Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

В партизанском отряде

Связной Алексей Бессонный всегда приходил неожиданно. Без предупреждения появился он на вилле и в этот раз.

— У меня для вас добрая весть, — сказал он, и глаза его задорно заблестели.

— К партизанам? — обрадованно догадался Алексей.

Бессонный кивнул, не сдерживая улыбки.

Он повез их и еще двух русских — Ивана Румянцева и Павла Лезова — на Альбанские холмы. Там действовал партизанский отряд Анатолия Тарасенко.

Ехали в роскошной машине с ватиканским номером и эмблемой «Банка святого духа». На всякий случай Бессонный выдал всем «хорватские паспорта» и по одной гранате.

Он был бодр и уверен в успехе:

— Не волнуйтесь, ребята! Все обойдется. Сегодня подходящий день. Вся полиция и агентура Ватикана занята одной важной персоной. Им сейчас не до нас...

— Что «за персона»? — поинтересовался Алексей.

— Прибывает на свидание с папой архиепископ Нью-Йорка Спеллман, — Бессонный усмехнулся. — Избран посредником между папой и западными союзниками. Он, как паук, помогает им плести черную паутину... Сейчас такое положение в мире: русские кровь проливают, а союзники разрабатывают планы, как лучше после войны прибрать к своим рукам другие страны...

Автомобиль мчался по лесной дороге.

Не доезжая километра три до места, Бессонный отправил машину обратно и повел будущих партизан пешком. Ветерок, напоенный запахами можжевельника, вздувал пиджаки, развевал волосы...

Новичков в отряде приняли хорошо. На всю жизнь запомнил Алексей слова партизанской клятвы: «Быть верными, стойкими партизанами и бороться с фашистами до полного их разгрома»... После клятвы каждый получил автомат с боеприпасами.

Так Алексей Кубышкин стал партизаном на итальянской земле.

В это время партизанское движение в стране уже выросло в большую силу. В отряды борцов за свободу вливались все новые пополнения: рабочие, крестьяне, интеллигенты, солдаты и офицеры развалившейся итальянской армии.

Люди, вставшие на борьбу с фашизмом, сражались под руководством возмужавшей и окрепшей в боях Итальянской коммунистической партии.

Теперь друзьями Алексея стали многие итальянские коммунисты, люди отважные, добрые и сердечные.

Командовал отрядом Анатолий Михайлович Тарасенко.

Это был крепкий, кряжистый, голубоглазый человек. До призыва в Красную Армию он работал в торговле в родном Тангуйском районе, Иркутской области.

Все было просто, привычно, буднично. Но в 1941 году началась удивительная история этого человека, никогда, конечно, не помышлявшего командовать партизанским отрядом в далекой Италии.

В первое лето войны погиб под Ленинградом его брат Владимир. В том же месяце пришло в Тангуй письмо от Анатолия: «Иду мстить за брата!».

...Боевое крещение он принял в боях под Тихвином. Память сохранила немногое: выжженную землю, нефтяные сгустки взрывов, рев гаубиц. Здесь Анатолий был ранен. В госпиталь не пошел и, когда враг рванулся в атаку, снова встал в строй.

Кончилось продовольствие, варили крапиву. Но когда в стволы легли последние снаряды, был отдан приказ подорвать технику и выбираться к «Большой России». Последнее, что запомнилось Тарасенко, — шквал огня и удар в голову.

Так в июньскую ночь 1942 года ефрейтор-артиллерист Анатолий Тарасенко попал в плен.

Лагерь находился в Эстонии. Пленные готовили для фашистской армии разборные полевые дома. Они знали: где-то близко действует партизанский отряд. Но прежде, чем что-то предпринять, нужно было установить связь. Сделать это поручили Анатолию.

В один из ненастных вечеров Тарасенко с товарищем скрылись из лагеря. Но уже утром, избитых и окровавленных, жандармы приволокли их обратно.

За побег полагалась смерть. Комендант лагеря приказал повесить беглецов и тут же задал какой-то вопрос переводчику. «Русские искали пищу», — ответил тот. Комендант скосил лицо в улыбке. Ну, конечно, в карманах у них нашли картофельную шелуху. Этим скотам хочется есть? Пусть умрут на работе. Для армии фюрера нужно много домов.

— Работать! — крикнул комендант. — Марш-марш...

А в сентябре 1943 года Тарасенко и его товарищей отправили в Италию в эшелоне военнопленных. Вскоре он бежал к партизанам.

Италию не сравнить с Сибирью. В этой древней стране и солнце, и небо, и обычаи совсем иные. Только ненависть-то везде одинакова. Ненависть простых людей, боровшихся за свободу.

Об этой борьбе не сообщалось в сводках Главного гитлеровского командования, не писалось в газетах, она велась незримо и тайно, в самом логове врага, чтобы вспыхнуть в ночном небе фейерверком взорванного склада, загреметь обломками машин и поездов...

Отряд Анатолия Тарасенко действовал в районе небольшого городка Монтеротондо, в горах со множеством естественных гротов и пещер, в которых когда-то скрывался со своими отрядами Гарибальди. Район действий был довольно велик, и это позволяло отряду часто менять свое местонахождение, маневрировать, сбивать со следа фашистских ищеек.

Очень трудно было доставать продовольствие. Немцы, наученные горьким опытом, приставляли к обозам с продовольствием большую хорошо вооруженную охрану, а иногда даже танки и легкие орудия. Бывали дни, когда приходилось голодать. Все надежды тогда возлагались на крестьян, жителей окрестных сел и деревень.

— Рассказывайте им о целях нашей борьбы, — учили коммунисты бойцов отряда, — рассказывайте и о той великой битве, что гремит там, на русских снежных равнинах. Они поймут вас.

Бойцы рассказывали.

И крестьяне, часто недоедавшие сами, тайно помогали партизанам в их суровой, полной лишений и невзгод борьбе.

Эта помощь усилилась особенно после 25 июля, когда пал режим Муссолини и в Италию стали вводиться немецкие войска, а представители правых кругов начали подготовлять условия для тайного соглашения с англо-американскими монополистами.

На второй день после падения «дуче» в газете «Унита» был опубликован лозунг, который стал руководством для трудящихся масс Италии. «Мир и свобода!» — так формулировала тогда компартия главное требование трудящихся масс Италии. Она звала на борьбу за прекращение военных действий и окончательный выход Италии из войны, за роспуск фашистских организаций, восстановление демократических свобод, за немедленное освобождение политических заключенных и образование демократического правительства.

И именно в этот момент, когда нужно было мобилизовать все силы для борьбы с фашизмом, союзное англо-американское командование пошло на прямое предательство по отношению к итальянским партизанам. Оно издало за подписью фельдмаршала Александера ряд инструкций, прибывавших партизан сложить оружие и разойтись по домам.

Выполнить эти инструкции означало погубить партизанское движение в Италии. Гитлеровские войска немедленно воспользовались бы этим.

Коммунистическая партия решительно отвергла англо-американские «указания». Она призвала народ преодолеть холод и голод, с тем чтобы сохранить свои силы и перейти в новое наступление против фашистских оккупантов. И вот партизанское движение с каждым днем все более крепло и превращалось в грозную антифашистскую силу.

Одной из боевых единиц в этой борьбе был небольшой отряд Анатолия Тарасенко, в рядах которого отважно сражались теперь плечом к плечу с итальянскими патриотами Алексей Кубышкин, Език Вагнер, Виктор Золотухин, Николай Остапенко, Павел Лезов, Иван Румянцев, Федосей Корековцев, Алексей Никитин, Василий Ефремов, Николай Дрожак, Василий Ильюшин, Иван Логинов, Петр Ильиных, Василий Межерицкий и другие.

Они сражались за общее дело, за разгром захватчиков.

Боевые тропы

Чаще всего отряду приходилось уничтожать немецкие транспорты, доставлявшие на линию фронта боеприпасы и продовольствие. Однажды разведчики обнаружили в горах склад продуктов. Он, видимо, предназначался специально для карателей, выслеживающих партизан. Несколько длинных приземистых бараков без окон, окруженных колючей проволокой, охраняло 12–15 фашистских солдат. К складу вела узенькая извилистая тропинка. Ее охранял часовой. С других сторон столбы с колючей проволокой подходили к глубокому пятиметровому обрыву.

Партизаны решили захватить склад. Группа в двенадцать человек незаметно подкралась к нему. Алексею поручили снять часового. Другие подготовились забросать гранатами домик, в котором расположилась охрана.

Алексей вместе с калабрийским горцем Николо решил подкрасться к часовому с той стороны, куда немец даже и не смотрел. Николо, смуглый, стройный и верткий, недавно вступил в отряд и был в нем пока единственным итальянцем.

Они подождали, пока стемнело и немцы зашли в сторожевой домик.

— Пора, — шепнул Алексей и пополз к обрыву. Николо осторожно двинулся за ним.

Они цеплялись за каждый выступ и очень боялись, — вдруг столкнут вниз какой-нибудь камень.

— Баста! — прошептал Николо.

Он предусмотрительно прихватил с собой длинную веревку. Теперь, сделав петлю, он ловко захлестнул ею острый выступ площадки, на которой стоял склад. Всем телом повис на веревке, проверяя прочность крепления.

— Можно!

Алексей полез вверх. Лез медленно, осторожно, каждой мышцей ощущая напряженную дрожь веревки. Когда глаза его оказались на уровне площадки, он заметил часового, по-прежнему не менявшего привычный маршрут. Алексей подтянулся на руках и выполз на ровное место.

«Давай!» — махнул он рукой вниз.

Николо с обезьяньей ловкостью начал взбираться по отвесному склону. Алексей тем временем, справившись с дыханием, просматривал путь от края площадки до часового.

План Алексея был дерзок. Он решил напасть на часового, подкравшись к нему... через территорию склада. А Николо должен был оставаться у обрыва на тот случай, если немцы заметят партизан и начнут стрельбу.

Алексей подлез под колючую проволоку и, извиваясь всем телом, пополз к ближайшему бараку...

Часовой, тощий высокий немец, положив руки на автомат, ходил взад-вперед возле дверей. Похоже, он был сыт и. спокоен. Когда Алексей, по-кошачьи подскочив к нему, вонзил между лопаток острый нож, часовой даже не успел вскрикнуть. Тихо захрипев, он мешком свалился на землю...

Алексей подал сигнал. И тотчас в окна домика полетели гранаты.

Только два немца, которые отдыхали под навесом, остались живы. Ошалелые, они бросились к обрыву, но тут их скосил из своего автомата Николо.

Заглянув в домик и убедившись, что ни одного немца в живых не осталось, Анатолий Тарасенко дал команду взломать склад. Отряд пополнил запасы продовольствия и оружия. Затем под дверь склада подкатили бочку с бензином и подожгли.

Уходя в ночную темень гор, партизаны долго еще видели зарево...

Все чаще немецкие машины, везущие смертоносный груз на фронт, взлетали в воздух, подорванные гранатами партизан. Все чаще пули народных мстителей настигали оккупантов. Среди наиболее значительных операций, проведенных отрядом, были — крушение железнодорожного состава на линии Рим — Неаполь, поджог немецкого железнодорожного состава с бензином, взрыв трех зенитных батарей.

Гитлеровцы почувствовали себя неопокойно. Каждый холм казался им теперь Везувием, способным извергнуть на них горячую лаву свинца, осколков металла и камней. И тем безудержнее становилась их свирепость, тем чаще показывали они свое звериное нутро.

Однажды разъяренное действиями партизан немецкое командование, находящееся в Риме, организовало карательную экспедицию. Несколько отрядов фашистских головорезов было отправлено в район Альбанских холмов.

Коммунисты-подпольщики действовали молниеносно. Сразу же отряд Анатолия Тарасенко узнал об опасности. Партизаны решили встретить карателей в глухой балке, заросшей густым кустарником.

Рано утром над головами зажужжал немецкий разведывательный самолет. Сделав несколько кругов, он повернул обратно. Выше, по балке, началась перестрелка. Самолет пускал ракеты туда, где замечал скопление партизан. И тогда немцы посылали в это место свои мины. Но вот точная пулеметная очередь настигла самолет, он вспыхнул и, кувыркаясь, пошел вниз.

Немцы бросились в атаку. Партизаны ударили в ответ из пулеметов и автоматов. Атака захлебнулась.

Фашисты притихли. Они ждали подкрепление. И оно подошло. Немцы начали устанавливать новые минометы и легкие орудия.

Соотношение сил становилось другим, положение изменилось. Тогда Анатолий Тарасенко приказал бойцам по одному спуститься в соседнюю балку и уходить на север. Когда загрохотал, ударил по балке бешеный минометный огонь, там уже не было ни одного партизана.

Целые сутки пришлось отступать с холма на холм, узкими пастушьими тропами. Шли измученные и голодные. Ели листья и желуди. Было несколько легкораненых — их оружие несли те, кто остался невредимым. Кубышкин нес два автомата. Вагнер поддерживал раненного в ногу бойца.

Анатолий Тарасенко, шедший впереди, то и дело подбадривал своих людей. Но с его сурового, обожженного, овеянного пороховым дымом лица не сходила тень озабоченности: ведь эти люди доверили ему свою жизнь, он должен их сохранить и вывести в безопасное место. Борьба еще не кончена! Отряду нужна лишь передышка.

Наступил вечер. Замерли листья на редких деревьях, удлинялись тени, незаметно, громоздясь друг на друга, наплывали серые облака. Солнце быстро скрывалось за вершинами гор, покрытых реденькой растительностью. Казалось, оно торопилось оставить людей без света среди безмолвных, равнодушных скал. И от этого на душе у каждого было такое чувство, будто им никогда не выбраться из этих глухих, незнаемых дебрей.

Потянуло ночным холодом. Из ущелий начал подниматься туман, окутывая узкие каменистые тропинки белым, молочным покрывалом...

Лишь утром, наконец, тропинки слились в одну довольно широкую дорогу: начался спуск в долину.

— Деревня! — вдруг воскликнул Език Вагнер, показывая на легкие струйки дыма, поднимавшиеся из долины.

— А вдруг там немцы? — Павел Лезов озабоченно посмотрел на товарищей. — Как бы не того...

Да, немцы могли быть и здесь, в этой глухой деревушке. И Анатолий Тарасенко решил рискнуть сам:

— Пойду разведаю. Услышите выстрелы — уходите в горы...

Он было двинулся уже вниз, но в это время кто-то поспешно окликнул его из кустов. Оказывается, в отряд прибыл мальчишка-связной. Он передал приказ: командиру явиться на связь для важного задания.

— Лорето, — спросил его Тарасенко, — как Фауст?

Он спрашивал связного о двухлетнем сыне помещика Доминико де Батистис — черноглазом мальчугане с кудрявыми волосами.

Лорето Боттичели улыбнулся, поправил на плече связку хвороста и запел веселую песню. Это была песня-пароль. Она означала, что ничего тревожного не не произошло, Фауст со своей мамой вернулся на ферму Чеккони, и вечером русский друг снова может приходить слушать Москву.

Маленький Лорето многое знал о делах командира отряда. Когда помещик уезжал по своим делам в Рим, черноглазая Амелия — жена Доминико де Батистис — открывала кабинет хозяина, а сама выходила во двор и зорко наблюдала за всем, что происходит вокруг. Тарасенко тем временем включал приемник, и, когда раздавались позывные Москвы, Лорето цокал от удовольствия. Скоро все жители вокруг узнавали от Лорето, что близится конец фашистского нашествия.

Прощаясь, они расходились в разные стороны. Тарасенко благодарил Амелию, брал на руки маленького Фауста и шел с ним по дороге до другой фермы, откуда тропинка сворачивала в горы. Прогулка на руках у русского нравилась маленькому Фаусту. А там, на другой ферме, где жил отец Амелии, Тарасенко спускал с рук свой бесценный груз, вытаскивал из тайника автомат и отправлялся в горы.

Вот и сейчас Лорето повел Анатолия по тропинке, что вела на ферму Чеккони.

Там уже ждали. У каменной стены, как всегда, стояла Амелия, и глаза ее тревожно и светло мерцали.

— Анатоль, — сказала она, — к тебе пришел большой человек.

Это был представитель Комитета Сопротивления. Обменявшись условными знаками, они, не теряя времени, приступили к делу. Комитет предлагал разбить отряд на мелкие группы и отправить в надежные места. Тарасенко с самой большой группой оставался в окрестностях Монтеротондо. Ему разрешалось использовать последнее секретное убежище. Так решил Комитет.

Сообщив адреса новых явок, представитель Комитета распрощался и ушел.

Амелия укладывала в корзину Тарасенко хлеб, козье молоко и сыр. Анатолий подошел к радиоприемнику и стал искать Москву. И вот знакомый голос Юрия Левитана: «Говорит Москва. Передаем последние известия. От Советского Информбюро»... Сообщалось о боях под Ленинградом. «Обрадую ребят самыми свежими новостями», — думал Анатолий.

Он уже собрался обратно в отряд, но, как всегда, из предосторожности выглянул в окно, поглядел окрест и вдруг заметил двух солдат, подходивших к дому.

— Немцы!..

Амелия испуганно прильнула к окну. Вот уже слышен скрип калитки. Через минуту фашисты войдут в дом. Что делать? Отстреливаться нельзя: наверняка погубишь всю семью Доминико де Батистис...

Вдруг Амелия схватила маленького Фауста и подала на руки русскому. Анатолий все понял. Лорето дали корзину, Тарасенко взял его за руку и с Фаустом на плече направился к выходу.

В глазах Амелии пылали боль, любовь и надежда. Но, пожалуй, больше на ее прекрасном лице было ненависти. Той ненависти, которую трудно отличить от любви, которая в сердце рядом с любовью и так же необходима человеку, как само сердце.

Немцы были уже в сенях. Какая-то секунда решила все. Тарасенко шел веселый, оживленно улыбался Фаусту. Немцы посторонились, пропустив мужчину с детьми, и Тарасенко вышел на улицу...

Уже потом, выйдя из ворот дома, он до конца оценил этот отчаянный и полный благородства поступок итальянской женщины. Если бы немцы что-то заподозрили... Ведь при одном упоминании о русских у них сводило скулы!

Тарасенко прошел до конца улицы и остановился. Лорето глядел на него большими черными, все понимающими глазами, и сердце Анатолия дрогнуло от чувства любви к этим отважным людям. Он прижал к своей груди Фауста, потом поцеловал его и передал Лорето.

Через минуту он уже крался по длинной извилистой балке, которая вела к стоянке отряда.

Продукты, принесенные командиром, очень пригодились, но надежды хоть немного отдохнуть в деревне рухнули.

С большим трудом отряд преодолел еще один хребет и снова начал спуск в долину. Был поздний вечер. Все шли молча, уставшие от тяжелого перехода. У Алексея Кубышкина совсем разорвались ботинки, и каждый шаг причинял ему нестерпимую боль.

Вдруг до слуха партизан откуда-то снизу донеслось блеяние коз. Оно было таким неожиданно буднично-безмятежным...

Тарасенко остановил отряд и вместе с Николо быстро спустился в долину.

Среди друзей

Козы лениво щипали сочную траву, охраняемые молодой пастушкой. Увидев перед собой нежданно появившихся вооруженных людей, девушка остановилась, на ее лице застыл испуг. Она сделала движение бежать.

— Нет, нет! — торопливо остановил ее Николо. — Мы же не немцы!.. Это русские. Мы партизаны!..

Испуг на лице девушки постепенно сменился изумлением. Русские!? Откуда? Она знала, что русские бьют немцев далеко отсюда, но чтобы они добрались уже до итальянских долин — этого она еще не слышала!

Серое платье, украшенное вышивкой, плотно облегало стройную фигуру пастушки. Густые волосы спускались на загорелые плечи. Зубы сверкали белизной. Казалось, девушка сошла с картины Тициана.

— Нам нужно отдохнуть и поесть, — сказал Тарасенко. — Где мы можем это сделать?

— А у нас в деревне, — простодушно и сердечно ответила девушка. — Немцев здесь нет... Пойдемте, я проведу вас.

Скоро уставший, измученный отряд Тарасенко был уже в небольшой деревушке, которая раскинулась полукругом возле озерца, обрамленного чахлыми, посеревшими от пыли эвкалиптами. У причала виднелись рыбачьи лодки. Со всех сторон деревушку обступали каштаны, дубы, кипарисы и карликовые оливковые деревья. Белые хижины из неотесанных камней утопали в зелени фруктовых садов.

Навстречу отряду шел старый рыбак в башмаках с деревянной подошвой. К ногам его жался огромный серый пес, ударявший пушистым хвостом по дырявым штанам хозяина. Девушка бросилась к старику.

— Это партизаны, отец! — торопливо объяснила она. — Русские! Их надо накормить.

Старый рыбак с минуту разглядывал пришельцев, словно убеждаясь, не обман ли это, потом, улыбнувшись, пошел им навстречу, поглаживая черную бороду.

— Давно, очень давно я не видел русских! — проговорил он, пожимая каждому руку. — Ну что ж... Проходите. У нас вы будете в безопасности. Немцы сюда редко заглядывают. Они ведь любят грабить людей обычно на больших дорогах... А русские для нас как родные...

Они присели отдохнуть возле хижины старого Доменико. Закурив трубку, рыбак неожиданно сказал:

— А ведь в молодости мне выпало счастье видеть того, кто породнил нас...

Он сказал это так взволнованно и значительно, что светлое, счастливое предчувствие невольно шевельнулось в Алексее.

— Неужели Ленина? — выговорил он, еще не веря в возможность этого.

— Да! Клянусь Геркулесом... Жил я тогда на Капри, у своего дальнего родственника — старого рыбака, друга Горького, Антонио Аравелло. Был, помню, тихий вечер. Ах, какие хорошие вечера на Капри! Безоблачное небо, ласковые волны... Антонио говорит мне: «Сегодня поедем на рыбную ловлю». — «С кем?» — спрашиваю. — «С Горьким»... Я уже не раз с ним ездил, но в этот вечер с ним был еще человек. Он был среднего роста, с большой головой, широколобый, бородка клинышком. Когда говорил, щурил сверкающие глаза.

— Ленин! — одинаково выдохнули сразу несколько партизан.

— Он все время щурился, смеялся, вспоминал какие-то меткие русские словечки, и оба они с Горьким заливались хохотом... У него было очень живое, подвижное лицо. И большая человеческая простота. Я знаю людей, поверьте мне. Но такой человек... Такого человека... — Доменико захлебнулся словами, не умея подыскать нужного. — Всего, я конечно, не запомнил, но помню, что он говорил: куда бы ни забросила судьба русского, он всегда помнит о Родине, всегда остается ее верным сыном...

— Уж это точно, — раздумчиво произнес Тарасенко, подумал и добавил: — Это звучит, как клятва.

— Вот и вы... вдали от своей родины, — сказал Доменико и замолчал. Потом заговорил горячо, темпераментно: — А какие дела творите!..

Вся деревня уже знала о приходе русских партизан.

— О, святая мадонна! — кричала какая-то старуха. — Русских, настоящих русских ты к нам послала... Слава тебе!..

— Ах, святой Рокко! — удовлетворенно покряхтывали старики. — Это он привел к нам русских... Слава святому!..

— Русские в Италии, русские... Гитлеру конец! — судачили женщины.

Первыми к дому Доменико с визгом ринулись босоногие мальчишки, заспешили женщины в темных платках. Многие из них несли свежее, еще парное козье молоко, белый сыр, кукурузные лепешки. Старики наперебой приглашали русских воспользоваться их гостеприимством. Это было кстати, потому что в тесной хижине Доменико с трудом могли разместиться лишь четыре-пять человек.

Алексей, Език, Николо и Анатолий Тарасенко решили остаться у Доменико.

— В тесноте, да не в обиде, — сказал Тарасенко, склоняясь над бутоном гвоздики, росшей в расколотом горшке на единственном подоконнике.

В комнате стояли стол, кровать и комод. Пол был кирпичный, неровный. На закопченной стене висело изображение святого Джованни. На стуле лежали ивовые прутья. Старик по вечерам плел из них корзиночки для яиц и продавал их на рынке.

Никто не заметил, как на столе появились свежая скатерть, чашки, ложки и хлеб. Мария — дочь рыбака — все делала быстро и с любовью.

Доменико предложил гостям поленту — жидкую кашу из кукурузной муки; она была главной пищей бедняков Италии. Мария принесла из подвала копченую рыбу и вино. Появились фрукты и даже сигареты, правда, самые дешевые.

Доменико не переставал расспрашивать русских, как они попали на итальянскую землю и как теперь сражаются с фашистами. Потом он принялся рассказывать сам.

— Однажды Муссолини уже побывал в тюрьме. — Рыбак усмехнулся. — И сидел бы там до сих пор, если бы не эти нацистские собаки! Они освободили его и перевезли — вы думаете, куда? В курортный городок Сало, вблизи Вероны. Вы понимаете? Там он, говорят, под охраной СС сколотил новое правительство и даже создал новую республику.

— Что это за республика! — усмехнулся Тарасенко. — Карточный домик. Дунет ветер — развалится. Недаром наши русские называют ее: «Республика сало». Но мы еще поджарим дуче на его же собственном сале.

Весь день прошел в разговорах...

Решено было передохнуть в деревне, а потом связаться с Римом, с подпольной группой коммунистов.

Тарасенко обвел внимательным взглядом уставшие лица бойцов и остановился на Кубышкине.

— Пойдешь в дозор, — тихо приказал он, — а через три часа разбуди меня.

Алексей взял автомат и вышел на улицу.

Деревня уже спала. Яркозвездное небо склонилось так низко, точно собиралось прикрыть землю собой.

Алексей прошел в сад и остановился. Отсюда хорошо просматривались дорога и значительная часть деревни. Слева виднелось озерцо.

Он стоял, осторожно вслушиваясь в ночные шорохи. Изредка доносились едва слышные ласковые всплески волн. Алексей взглянул на тихую гладь озера и увидел плывущую лодку. В ней сидели двое. Должно быть, запоздавшие рыбаки возвращались домой. Зазвучала тихая задушевная песня:

О, приду я к любимой своей,
К той, что сердце мое унесла,
Чтоб взглянуть на нее хоть разок...

Не все слова Алексей понимал, но грустная, берущая за сердце мелодия родила вдруг в его душе острое, щемящее чувство. Он вспомнил о Родине, которая была где-то там, далеко-далеко за этими озерами и горами. Она манила к себе, звала призывно и настойчиво.

И вспомнились в этот миг Алексею тихие сиреневые вечера в родном городе, вспомнилась любимая Маша.

В сумерки, когда вечерняя прохлада побеждала зной, они садились в небольшую лодку и плыли к зеленому мысу, что кудрявился липами и вербами.

Потом они разжигали на берегу небольшой костер. Огонь выхватывал из темноты причудливые очертания деревьев. В кустах опавшей черемухи распевали иволги. Сверкали росинки на траве, а белые лепестки цветов рябины медленно падали на прохладную землю, наполняя вечерний воздух густым ароматом.

«Всегда ли будет нам так хорошо?» — спрашивала Маша.

Он думал, что так будет всегда...

Ах, Маша, Маша! Где ты? Что с тобой?..

Алексей глубоко и судорожно вздохнул и крепко сжал автомат. Путь к Родине у него, как и у всех этих русских парней из отряда Тарасенко, лежит через жестокую борьбу с врагами. И он будет биться до последних своих сил, пока может держать в руках оружие...

На утро решали, кого послать для связи в Рим. Поручение вызвался выполнить Език Вагнер.

Алексей пошел проводить его до околицы. Вдруг Език сказал:

— Кто знает, встретимся ли?.. Ты не забыл деревню под Псковом, где ваши самолеты бомбили нас?

Алексей сдержанно улыбнулся:

— Я ничего не забыл, Език. И, будь спокоен, никогда не забуду.

— Так знай, Алексей, что если бы не тот солдат, который стоял тогда в охране и отпустил тебя, ты был бы расстрелян... Имя его — Конрад Бюхнер... Его отца, коммуниста, расстреляли в тридцать восьмом году в Бухенвальде. И сам Конрад был тоже коммунистом.

Алексей от неожиданности остановился. Отчетливо вспомнилась глухая деревушка, в которую он пришел полузамерзший после своего первого и неудачного побега. Как живой, встал перед ним высокий немец с резко очерченным лицом...

— Но почему... почему же Бюхнер служит в охранке? — сдавленным голосом спросил он.

Вагнер взглянул на него и улыбнулся:

— Если бы коммунисты сидели только дома и не шли на самый трудный участок борьбы, они не были бы коммунистами.

Жесткий, тугой комок подкатывался к горлу Алексея. А Вагнер продолжал:

— Я тебе говорю об этом потому, что сам хочу во всем походить на коммуниста. Ну, прощай!

— Передай привет Бессонному, — тихо сказал Кубышкин.

Они крепко, по-братски обнялись...

Над холмами едва занималась пепельно-серая заря, а внизу над озером волнами стлался густой туман. Изредка над деревушкой пролетали птицы, слышался совиный крик в оливковой роще, доносилось позвякивание овечьих бубенчиков.

Долго Алексей смотрел вслед другу, с которым так странно свела его судьба под Псковом...

Прошло двое суток. Алексей волновался больше всех. Наконец, на третьи сутки на тропинке крутого подъема показались два тяжело навьюченных ослика. Они упирались копытами, тяжело дыша, обессиленные. Их погонял итальянец — высокий тощий старик со всклокоченными седыми волосами над морщинистым лбом. Он шел молча, сильно прихрамывая. В переметных сумах были оружие и продукты. Старик привез приказ немедленно перебираться в Рим.

Лунный свет уже заливал заросли кактусов, когда Анатолий Тарасенко приказал собираться в путь. Он горячо поблагодарил Доменико и Марию за теплый прием и, прощаясь, сказал:

— Кончится война — приезжайте к нам в Россию, в гости. Все, о чем мы вам рассказывали, вы увидите и услышите сами. Народ наш так же гостеприимен, как ваш...

— Пусть дева Мария воздаст вам сторицей за вашу доброту! — Девушка низко поклонилась и подала Тарасенко бутылку «Киянти».

Отряд разделился на две группы...

...А восьмого февраля Бессонный уже встречал на окраине Рима группу партизан, которых привел Кубышкин. Другая часть отряда под командованием самого Анатолия Тарасенко ушла в Турлупарские лесные балки.

Дальше
Место для рекламы