была прочитана проповедь, в которой папа призывал польский народ к отказу от «возмездия и отмщения», к сотрудничеству с гитлеровскими бандитами, которые дотла разрушили Варшаву, варварски уничтожили памятники польской культуры, истребили сотни тысяч поляков в концлагерях Освенцима, Тремблинки и Майданека»...

Език со злостью плюнул:

— Кажется, этот папа позволяет себе больше, чем сам господь бог!

Език задумался о чем-то.

— А хочешь, я покажу тебе одну штучку? — вдруг оживился он и придвинулся к Алексею. — Вот, смотри. — Език расстегнул ворот рубашки, первоначальный цвет которой уже невозможно было определить.

Заметив на груди друга черный шнурок, Алексей ожидал увидеть крест или какой-нибудь медальон с портретом. Каково же было его удивление, когда он увидел на шнурке обыкновенную сплющенную гильзу от револьверного патрона.

Език был страшно доволен произведенным впечатлением, улыбнулся:

— Крестика ждал?

Алексей кивнул.

— Чудак! Это только моя бабка двадцать раз в день поминала «матку боску Ченстоховску».

— Амулет? — попытался догадаться Алексей.

— Ладно уж, слушай. — Език поудобнее уселся на плите саркофага. — Этот патрон дал мне незадолго до смерти отец. Сказал: «Вот что, Език, я не верю ни в бога, ни в черта, но эта медяшка для меня — святыня». Закашлялся отец (его страшно били в тюрьме пилсудчики), а потом снял этот патрон и повесил мне на шею...

И вот что рассказал отец Езика Вагнера:

«Было это еще до Октябрьской революции. Я участвовал в покушении на одного чиновника и был захвачен русскими солдатами с оружием в руках. Русский поручик, которого я ранил в перестрелке, приказал прапорщику и одному солдату тут же расстрелять меня. «Отведите его в лесок, говорит, и кончите там». И вот повели меня прапорщик с солдатом в лес. А прапорщик совсем молодой, красивый, лицо умное, сразу видно, что из дворян, вдруг остановился и говорит солдату: «Иди, Кравцов. Я вижу, что тебе не по душе людей убивать. Я сам его расстреляю». Солдат обрадовался. «Спасибо, говорит, ваше благородие». А мы с прапорщиком пошли дальше в лес. Сначала шел он сзади. Потом, вижу идет со мной рядом. Голову опустил, лицо печальное. У большой березы остановились. Ну, думаю, конец мой пришел.

А прапорщик уже вытаскивает пистолет из кобуры. Медленно так... Потом вдруг поднял его вверх и как трахнет в небо! Я-то видел, что он не в меня стреляет, а все равно ноги подкосились. Если бы не березка за спиной, наверно, упал бы. А прапорщик подбежал ко мне и говорит:

— Беги, брат, на все четыре стороны. Я не слуга царю. Он пьет кровь из вашего и нашего народа.

А у меня все еще в ушах звенит от выстрела. Ничего не понимаю, но уже чувствую, что буду жить.

— Спасибо, — говорю.

А он поднял стреляную гильзу, сунул ее мне в руку и подтолкнул:

— Возьми на память и беги! А то солдат увидит. Он человек добрый, да темный. Погубит нас обоих.

Взял я гильзу. Она еще теплая, и сильно от нее порохом горелым пахнет. Пошел я потихоньку, а сам думаю: вдруг он мне в спину выстрелит? Оглянулся, а прапорщик стоит, голову опустил. Мне даже стыдно стало, что подумал плохое об этом человеке...

Эту гильзу берег я пуще всех сокровищ. Крестик снял со шнурка и выбросил, патрон расплющил, проделал в нем дырочку и повесил на шею. Трудно мне приходилось в жизни, очень трудно. Но в такие минуты пощупаешь гильзу на груди и снова начинаешь верить и в людей, и в добро, и в справедливость»...

— Здорово, — растроганно проговорил Алексей, когда Език замолчал. — Ну и как, помогает тебе отцовский патрончик?

— Помогает, честное слово, помогает! — горячо воскликнул поляк. — Пощупаешь его — и сразу вспомнишь об отце, о русских, которые фашистов колошматят. Я верю, что Красная Армия скоро освободит всю Польшу, и мой народ вздохнет свободно...

Език взъерошил свои густые волосы, нервно покрутил усики, сказал тихо:

— Первое, что я сделаю, вернувшись в Польшу, — вступлю в коммунистическую партию.

Гестапо выходит на след

В конце февраля 1944 года Алексею Кубышкину и Езику Вагнеру в целях конспирации пришлось расстаться. Неутомимый Бессонный привел Алексея на новую квартиру. Она находилась в небольшом домике по улице дей Каппилляри, прилегающей к площади Кампо ди Фиори.

Дверь открыл высокий худой итальянец.

Пожимая руку Алексею, он назвал свою фамилию.

— Галафати... Проходите, и предупреждаю: вы находитесь у себя дома. Кстати, Алессио, мы с вами уже знакомы: мне Бессонный многое о вас рассказывал.

— Если уж говорить по правде, — смеясь, ответил Алексей, — то и мне Бессонный тоже немало о вас рассказывал...

Анджело Галафати сразу располагал к себе. Это был смуглый худощавый человек с тонкими, правильными чертами лица. Взгляд его был зорким, острым, но вместе с тем открытым, прямодушным. Вообще все лицо его светилось той откровенной и спокойной простотой, какая бывает у людей с ясным и определенным взглядом на жизнь. На вид ему было лет пятьдесят, но могло быть и меньше: живя в Италии, Алексей убедился, что здесь люди труда стареют раньше своих лет. И порой очень трудно определить: годы ли состарили этого человека или невзгоды и лишения.

Из второй комнаты на голоса вышла жена Галафати. Черные густые косы были перетянуты красной лентой, зубы матово сверкали, на лице выделялись яркие губы и большие черные глаза.

— Познакомьтесь: моя жена. — У глаз Галафати сошлись и разбежались добродушные лучики.

Алексей назвал себя и услышал в ответ певучее:

— Ида Ломбарди... Я тоже о вас слышала. — Она улыбнулась кроткой, извиняющейся улыбкой, словно то, что она сказала, не следовало бы говорить.

Алексея усадили за стол, хозяйка принесла всем по маленькой чашечке кофе.

Алексей только тут заметил, что Бессонного уже нет в комнате. Сколько же дел, сколько партийных забот у этого человека! И каждое дело связано с риском для жизни, с возможностью попасться в фашистские лапы.

Галафати включил радиолу.

— Вы любите музыку? — спросил он. — Я, признаться, полюбил вашу «Во поле березонька стояла»...

— Русские березы... — вздохнул Алексей. — Как они далеко!

Галафати улыбнулся:

— А вам удалось, хотя бы немного, познакомиться с Римом?

— Удалось, — кивнул Алексей. — Только жаль, что мельком и крадучись. Но все равно я полюбил ваш город.

— Его нельзя не полюбить, — тихо сказал Галафати. — Рим — это наша история, его памятники, вехи жизни великого народа. Ныне все забыто, все испохаблено. Взять ту же нашу знаменитую волчицу... Вы, наверное, слышали эту поэтическую легенду?.. Племянница царя Амулия — Рея Сильвия родила от неизвестного двух близнецов: Ромула и Рема. По приказу царя младенцы были оставлены одни в лесу на левом берегу Тибра. Их вскормила волчица. Они выросли и убили Амулия, а потом один из них — Ромул — основал город, который до сих пор носит его имя — Рома, Рим. В память об этом в городе всегда живет волчица. Ее содержат в особой клетке на Капитолийском холме. Легенда говорит, что пока будет на Капитолии волчица, будет жить Италия. Я, как и все римляне, относился к этому с доброй улыбкой. Теперь я готов перегрызть волчице горло! — Глаза Галафати заблестели, речь зазвучала громче и резче. — Почему, спросите вы. Потому что она жрет превосходное свежее мясо, когда тысячи рабочих голодают. Потому что фашисты объявили: «Пока живут капитолийские волчицы — будет существовать империя дуче». Вы слышите? «Империя дуче!..» Нет, надо перегрызть им горло!

Неожиданно Галафати рассмеялся и оглянулся на жену:

— Вот до чего я стал кровожаден, Ида, а?.. Нет, Алессио, я не такой уж кровожадный. Просто очень больно сейчас смотреть на любимый город... Вы бывали на Форуме?.. Стены древних дворцов, остатки роскошных колоннад, триумфальные арки и храмы — это наша национальная гордость и наш позор. Когда-то они видели торжество прекрасного искусства и оргии человеческих пороков. Здесь творили великие ваятели, но здесь же Калигула для своего любимого коня устроил конюшню из мрамора и стойло из слоновой кости... Казалось, что тщеславие и порочность римских императоров превышали всякую меру. Так было. Но правители древнего Рима — просто агнцы в сравнении с сегодняшними правителями страны!..

Алексей обратил внимание на две женские фотографии, которые висели на стене в черных рамках.

— Они сестры? — спросил он.

— Почти, — сказал Галафати. — Вот эта, слева, моя мать, а это — француженка Луиза Мишель, революционерка, участница Парижской коммуны. Моя мать в молодости несколько лет жила со своей семьей в Париже и там познакомилась с Луизой Мишель и полюбила ее на всю жизнь. Приехав в Италию, она мечтала о баррикадах, но до них не дожила. Перед смертью она просила, чтобы у ее изголовья, вместо мадонны, повесили портрет Луизы Мишель. Отец так и сделал, а когда ее похоронили, то портрет Луизы Мишель повесили рядом с портретом матери.

И тут же Галафати в полушутливом тоне начал рассказывать о своей жене, которая сидела в уголке с опущенными глазами и с кроткой, смущенной улыбкой.

— Жена моя, представьте, отпрыск древнего и уважаемого рода. Да!.. Один из предков ее — архитектор и скульптор Пьетро Ломбарди — сооружал мавзолей для гробницы с останками Данте. — Он на мгновение умолк: что-то пришло ему в голову — и тут же воскликнул:

— До чего же тщеславны немцы! Объявили, что Данте чистокровный ариец и на этом основании хотели увезти его прах в Германию...

— Неужели удалось? — Алексей весь так и подался вперед.

— О, нет! — Галафати совсем по-мальчишески подмигнул. — Жители Равенны спрятали священный саркофаг. И после войны паломники многих стран будут стекаться туда для того, чтобы поклониться гробнице поэта, положить цветы. — Он помолчал секунду и улыбнулся. — На наши-то могилы цветов не положат...

Знал бы Галафати, как он ошибался!..

Впрочем, ему в эти минуты было не до раздумий, этому живому, темпераментному и удивительно обаятельному человеку. Он уже спешил представить гостю свою дочь:

— А вот эта... — Галафати ласково погладил по кудрявой черноволосой головке дочурки, — эта у нас родилась в октябре тридцать восьмого года. Думали мы, думали, как ее назвать, и назвали Октябриной. В честь Великой Октябрьской революции. И, представьте, еще похвалу получили от чиновника муниципалитета! «Похвально, синьор Галафати, похвально! — сказал он, узнав о нашем желании. — Это в честь «похода Муссолини на Рим» в октябре двадцать второго года?» Каково, а?

Алексей от души смеялся. Даже хозяйка, оправившись от смущения, подняла, наконец, свои глаза и засмеялась так, что зазвенели серебряные украшения на груди.

Хорошо было Алексею в этой дружной итальянской семье. Теплая, непринужденная беседа, уют, дружеская атмосфера — он уже чувствовал себя, казалось, членом этой семьи.

— Я не сказал тебе о главном, — произнес Галафати, вдруг переходя на «ты». — Два часа назад английское радио сообщило, что Советский Союз признал итальянское правительство Бадольо. А это, брат, большое дело... Это будет способствовать возвращению Италии в ряды демократических стран.

— Хорошая новость, — сказал Алексей. — Сколько веревочка ни вьется, конец будет. Так и у фашистов. Сколько они ни сопротивляются — все равно придет им конец...

Поздно вечером на квартиру Галафати пришли в разное время еще три человека — Николай Остапенко, бельгиец Жан и француз Андре, которых хозяин давно уже укрывал у себя от сыщиков гестапо.

И Алексей проникся к этому смелому итальянцу еще большей симпатией: Галафати наверняка знал, что за укрывательство ему грозит смертная казнь. Откуда в этом некрепком на вид, худощавом человеке такое мужество, такая несгибаемая воля?

Словно прочитав его мысли, Галафати, стоявший у окна, подозвал к себе Алексея.

— Видите этот памятник? — указал он глазами за окно.

Алексей взглянул. Этот памятник был знаком ему. На высоком постаменте — человек с суровым и вдохновенным лицом, в строгом монашеском одеянии, с книгой в руках.

— Это наш великий предок Джордано Бруно. Смотрит он и не может наглядеться на свой Рим...

Почти триста пятьдесят лет тому назад инквизиторы приговорили его к смертной казни и сожгли на костре на этой Площади Цветов... У каждого народа есть свои национальные герои. У вас — Невский, Пугачев, Чапаев... У нас тоже есть герои. Но лично для меня Джордано Бруно — самый светлый идеал. Стойкость и мужество, с каким он шел на борьбу с инквизиторами, всегда поднимают мой дух, поддерживают меня в самые трудные минуты моей жизни... Знаешь, какие слова сказал он перед смертью? Выслушав приговор о сожжении на костре, он твердым голосом произнес: «Я подозреваю, что вы произносите этот приговор с большим страхом, нем я его выслушиваю». Каков человек. Вот у кого надо учиться мужеству, несгибаемой воле!

Галафати начал взволнованно ходить по комнате. Алексей невольно любовался им. Ему подумалось в эту минуту, что попадись Галафати в руки палачам, он не замедлит бросить им в лицо слова презрения и гнева...

Сидели до позднего вечера. Потом включили радиоприемник. У каждого учащенно забилось сердце, когда раздался голос Москвы: «Наступление советских войск успешно продолжается на всех фронтах»...

— Не будете возражать, — спросил Галафати, — если мы отметим успехи советских войск?

— Каким образом?

— Мой сын сфотографирует нас. вместе.

— Добрая мысль, — кивнул Остапенко.

— Я буду всегда хранить эту фотографию, — сказал Алексей, — хранить и вспоминать этот вечер...

Старший сын Галафати быстро приготовил аппарат и сфотографировал боевых друзей живописной группой, на память.

Взволнованный Галафати говорил:

— Я уверен, что скоро мы победим! Это не подлежит сомнению. Кстати, на днях компартия получает самое сильное пополнение, — возвращается в Италию наш Пальмиро Тольятти. После восемнадцатилетнего изгнания!

Кто-то постучал. Оказывается, пришел связной с виллы Тай. Он предупредил подпольщиков:

— Поздно ночью к вам явится наш человек, тоже из пленных — английский офицер. Ему поручили переправить вас на ватиканских машинах в партизанский отряд на Север...

— О, это же здорово! — обрадовался Остапенко.

— Наконец-то, снова настоящее дело! — весело поддержал Алексей.

* * *

Он действительно пришел, этот офицер, и оказался очень милым и разговорчивым человеком. Принес с собой вина, предложил выпить перед трудной дорогой. Все похлопывал Кубышкина и Галафати по плечу и произносил тосты: «За нашу победу!», «За союзников!». Потом сказал:

— Пора. Вы посидите, я сейчас принесу одежду и оружие, переоденемся все в немецкую форму.

Время шло, офицер не приходил. Галафати предложил лечь спать.

Их разбудил страшный грохот: дверь сотрясалась под ударами прикладов.

— Это они — прошептал Галафати, подбежав к кровати Алексея. — Бежать некуда... Мы в западне. Давайте так, я открою и брошусь на автоматы, а вы все бегите...

— Нет! Если уж погибать, так всем вместе, — сказал Кубышкин.

Подпольщики не успели ничего решить: карабинеры выбили дверь и ворвались в комнату. Перед ними живой стеной, крепко сцепив руки, стояли пятеро: два русских, итальянец, француз и бельгиец. Фашисты бросились на них, завязалась короткая борьба. Кубышкин и Остапенко настойчиво отбивались ногами и головами, но слишком неравны были силы...

Жена Галафати стояла бледная, безмолвная. Слезы текли по ее лицу.

— Прощайте, — тихо сказал Алексей, проходя мимо нее.

Губы ее что-то прошептали. Но по выражению лица Иды Ломбарди Алексей понял, что это не были слова упрека за то, что он вместе с остальными принес в ее дом несчастье. Это были теплые слова человеческого участия и прощания.

Увидя, что отца уводят вооруженные карабинеры, маленькая Октябрина заплакала и уцепилась за его рукав.

— Папочка, не уходи!.. Папочка!

Ее грубо оттолкнули. Мать рванулась вперед и схватила дочь. Карабинер лишь усмехнулся: такие прощания, видимо, были для него привычной картиной.

Арестованных вывели на улицу и посадили в тюремный фургон. Внутри он был разделен на ряд маленьких камер. Кубышкина и Остапенко посадили вместе. При свете полицейского фонарика Алексей заметил, что в клетках, расположенных напротив них, уже сидели женщины и старики, Туда посадили Галафати. А бельгийца и француза повели в немецкую комендатуру.

На арестованных надели ручные кандалы. Эти железные запястья не имели ничего общего со старинными «цепями». По виду это были два стальных браслета, объединенных вместе в форме прописной буквы «Е». В два открытых квадратика всунули руки каждого, затем браслеты замкнули. Они причиняли мучительную боль. Пока пленников везли, руки у них распухли и покраснели.

«Кто же выдал нас?» — неотступно думал Алексей. Думал и не находил ответа...

А было так. В квартире подпольщицы Марии Баканти одно время скрывался бельгиец Жан. Об этом узнал гестаповец Пьетро Кох. Он пришел к Баканти и представился капитаном английской армии, бежавшим из немецкого плена. Вместе с ним был фашист Доменико Полли, который и помог Пьетро Коху напасть на след английского офицера, бежавшего из немецкого плена.

— Вы знаете, — сказал Кох, — я приятель Жана, мы вместе сидели в лагере. Так надо увидеть его... Есть очень важное дело.

Мария Баканти внимательно посмотрела в глаза «капитану». Его взгляд был чист и простодушен.

— Он у Галафати, — доверчиво сказала она.

Тот воскликнул:

— Вы знаете адрес?

— Да. Я схожу за ним, это рядом...

«Капитан» схватил ее руку.

— О, как мне вас благодарить, синьора! Только зачем вам ходить самой? Дайте мне адрес, я найду. Сделаю ему сюрприз.

И доверчивая Мария дала адрес, и «капитан» действительно «сделал сюрприз»...

Оказывается, настоящий-то английский офицер, который должен был переправить подпольщиков на Север, был арестован Пьетро Кохом буквально часа за четыре до того, как ему прийти к Галафати. Вот тогда у Коха и созрел мгновенный план: под видом английского офицера втереться в доверие к подпольщикам и арестовать их. План этот удался полностью...

Дальше
Место для рекламы