Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Бороться можно везде!

На десятые сутки пути военнопленных вывели из вагонов на какой-то большой станции и построили на перроне для проверки.

Мелькали огни, перекликались паровозы, бегали люди, — обычная вокзальная суета. На краю перрона, в темном углу кто-то тихо и грустно играл на мандолине. На самом видном месте висел огромный портрет Муссолини в венке с латинской надписью «Дуче». Он был изображен в известной позе Наполеона, в треуголке, со скрещенными на груди руками.

— Рим... Нас привезли в Рим, — пронеслась по рядам новость.

Было поздно. Великий город спал. По небу плыла луна, и свет ее, холодный и мертвый, тихо лился на дома, площади, улицы, придавая всему унылый вид... Колонна военнопленных по булыжной мостовой брела на окраину Рима.

Видны уже бараки. Открылись большие железные ворота. Колонна медленно втянулась на огромную территорию военных заводов. Русских военнопленных сразу же разбросали по различным баракам: немцы опасались их. Алексей Кубышкин и Език Вагнер по счастливой случайности попали на один небольшой завод.

Весть о том, что на заводах появились пленные из Советской России, быстро разнеслась по рабочей окраине. Жители старались всячески выказывать им свои симпатии.

— Руссо! Руссо! — кричали женщины и дети, встречая русских.

Нередко итальянцы тайно приносили в бараки хлеб, сигареты, белье, обувь.

«Хороший народ, — не раз думал про себя Кубышкин, — и страна у них славная»...

Осень 1942 года в Италии стояла чудесная. По холмам и долинам расстилалась яркая зелень. Зеленели оливы и тутовые деревья, тихо шумели лавровые рощи, шуршали спелыми колосьями золотые нивы. В садах наливались тяжелые, напоенные солнцем виноградные гроздья. Между лозами мелькали пестрые платки, широкополые шляпы, разноцветные платья сборщиков винограда. Но не было слышно ни смеха, ни песен. Бледные, исхудалые старики и дети трудились на виноградниках. Жестокая рука войны и на них наложила свой отпечаток. «Горе одного только рака красит», — повторяли старики.

Вечерами, когда взвивались над крышами пригородных хижин струйки дыма, когда тени от домов и стен начинали остужать раскаленные за день мостовые, женщины и старики отправлялись на вечернюю мессу. Они шли тяжело и медленно, словно обдумывая, что же сказать сегодня богу, что у него попросить. А просить было что... Не хватало хлеба, не было масла в лампаде, не было работы, война уносила все новые и новые жизни...

Солнце касалось высоких холмов, седые кроны олив исчезали в сумерках. Громкоголосые черноокие женщины снимали с веревок высохшее за день белье, ухитряясь переговариваться между собой, если даже их разделяла целая улица.

— Клянусь мадонной, — кричала одна, — немецкий офицер, что жил у моей соседки, обокрал ее сегодня ночью и уехал...

— Ах, эти немцы, — откликнулась другая, — вечером, когда моя сестра молилась перед алтарем святой Агриппины, подошел к ней немецкий солдат и стал нахально целовать при всех. А потом пришел и забрал целый мешок с оливами.

— Господи Иисусе, — рассказывала молодая итальянка своей подруге, — что же это делается на свете? Воруют, насилуют, убивают... Все они негодяи... и немцы, и наши. Им всем — вместо приветствия, хорошего бы пинка пониже спины.

Стайками проносились чумазые задорные ребятишки. Они жарили желуди, собранные в дубовой роще, собирали орехи, рвали фиги, забравшись в гущу кустарника, вырезали завитушки на палках из миндального дерева. Они играли, смеялись, дразнили друг друга, ссорились, плакали, мирились — словом, делали все, что могут делать мальчишки, когда на улицах не рвутся снаряды, а пули не расплющиваются о стены домов.

Иногда по улице проходили в обнимку парень и девушка, гордые своей любовью и молодостью, и тогда, словно по команде, распахивались окна, отдергивались занавески, и глаза — доброжелательные, завистливые, любопытные, осуждающие — провожали парочку до тех пор, пока она не скрывалась за углом.

Вначале Алексею, наблюдавшему эти мирные картины, даже не верилось, что где-то идет война и умирают люди, что Италия тоже воюет. Но потом и он почувствовал, заметил, увидел своими глазами десятки примет войны. Она разъедала страну, как ржавчина, а в народе зрели гроздья гнева и недовольства фашистским режимом Муссолини...

Всех привезенных из России в первый же день заставили ремонтировать и грузить на платформы оборудование одного из металлообрабатывающих заводов. Гитлер был верен себе: он грабил не только тех, с кем вел войну, но не стеснялся «общипывать» и своих союзников. За 1941–1942 годы Муссолини отправил в Германию более миллиона рабочих, которые стали рабами на германских фабриках и заводах.

От угнанных в Германию приходили письма с одинаковым штемпелем — орел со свастикой — символом «величия» рейха. Матери и жены, получая их, плакали горькими слезами.

— И куда это все везут? — спрашивал маленький, печальный серб Чосич, провожая взглядом очередной состав, груженный станками и деталями машин.

— Разве не ясно куда? — с недоброй усмешкой отвечал Език Вагнер.

В Германию вывозились не только машины и станки, но и оборудование поликлиник, санаториев, а однажды Алексею Кубышкину пришлось грузить на платформу даже оборудование из двух психиатрических больниц.

— Специально для Гитлера и его шайки, — сказал Език Вагнер.

Опустошались и музеи Италии. В Германию были вывезены тысячи античных статуй и картин. По приказу Гитлера в Италии создали так называемый «корпус по охране памятников искусства». Его задачей было собирать наиболее ценные картины, статуи, рукописи, древние книги и переправлять в Германию.

В этом организованном ограблении страны чувствовалось начало конца фашизма. По всему было видно, что Гитлеру уже приходится туго. Дело дошло до того, что у итальянцев реквизировались деревянные предметы и отправлялись в Германию в качестве топлива. Каждый день уходили на север железнодорожные составы с зерном и другим продовольствием. Хлебный рацион итальянцев сократился до 150 граммов в день.

Алексей заметил, что во время обеденного перерыва рабочие-итальянцы располагались с трапезой каждый у своего станка. Когда он поинтересовался, почему на таком большом заводе нет столовой, один из рабочих, пожилой, морщинистый человек, ответил, осторожно оглядываясь:

— Нацисты не любят, когда мы собираемся вместе. Даже если мы в столовой и болтаем о вещах, далеких от политики. Хотят, чтобы каждый из нас спрятался в собственную скорлупу. — Тут он, должно быть, забыл об осторожности. — До войны мы жили плохо, а сейчас и того хуже. Светит наше итальянское солнце, да не всем. Поживешь — увидишь. Толчемся, как мошкара в летний вечер, на одном месте и не можем найти выход...

С каждым днем Алексей все больше убеждался в правоте старого рабочего.

Вот недавно по всей стране ввели трудовую повинность для лиц от 18 до 55 лет. Зачем это, если производство Италии свертывается, а безработица растет? А все для Гитлера: итальянцев отправляли в Германию.

Каждый день Алексей Кубышкин слушал, как местные рабочие обсуждали какой-нибудь новый закон «дуче».

— Опять наш Цезарь отмочил! — восклицал какой-нибудь весельчак. — Не слыхали? Если вы уедете из города, то приготовьтесь иметь дело с военно-полевым судом. Теперь вы не просто слесари и токари, вы заводские солдаты.

— А погоны нам дадут? — подхватывал другой балагур. — Мне бы погоны пошли. Тогда, может, и моя Тереза не тосковала бы о своем знакомом сержанте.

— Нашли над чем зубоскалить, — упрекнул их третий. — Вот поставят к стенке, тогда по-другому запоете.

Недовольство и ненависть к немцам росли не по дням, а по часам. Вот почему не только Муссолини, но и Гитлер старался подсластить горькие пилюли, подносимые итальянскому народу. Он принялся раздавать германские ордена итальянским генералам. Одновременно газеты трубили о «блестящих подвигах» итальянских войск.

Но разложение фашистского государства уже началось, и ничто не могло остановить этот процесс. А слабость итальянской армии, отражавшая шаткость фашистского режима, привела к тому, что Муссолини попадал во все большую зависимость от Гитлера, утратив под конец всякую самостоятельность.

Даже среди чернорубашечников появились недовольные. Они отказывались носить фашистские значки, критиковали Муссолини за лакейскую политику и высказывались за выход Италии из войны. Тогда по указанию Гитлера Муссолини начал «чистку» своей партии и административного аппарата. За короткое время из партии было исключено более 70 тысяч человек.

А народ Италии от пассивного сопротивления переходил к активным действиям. Чтобы избежать отправки в Германию, многие итальянцы бросали дома и уходили в горы — там создавались партизанские отряды.

Все шире охватывал страну саботаж.

На военных заводах во время воздушных налетов союзников возникали самые различные «непредусмотренные» задержки: то не хватало песка, то воды, а иногда того и другого. Рабочие не хотели тушить пожары. «Пусть горит, — говорили они, — меньше Гитлеру достанется»... Инструмент быстро «изнашивался», в чертежах все чаще встречались «опечатки», катастрофически увеличивался брак. Алексей Кубышкин быстро смекнул, как следует бороться в этих условиях.

— Эх, браток, — укоризненно сказал он своему другу Езику Вагнеру, увидев однажды, что тот пытается погнуть какой-то громадный болт. — Ломать технику тоже нужно умеючи. Этот болт ничего не стоит заменить. Нужно находить самую «хитрую» деталь.

Език оказался толковым учеником. Скоро и он научился незаметно вывести из строя обмотку новенького электромотора, воздухораспределитель в железнодорожном вагоне, сломать иглу домкрата.

Алексей старался портить оборудование как можно незаметнее. Он уже успел присмотреться к итальянцам, работавшим вместе с ним, однако не доверял первым впечатлениям.

Но однажды, когда Кубышкин усердно «трудился» над мотором, кто-то тронул его за плечо. Алексей вздрогнул от неожиданности.

— А у тебя неплохо получается, — добродушно и чуть насмешливо произнес стоявший рядом невысокий сухощавый итальянец.

Его черные волосы были гладко зачесаны назад, на верхней губе топорщилась щеточка усов. Он широко улыбнулся и протянул руку.

Видя, что Алексей остерегается его, итальянец, как пароль, шепотом произнес: «Ленин», а потом, оглянувшись, полез за пазуху и передал Алексею небольшой конвертик.

— О, амико! — сказал итальянец. (Амико — значит, приятель, друг).

Возвратившись в барак, Алексей рассказал об итальянце Вагнеру. Тут же друзья распечатали конверт. В него был вложен маленький портрет Ленина. Под портретом было написано: «Мы верим вам и свою веру передаем через Ленина». Алексея и Езика охватила радость. Портрет Ильича и эти слова звали к борьбе.

В следующие дни Алексей и Вагнер часто встречались с маленьким итальянцем и через него установили связи с членами Комитета национального освобождения, который в это время только что начал создаваться на заводе группой коммунистов.

Бертино Багера — так звали итальянца — был отличным конспиратором. Даже главный инженер завода, ярый фашист, считал, что у Бертино на уме только вино да женщины. На самом же деле никто лучше Бертино не мог выполнять самые сложные задания подпольной группы.

Однажды ночью Алексея разбудил какой-то старик в грязном синем комбинезоне.

— Эй, Алессио, поднимайся. Тебя ждет Бертино.

Алексей быстро встал, оделся и пошел за стариком. Миновав посты охраны, они пришли в конторку мастера. Кроме Бертино, там было еще четыре незнакомых итальянца.

— Алессио, — обратился Бертино, — помоги нам исправить ротатор, у нас что-то не получается.

Среди своих друзей Бертино был таким же веселым и жизнерадостным, как и на заводе, но тут он не тратил времени на легкомысленные разговорчики по поводу вчерашней выпивки или встречи с какой-нибудь Кларитой. Здесь все отлично знали, что Бертино очень любит свою жену и дочку и совсем редко позволяет себе завернуть в кабачок.

Итальянцы внимательно и сосредоточенно смотрели, как русский, засучив рукава, принялся осматривать ротатор.

У Алексея были золотые руки. Недаром мать говаривала: «Он у нас и столяр, и слесарь, и печник, и сапожник, и механик — хоть кто». Еще подростком он смастерил однажды «зажигательное» ружье и через день принес домой к обеду зайца. Эти руки учились мастерству не только в домашних делах и ребячьих забавах. Они закалялись, когда он совсем молодым парнем работал в команде рыбачьего катера на Азовском море, когда трудился машинистом на заводе в родном Мценске, когда проходил курсантскую службу в военном училище...

Очень многое могли делать руки русского умельца.

Не прошло и тридцати минут, как Алексей с помощью Бертино уже печатал прокламацию. В ней описывалось ухудшающееся положение Гитлера и Муссолини на Восточном фронте и в тылу. Прокламация призывала население крепить единство и оказывать решительное сопротивление немцам.

«Мы хотим есть!» — говорилось в конце листовки. — Долой насильственную отправку в Германию! Прекратить аресты и массовые убийства! Ни одного человека, ни одной машины для Германии! Да здравствует мир!».

За два часа Алексей и Бертино напечатали более двух тысяч прокламаций.

Через несколько дней Алексея снова попросили поработать ночью.

— Ничего, выспимся после войны, — отшучивался Алексей, когда кто-нибудь из итальянских товарищей говорил, что русскому будет трудно на работе. Алексея поддерживала мысль, что он борется с врагами.

На этот раз нужно было срочно напечатать обращение к солдатам тех частей и соединений итальянской армии, которые были дислоцированы в Италии. Эту прокламацию составили члены Римского Комитета национального фронта. В ней говорилось:

«Солдаты Италии! Германия толкает наш народ в бездонную пропасть. Вам незачем погибать за интересы Гитлера. Многие итальянцы уже осознали это и активно борются за освобождение нашей прекрасной родины от фашизма.

Италия превращена в колонию Германии. Наши дети голодают, в то время как продовольствие вывозится в Германию. Немецкие чиновники делаются богачами за счет пота и крови итальянских рабочих и крестьян.

Тот, кому дороги интересы родины, никогда не будет слепым орудием фашистских палачей.

Солдаты! Решительно протестуйте против отправки вас на Восточный фронт. Час пробил! Повернем оружие против тех, кто ведет нашу страну к гибели. Фашизм должен быть уничтожен раз и навсегда. Да здравствует свободная Италия!»

Старенький ротатор часто ломался. Алексей терпеливо устранял поломки и снова вертел рукоятку до тех пор, пока не начинало рябить в глазах... Прокламации тайно доставляли почти во все итальянские полки и дивизии. Во многих местах они сделали свое дело.

— Ты должен знать, что твой труд не пропал даром, — сказал однажды Бертино после работы.

— Да много ли там моего труда! — буркнул Алексей, прикуривая сигарету.

— Не скромничай, — возразил Бертино. — Листовки — это очень здорово! Знаешь ли ты, что в одной из казарм Милана солдаты отказались поддерживать провозглашенную командиром полка здравицу в честь Муссолини? В городе Комо солдаты взбунтовались и стали петь «Бандьера Росса». Как тебе это нравится? А на одной дороге повесили на скрипучем дереве чучело гитлеровца и на шею прикрепили фанерку с надписью: «Тодеско, убирайтесь быстрее из Италии! Сегодня вешаем ваши чучела, завтра будем вешать вас самих!»

Бертино разгорячился, взволнованно жестикулировал, глаза его блестели.

Все это было приятно. Но самой радостной для Алексея Кубышкина была весть об окружении немецких войск на Волге. Бертино знал, с какой радостью воспринимает Алексей новости из России, и поэтому каждый раз старался побольше разузнать о делах на Восточном фронте...

А на заводе, где работал Кубышкин, все шло по-прежнему. Рабочие готовились к новой забастовке. Они требовали улучшения условий труда, повышения заработной платы и выхода Италии из войны. Такие забастовки прошли во многих городах страны.

— Вот оно, эхо русских побед! — говорил Бертино, и его черные глаза загорались.

После забастовки подпольная группа коммунистов на заводе еще более усилила диверсионную работу. Теперь Алексей с Вагнером действовали не в одиночку, плечом к плечу с ними работали итальянцы, русские, чехи, французы, норвежцы... По-прежнему портили станки, которые отправлялись в Германию, потом, вместо деталей станков, в ящики стали заколачивать железный лом. Часто в ящики вкладывались письма, адресованные рабочим Германии и иностранным рабочим, работавшим на немецкой каторге. Несколько писем было написано и рукой Алексея. Он обращался к русским рабочим, насильно угнанным в Германию, с призывом выводить из строя заводское оборудование, замедлять темпы работы, крепить классовую солидарность с рабочими других стран, изготовлять больше бракованных деталей, делать все, что может приблизить победу над фашизмом.

6 ноября Бертино отозвал Алексея в сторону и прошептал:

— Завтра рано утром, когда пойдете умываться, обрати внимание всех военнопленных на памятник Гарибальди.

— А что там будет?

— Потерпи, увидишь, — Бертино подмигнул и с беспечным видом пошел дальше...

Утром 7 ноября 1942 года солнце, взойдя над Апеннинами, осветило прекрасную панораму «вечного города». Легкой дымкой окутались оливковые рощи и виноградники. Слабый ветерок перегонял стадо кудрявых облаков через Яникульский холм, на вершине которого возвышается величественная и мужественная фигура человека, сидящего на коне, — памятник Гарибальди.

— Товарищи! — крикнул Алексей. — Посмотрите на Гарибальди! — и показал рукой на Яникульский холм.

Все повернулись и увидели: в руках Гарибальди развевалось огромное красное знамя.

В ночь на 7 ноября красные знамена были вывешены на самых высоких трубах заводов, на куполах некоторых соборов, на крышах фабрик, на телефонных столбах. Люди восторженно кричали:

— Браво, брависсимо!

Фашистские молодчики бесновались. Они долго лазили по пожарным лестницам и срывали красные полотнища.

Таким и запомнился Алексею великий праздник Октября, впервые проведенный на чужой земле...

А в конце ноября Кубышкина и Вагнера ждало новое испытание. Бертино сообщил им, что по приказу центра большинство коммунистов завода уходит на особое задание.

— А как же мы? — вырвалось у Алексея. — Возьмите и нас с собой.

Бертино грустно улыбнулся.

— На нашей работе нужно быть итальянцем. Или по крайней мере безупречно знать итальянский язык. — Он сам был расстроен прощанием с русским. — Но мы о вас не забудем. Ждите вестей.

Бертино улыбнулся, сверкнув белыми зубами, и быстро исчез.

С тех пор ни Алексей, ни Език не видели этого веселого итальянского коммуниста. Говорили, что он был пойман и казнен. С пением Интернационала пошел Бертино на виселицу. На эшафоте рассмеялся в лицо священнику, предложившему «покаяться», и крикнул: «Наши идеи живут, на моей могиле вырастут цветы!»...

Бертино тайно вел дневник, записывая в него все мерзости фашистов. Дневник попал в руки эсэсовцев при аресте. Перед тем, как повесить Бертино, они разорвали его записи на мелкие клочья и бросили ему в лицо. Так, может быть, человечество лишилось одного из первых «Репортажей с петлей на шее», автором которого был коммунист, «итальянский Фучик».

И в Италии есть тезки...

Задумавшись, Алексей глядел на чистое бирюзовое небо. Красивое небо, хорошее, ничего не скажешь, но все-таки небо над Родиной куда лучше... Эх, были бы крылья!..

Кто-то хлопнул его по плечу. Алексей вздрогнул, обернулся и увидел какого-то незнакомого рабочего в короткополой промасленной куртке. Итальянец улыбнулся.

— Тю-тю... — сказал он, показывая глазами на небо.

«Что он хочет сказать?» — подумал Алексей, и неожиданная мысль обожгла его. Двумя пальцами он показал на ладони — бежать!

Незнакомец радостно закивал. Но тут послышались голоса немецких солдат. Рабочий, кивнув, ушел.

Алексей рассказал об этой встрече Езику.

— Ты считаешь, друг? — Език тоже был взволнован.

— Тихо... — Алексей сжал его локоть. — С этим рабочим мы еще встретимся... Скажи, Език, а ты бы бежал со мной?

— Ты еще спрашиваешь? — в голосе поляка слышалась обида. — Но вдруг это провокатор? Смотри, недолго и попасться...

Алексей дружески обнял его за плечи:

— Ничего, Език, не тужи!

Вскоре тот самый итальянец снова повстречался Алексею. Нет, определенно это был пресимпатичный парень. Как возбужденно и радостно сияли его глаза, когда он рассказывал, что по всей Италии начали организовываться партизанские отряды, что создают их итальянские коммунисты и советские военнопленные, которые бежали из концентрационных лагерей.

— И вам нужно к ним, — закончил итальянец.

— Но как это сделать?

— Не торопитесь. Сделаем. Только не нужно спешить. Ждите... Наш народ поднимается на борьбу за новую Италию, он хочет, чтобы она была такой же свободной, как Советский Союз. Теперь многие понимают, что фашизму придет конец. Я, брат, сам видел этот конец еще под Воронежем... Ведь я недавно вернулся с фронта. От десяти дивизий нашего экспедиционного корпуса остались лишь горелые танки, подбитые самолеты, исковерканные пушки да березовые кресты на берегах казацкого Дона. Мало кому удалось унести ноги обратно в Италию.

— А как же тебя отпустили домой? — поинтересовался Алексей.

— Не так-то просто, — засмеялся итальянец. — Русская пуля раздробила мне руку. Но я не обижен на Советы, ведь в Россию меня никто не приглашал!

К Езику Алексей прибежал радостно-взволнованный. Но тот встретил его нежданно сухо. Словно что-то надломилось в нем, чего-то он боялся. И слова — они поразили Кубышкина:

— Война, Алексей, скоро кончится. Стоит ли рисковать?

— Език! Разве мы не должны мстить?!

— Конечно, должны. Но... сейчас главное выжить.

— Эх, Език! — Алексей насупился, махнул рукой и, сгорбившись, высокий и понурый, пошел к бараку.

«Так вот как ты, мой друг, — горестно думал он. — Дрогнуло твое сердце... Да, конечно, война когда-то кончится, и можно отсидеться здесь, выжить. Но что же это за жизнь для бойца! Нет, пока топчут землю фашистские сапоги, я буду бороться, драться, убивать врага и, если придется погибнуть, погибну достойно»...

— Постой! — Език бежал за ним. — Алексей, погоди! — Видно, минутная слабость, сковавшая его, прошла.

Алексей положил руку на его плечо, горячо зашептал:

— Когда спасал меня, ты не боялся. А теперь? Другие сражаются, умирают, а мы будем ждать, когда свободу нам на блюдечке поднесут?

Лицо Езика то бледнело, то покрывалось краской стыда.

— Хорошо. Бежим!.. Только — осторожность и еще раз осторожность. Не для того мы столько страдали, чтобы умереть...

Шли дни... Прошла неделя, показавшаяся вечностью. Итальянец не появлялся. Алексей и Език уже теряли надежду. В голову лезли худые мысли. Может быть, итальянца заподозрили и арестовали? Может быть, он погиб в какой-нибудь уличной перестрелке? Или просто лежит в своей каморке тяжелобольной?

Но вот однажды на дворе снова промелькнула знакомая замасленная куртка. Итальянец издали поприветствовал Алексея и многозначительно похлопал себя по карманам.

Что он хотел этим сказать? Алексей машинально полез в свой карман и неожиданно нащупал там какую-то бумажку. Записка?! Когда успели сунуть?.. Алексей развернул листочек и прочитал: «Ждем в полночь за оградой завода»..

Теплая январская ночь. Вдоль заводского забора тускло светились фонари. Ночь выдалась туманной. Ветер, подувший с моря, принес струю свежего, холодного воздуха. Печально и тревожно шелестели на деревьях листья.

Ночью Алексей и Език перемахнули через высокий дощатый забор. Благополучно... Нервы напряжены до предела. Теперь — дальше. Крадучись, беглецы проползли под колючей проволокой и, прячась между каштанами, повернули за угол каменной башни.

Из темноты навстречу шагнул высокий, сухопарый человек в длиннополом пальто с поднятым воротником, в измятой, надвинутой на глаза шляпе. Человек не походил на итальянца.

— За мной! — коротко приказал он.

Шли по вымощенной булыжником узкой улице. По обеим сторонам тянулись старые каменные ограды. Было тихо и пустынно.

— Наконец-то... — прошептал Алексей.

Горячая волна радости подступала к горлу. Теперь для него все стало иным: звезды горели ярко и приманчиво, каштаны ласково тянули к нему свои ветви, даже ветер, до этого беспощадно обжигавший лицо, теперь казалось, шептал: «Свобода, свобода»...

Шли один за другим, все ускоряя шаг. Несколько раз им встречался патруль. Тогда беглецы вместе со своим провожатым прижимались к шершавым стенам подъездов или ныряли в спасительную темноту подворотен.

Алексей Кубышкин думал сначала, что их постараются укрыть где-нибудь на самой окраине Рима, но высокий мужчина в шляпе уверенно шел по улицам, совсем не похожим на окраинные. Наконец, возле одного из домов он остановился. Алексей успел заметить освещенную фонарем табличку: «Улица Джулио Чезаре, 51».

Человек протянул руку к крайнему окну первого этажа, постучал несколько раз с перерывами, то быстро, то медленно. Беглецы затаили дыхание. Алексей слышал лишь тревожные стуки своего сердца. Но вот бесшумно отворилась дверь, и все трое вошли в помещение.

Вспыхнул свет. Человек, приведший их, подошел к Алексею и протянул руку.

— Бессонный, — назвал он себя и добавил: — Алексей Иванович.

— Меня тоже Алексеем зовут, — радостно ответил Кубышкин, услышав родную речь.

— Отлично, — улыбнулся Бессонный. — Значит, тезки. А это хозяин квартиры — русский художник — Алексей Владимирович Исупов. Как видите, тоже наш тезка...

Вдруг за окнами дома раздались отрывистые крики. Кубышкин и Вагнер инстинктивно прижались друг к другу. Шум, доносившийся с улицы, был знаком беглецам: это подавали команды итальянские офицеры; потом раздался мерный топот ног.

— Окружают, — тихо проговорил Език.

Он посмотрел на Бессонного и Исупова — те продолжали о чем-то разговаривать между собой, как будто крики и топот на улице ничуть их не тревожили.

Наконец, художник заметил волнение беглецов.

— Не волнуйтесь, дорогие товарищи, — мягко сказал он. — К этим луженым глоткам я уже привык. Против моего дома как раз находится фашистская казарма. Орут день и ночь.

— Опасное соседство, — пробормотал Алексей.

— А по-моему, это как раз безопасно, — засмеялся Исупов. — Фашисты ищут коммунистов где угодно, только не у себя под носом.

Лишь сейчас Кубышкин и Вагнер хорошенько разглядели его. Перед ними стоял высокий, седой, начинающий полнеть мужчина. Весь облик старого художника дышал спокойствием, уверенностью в себе. Большой бугристый лоб, перерезанный глубокой морщиной, крупный нос, твердый подбородок — все говорило о внутренней силе этого человека. И рука у него была большая, с крепкими широкими пальцами. Такая рука может и умеет работать.

В кабинете Алексея Владимировича стояли стол из черного дерева и несколько стульев. Тяжелые занавеси на больших окнах приспущены. На стенах развешаны картины, этюды, фотографии. В углу мольберт и только что начатый холст.

Език и Алексей были смущены. Их жалкая одежда и стоптанные сапоги выглядели еще более убогими в этой нарядной комнате, освещенной мягким электрическим светом.

Кто эти люди? Художник... Видимо, эмигрант?

А Бессонный? Ясно только, что они связаны с итальянским подпольем...

Но Бессонный и Исупов не дали гостям времени для размышлений. Алексею и Езику пришлось ответить на десятки вопросов. «Русских итальянцев» интересовало буквально все, что касалось России. Чувствовалось по всему, что годы, проведенные на чужбине, не могли заглушить их большую любовь к Родине.

Вскоре жена художника, Тамара Николаевна, принесла два костюма, обувь и белье.

— Ванна для вас готова. Мойтесь и переодевайтесь, — сказала она так просто, словно только тем и занималась, что укрывала беглецов. — А старую одежду сожжем.

Алексей и Език переглянулись. Принять ванну!.. Их тела истосковались по чистоте, по белым, пахнущим свежестью простыням, по душистому мылу и чистым сорочкам.

Тамара Николаевна внимательно взглянула на Алексея, по-своему поняв его минутную растерянность, и сказала:

— Многие считают нас с мужем эмигрантами. Но это совсем не так. Мы уехали из России в 1926 году и не потому, что нам не нравилась Советская власть. Совсем не потому. У моего мужа тогда начинался туберкулезный процесс и очень болела рука. Мы уехали по настоянию врачей в надежде, что климат Италии поможет Алексею избавиться от болезней. Но мы всегда думаем о нашей стране. Особенно сейчас, когда русскому народу грозит смертельная опасность. И мы горды тем, что наши соотечественники свято защищают свою Родину.

Эти слова могли бы звучать высокопарно, если бы их не согревали искренность и какая-то особая теплота в голосе Тамары Николаевны.

...Какое это блаженство — после долгих месяцев запущенности искупаться в горячей ванне! Вымывшись, Алексей побрился и внимательно рассмотрел себя в большом зеркале. Конечно, он сильно сдал. Скулы сжаты, сеточка морщин возле глаз, а на висках уже видны серебряные нити...

Хозяева пригласили за стол. Тамара Николаевна налила всем по бокалу виноградного вина, а себе — чашечку черного кофе.

Алексей Владимирович задумался, опустив голову. Неожиданно он сказал:

— Какое это холодное и неуютное слово — эмигрант!.. Больше всех, пожалуй, его не любил Илья Ефимович Репин. До последних своих дней он мечтал вернуться на родину. Он писал мне однажды: «...Только состояние здоровья мешает осуществить мое заветное желание — жить в новой России...» Я счастлив тем, что мне пришлось быть учеником этого великого живописца. Какой это был человек!..

— Ничего, Алексей Владимирович, — сказал Бессонный. — Вот кончится война, и мы с вами вернемся в Россию. А пока будем делать все, что в наших силах, для ее счастья и свободы...

— Хорошо сказано! — произнес старый художник. — Прошу за это выпить по бокалу... Хотя нет! За Родину следует выпить что-нибудь покрепче... Где-то есть. Сейчас принесу.

Через минуту Алексей Владимирович принес бутылку коньяка и налил всем, даже Тамаре Николаевне:

— Хоть один глоток выпей вместе с нами. За возвращение на Родину!

Он поднял руку и стал декламировать Есенина:

Мне теперь по душе иное...
И в чахоточном свете луны
Через каменное и стальное
Вижу мощь я родной стороны...

Трогательно и странно звучали здесь, в далекой южной дали, эти строки русского поэта.

Алексей Владимирович дочитал стихотворение, решительно тряхнул седой головой:

— За нашу победу! — и выпил рюмку залпом.

— Да, — задумчиво сказал Бесонный, — победа была бы куда ближе, если бы американцы и англичане открыли второй фронт на Западе. Но они подозрительно медлят.

— Мне не нравится их мышиная возня, — поддержал его художник. — Вот только что в Швейцарии закончились, переговоры Даллеса с немецким князем Гогенлоэ. За спиной русского солдата плетутся какие-то интриги...

— Вот и нам вчера, — подхватил Алексей, — принесли в барак газету «Заря», берлинское издание для русских военнопленных. Сколько там напечатано разной ерунды... уши вянут! Пишут, что никакого второго фронта не будет, что рано или поздно Америка и Англия выйдут из войны, что большевики начали расстреливать родственников всех русских военнопленных... Ну, через пять минут после раздачи газет все они оказались в урнах. Кто будет верить этой клевете!

Опять заговорил Исупов. Он сердито выговаривал Бессонному за то, что тот не дает ему настоящей подпольной работы.

— Вы, пожалуйста, не считайте меня стариком! — воскликнул он, заложив большие пальцы рук за подтяжки. — Ради победы над фашизмом я готов бросить и кисти, и краски, и полотно.

Алексей внимательно прислушивался к разговору.

— Вы и так очень многое делаете, — возразил Бессонный. Сколько людей вы спасли от верной гибели! А ведь теперь они воюют с фашистами... Кубышкин и Вагнер переглянулись.

— Но сам-то я не воюю, — тихо сказал Исупов.

— И все-таки сейчас вы делаете больше, чем могли бы сделать с автоматом в руках. И, кроме того, я не могу рисковать вашей жизнью. Мне бы никогда этого не простили ни русские, ни итальянцы.

Беседа затянулась далеко за полночь. Первым из-за стола поднялся Бессонный.

— Светает, — сказал он, осторожно отодвинув занавеску. — Мне пора возвращаться на свою виллу...

После ухода Бессонного художник показал гостям свои картины.

Алексей долго стоял перед полотном, на котором было изображено озеро. У берега вздымалась гора, увенчанная нагромождением скал. Над ней висели набухшие влагой, темные облака. Было в этом пейзаже что-то родное, русское, и, Алексей почувствовавший это, не ошибся.

— Это уральское озеро, — подтвердил Алексей Владимирович. — А картину я закончил в сорок первом году.

— Как же так? Вы ведь не были в России с двадцать шестого года.

— По памяти, — улыбнулся художник. — Иметь хорошую зрительную память я просто обязан по профессии. А кроме того, русские пейзажи тому, кто любит Россию, легко запоминаются. Я написал немало картин о России уже здесь, в Италии. И еще больше постараюсь написать...

Понравился Алексею и «Автопортрет» художника. На этой картине Исупов стоял с кистью в руках на фоне Невы. В дымке далекой перспективы виднелись высокий шпиль Петропавловской крепости и темно-серый силуэт крейсера «Аврора». Картина производила сильное впечатление.

Исупов был рад, что его работа понравилась.

— Конечно, — усмехнулся он, — сейчас за такое мигом попадешь в полицию... Но эти картины никто не видит. Зато в первые же мирные дни я покажу их людям.

Тамара Николаевна, с улыбкой слушавшая разговор, мягко упрекнула мужа:

— Алексей, не будь эгоистом! Люди устали, переволновались. Им нужно отдохнуть. Один бог знает, что их ждет завтра!

Художник, смеясь, ударил себя рукой по лбу:

— Неисправимый болтун! Спать, спать без всяких разговоров! Приятных сновидений...

Через полчаса в доме воцарилась тишина. Алексей перебросился несколькими фразами с Езиком, но усталость, легкое опьянение и ощущение безопасности и свободы сделали свое дело.

Сон пришел незаметно, и впервые за Долгое время ночные кошмары не душили Кубышкина. Ему снились цветы...

* * *

Недели шли за неделями. Алексей и Език продолжали скрываться у Исупова. Их жизнь текла однообразно, размеренно-тягостно, но где-то там, за стенами дома, в грохоте сражений, в упрямой и таинственной работе подпольщиков, в нарастающих атаках партизан жизнь летела стремительно и грозно.

Исуповым сообщили радостную весть: шестая гитлеровская армия фельдмаршала Паулюса разгромлена, а сам он со своими генералами, офицерами и солдатами оказался в плену у советских войск. Катастрофа армии Паулюса стала предвестником грядущих поражений вермахта и воодушевила народы Европы, томившиеся под оккупационным ярмом.

После разгрома армии Паулюса в фашистской коалиции начался серьезный кризис. А среди трудящихся Италии победа на Волге вызвала небывалый подъем Народ требовал роспуска фашистских организаций, освобождения политических заключенных и прекращения войны. Подпольные листовки коммунистической партии переходили из рук в руки и зачитывались до дыр. На многих улицах Рима появились огромные надписи: «Гитлер — кровавый палач!», «Долой союз с Гитлером!», «Смерть фашизму!».

Разъяренные эсэсовцы повсюду искали коммунистов и патриотов-подпольщиков. А их становилось все больше и больше. По инициативе компартии во многих городах стали создаваться «отряды патриотического действия». Они совершали нападения на военные объекты врага, выводили из строя предприятия, работавшие на гитлеровскую армию, уничтожали предателей и нацистских палачей.

В сельских местностях организовались «отряды местных жителей». Крестьяне скрывали от оккупантов продовольствие и зерно, пополняли армию народного ополчения. В оккупированных зонах страны возникали «ударные гарибальдийские бригады». Они готовили себя для вооруженной борьбы.

Итальянский народ переходил к четким, организованным действиям. В городах заводские «комитеты движения» призывали рабочих бойкотировать выполнение военных заказов для гитлеровской армии, проводить забастовки протеста против репрессий фашистских властей.

Юноши не приходили на призывные пункты и распространяли прокламации, призывавшие население оказывать сопротивление захватчикам. «Мы хотим есть! Долой насильственную отправку в Германию! Прекратить аресты и массовые убийства! Ни одного человека, ни одной машины для Германии!» — призывали листовки.

Весной 1943 года Муссолини при помощи своего зятя Чиано, назначенного им послом в Ватикане, попробовал начать переговоры с союзниками Советской России и заключить с ними сепаратный мир. Это была последняя попытка спасти фашистский режим в Италии от полной катастрофы. Но и эта попытка провалилась: Красная Армия начала весеннее наступление по всему фронту, а союзники стали, наконец, готовиться к высадке своих войск на острове Сицилия.

Война приближалась к границам Италии.

В этот период Ватикан вступил в контакт с Англией и США. Западные союзники, как и Ватикан, испытывали одинаковый страх перед победой революционных сил в Италии. Они разработали совместный план действий. Он состоял из двух частей. Первая — свержение Муссолини, которое стало уже неизбежным. Вторая часть — помешать победе революционных сил в Италии.

Результат вскоре стал очевидным. Италия безоговорочно капитулировала, сохранив, однако, фашистский режим в замаскированном виде. Но трудящиеся массы страны усилили борьбу за демократические свободы. Ряды коммунистической партии быстро росли, народ Италии все внимательнее прислушивался к ее лозунгам и призывам...

...Так шла жизнь за стенами дома старого русского художника. Алексей и Език томились от безделия, им не терпелось принять участие в общей борьбе.

— Подождите, — твердил Исупов. — Вас не забыли, о вас помнят, вас позовут.

На вилле без хозяина

Нарядная белая вилла стояла на холме привилегированного предместья Рима — Париоли. Здесь, на тихих зеленых улицах, жили аристократы, дипломаты и королевские чиновники.

Поздней сентябрьской ночью Марио — сторож белой виллы — тихо открыл железную калитку и впустил трех человек: Николо, Алексея и Езика.

— Марио, это наши друзья, Кубышкин и Вагнер, — сказал Николо. — Они будут у тебя жить. И бороться за наше общее дело.

Марио оглядел пришедших и, улыбнувшись, дружески поздоровался. Все располагало к нему — выразительные карие глаза, приятный тембр голоса, спокойные жесты. На вид ему было не более сорока, хотя его старила клинообразная бородка.

У этой виллы была своя история.

Массовые забастовки весны 1943 года объединили рабочих и ободрили антифашистов, а у сторонников фашистского режима вызвали пораженческие настроения и растерянность. Началось повальное «бегство крыс» с тонущего корабля итальянского фашизма. Из Рима позорно бежали в Бриндизи под охрану американского десанта король Италии Виктор-Эммануил со своей семьей, правительство во главе с маршалом Бадольо и генералитет.

В числе сбежавших был и владелец виллы, дальний родственник короля, архитектор Джиберти.

После 8 сентября северную и центральную Италию оккупировали гитлеровские захватчики. Итальянский народ был оставлен на произвол Гитлера и Муссолини. Правительство Бадольо надеялось, что фашистам удастся разгромить итальянское движение Сопротивления. Но они просчитались. Во главе патриотов встала коммунистическая партия Италии.

Росла подпольная сеть, множилось число конспиративных квартир. Среди них оказалась и эта аристократическая вилла...

После ухода Николо Марио познакомил «квартирантов» с их новым жильем. Алексея и Езика особенно заинтересовал кабинет архитектора. Между окон, как в часовне, разместились два немецких серванта. На одном из них были расставлены фигурки из саксонского фарфора, статуэтки из слоновой кости, китайские драконы, ларец из серебра для хранения писем; на другом — постные физиономии католических святых, кардиналов, нунциев и римских пап, вылепленных из воска. Это был своеобразный «исторический музей» католицизма.

Стены кабинета украшала фресковая живопись. Крупным планом была изображена казнь святого Джованни, которому турки отрезали голову. Тут же были воспроизведены и эпизоды из жизни папства: «Лев III коронует Карла Великого императором», «Торговля индульгенциями», «Крестовые походы», «Сожжение Джордано Бруно» и другие. Казалось, сама история пришла из тихих залов музея в эту комнату с готическими окнами.

— Придется вам пожить среди пап, — пошутил Марио.

— Хорошо, что они молчат, — в тон ему ответил Алексей.

— А ты знаешь, как зовут вот этого папу? — Език кивнул на бюст длинноносого человека.

— Откуда мне знать? — усмехнулся Алексей. — Я и русских-то патриархов не знаю ни одного.

— Это Иннокентий Восьмой, — пояснил Език. — У нас в Польше католицизм, поэтому мы о папах знаем больше, чем русские. Кстати, этот связан немножко и с вашей историей. На приемах у Иннокентия Восьмого русские послы сидели на самых почетных местах после сенаторов. А когда однажды один из кардиналов хотел посадить посла Данилу Мамырова где-то в углу, тот сказал: «Не быть по-вашему. Велико княжество московское. И не подобает послу великого государя сидеть на задворках...» Пришлось кардиналу отступить перед ним. Език улыбнулся — все это запомнилось ему еще со школьных лет.

— Так-то! — удовлетворенно произнес Алексей. — Видишь, Език, даже и в то время с Россией считались. А то ли еще будет, когда разобьем немцев.

— А это гороскоп хозяйского сына, Джованни, — продолжал Марио, показывая на небольшой металлический круг, похожий на карманные часы. — Когда Джованни убили, товарищи переслали гороскоп родителям. Видите здесь, посредине — лев. Это небесный «знак бессмертия», под которым, считалось, родился архитекторский сын.

— От пули не спасет никакой гороскоп, — ответил Алексей, — продолжая рассматривать фотоальбом. — Смотрите! Это уж настоящие фашисты!

На фотографии возле берез, запорошенных снегом, стояли солдаты итальянской армии, закинув винтовки за плечи. Перед ними, среди беспорядочно раскиданной одежды, сидела полуобнаженная девушка. Она пыталась прикрыться руками.

Рядом, прямо на снегу, сидели другие обреченные — мужчины, женщины, дети.

Под фотографией мелким, четким почерком было написано по-итальянски: «Так мы уничтожаем семьи русских партизан в Орловских лесах».

Вагнер прочитал надпись и вопросительно поднял глаза на Алексея:

— Это там, где ты родился?..

Алексея словно током ударило. Он как-то не обратил внимания на надпись раньше, и теперь лицо его побледнело, брови круто сошлись на переносице, на скулах заходили желваки. Теперь он вглядывался в фотографию с особым пристрастием. Ему казалось, что он отыщет среди этих несчастных кого-то из своих. Ведь отец его наверняка ушел в партизаны... Но лица были незнакомые. Впрочем, их трудно было разглядеть: многие плакали, обняв друг друга, некоторые отвернулись в сторону, третьи закрыли лица...

Алексей захлопнул альбом и порывисто поднялся. Карие глаза его совсем потемнели.

— Какого черта, до каких пор мы будем сидеть без дела? — глухо произнес он, шагая по кабинету.

Вагнер вздохнул.

— Терпенье, мой друг!..

Утром пришел Николо. Алексей набросился на него:

— Я так больше не могу! Должны же мы хоть что-то делать!

— Конечно, — спокойно отозвался Николо. — И мы уже кое-что для вас придумали. Слушайте...

...Поздно ночью Алексей, Вагнер и Марио, вооружившись красками и кистями, незаметно вышли из виллы. Вернулись лишь под утро.

Всюду, где прошли эти трое, на стенах каменных домов, на тротуарах появились карикатуры на Гитлера и Муссолини и надписи: «Да здравствует СССР!», «Смерть Гитлеру!», «Да здравствуют партизаны Италии!», «Долой фашизм!», «Долой дуче!».

Большинство лозунгов Алексей и Език с помощью Марио написали по-итальянски. Но потом Алексей не выдержал и вывел на стене родные броские слова: «Смерть Гитлеру!» По-русски. А Език тщательно вырисовал по-польски: «Да здравствует свобода!».

Подобные опасные задания приходилось выполнять часто. Алексей был рад, что угнетающее безделье окончилось, Он мог чувствовать себя человеком только тогда, когда боролся, когда своими руками делал то, что приближало победу над фашизмом.

Иногда они слушали антифашистскую радиостанцию «Милано-Либерта» и Москву. Все передачи подробно записывались, а утром Марио относил записи редакциям подпольных газет.

Приближалось 7 ноября 1943 года — 26-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Простые люди Рима решили отметить этот праздник. На стенах домов и тротуарах появились приветствия в честь Октября и героического советского народа. В ночь на 7-е на площадях и высоких зданиях были вывешены красные флаги. Фашистам удалось снять их лишь к полудню.

Во многих районах города состоялись митинги. Под охраной гапистов на улице Витторио-Венето, где помещалось главное немецкое командование, выступил коммунист Галафати. «Граждане Рима! — говорил он. — Сегодня, 7 ноября, годовщина русской революции... Славная Красная Армия гонит нацистского зверя в его берлогу... Смерть немецким захватчикам! Смерть фашистским наемникам!»...

Когда немцы бросились на улицу Витторио-Венето, их встретили выстрелами и взрывами ручных гранат.

В боевой группе гапистов находились и Алексей с Вагнером...

Так была начата вооруженная борьба населения итальянской столицы против гитлеровцев и итальянских фашистов.

В тот день, 7 ноября, коммунисты Рима вручили Алексею Кубышкину и Езику Вагнеру карточки членов коммунистической партии Италии...

Вечером под новый 1944 год Марио сказал Алексею и Езику:

— Сегодня пойдем в гости.

Друзья посмотрели на него с удивлением. Марио улыбнулся:

— По-настоящему в гости. Не верите? Встречать Новый год. С рабочими, которые живут в пещерах... Захватим кое-что из запасов архитектора.

Они взяли с собой вина, закуски, сигарет.

Пещеры — это, конечно, не сладко. Но то, что увидели Алексей и Език, потрясло их. Тесные мрачные подземелья. Мрак, сырость, холод. Среди взрослых, как привидения, маячили дети — оборванные, худые, с большими болезненно блестевшими глазами.

Нежданным гостям все были несказанно рады.

— Мы пришли к вам, чтобы вместе встретить Новый год, — сказал Марио и представил им друзей: — Вот это — Алессио, русский матрос, а это — Език, поляк...

Их сразу окружили ребятишки. Пришлось всю закуску раздать им, а Марио откомандировать за добавочным продовольствием.

Встреча Нового года затянулась за полночь. Пили вино, произносили тосты.

Возвращаясь, они молчали. Уже подходя к вилле, Алексей задумчиво сказал:

— Какие чудесные люди! И как плохо живут.

Марио, шедший рядом, вздохнул и сказал на ломаном русском языке:

— Вас, возможно, скоро повезут в партизанский отряд...

— Вот хорошо! — вырвалось у Алексея.

Уже дома, на вилле, Марио снова вернулся к этому.

— Может быть, мы больше не увидимся, — заговорил он приглушенным голосом. — И вот что я хотел вам сказать, Алексей. У меня в России есть один очень хороший знакомый. Если вы вернетесь домой, постарайтесь отыскать его и передать от меня большой сердечный привет...

— Кто он такой?

— О, это длинная история. — Марио вздохнул и, засунув руки глубоко в карманы, прошелся по комнате. — Но рассказать ее вам я должен... Садитесь, я тоже присяду... Это было летом сорок второго года. В составе восьмой итальянской армии я дошел до берега Волги. Я был тогда капралом и носил большие пушистые усы. Да-да, — усмехнулся он и показал: — Вот такие... Я делал все возможное, чтобы мои солдаты не были такими зверями, как гитлеровцы. Но свои чувства, свое уважение к русским я был вынужден хранить в глубокой тайне. Бои шли большие... Немцы бросили на Волгу массу танков, артиллерии, авиации и минометов. Вместе с ударным батальоном СС мы закрепились на набережной, обороняли один дом. У меня в то время было всего лишь тринадцать солдат. Пытались сдаться в плен, но ничего не вышло: немцы были бдительны. Тогда мы решили помочь русским. Ночами стали воровать у немцев пулеметы, автоматы, гранаты, патроны и прятать все это в подвал дома. Когда немцы узнали об этом, командир батальона майор Миллер решил нас расстрелять. Но не успел — красноармейцы двести третьего полка семидесятой стрелковой дивизии уничтожили весь его батальон, а нас вместе с Миллером взяли в плен. Это было в конце декабря.

Допрашивал нас комиссар полка капитан Ильиных. Вот это и есть мой знакомый... Он очень хорошо отнесся к нам, итальянцам. В январе сорок третьего года нас привезли в один старинный город. Этот город я знал из истории.

Лагерь военнопленных находился около завода. Держали нас, итальянцев, вместе с румынами и венграми. Каждый день ходили на завод работать. Здесь мы увидели сплоченный рабочий класс, который делал все возможное, чтобы приблизить победу. В городе в то время работала антифашистская школа для военнопленных. В марте меня зачислили туда. Три месяца учился. Изучали русский язык, внутреннее и международное положение Советского Союза, военную и политическую обстановку на фронтах, положение рабочего класса в странах, захваченных Гитлером.

Была у нас своя художественная самодеятельность, проводили различные вечера. Несколько раз приносили нам книги на итальянском языке.

Школа помогла мне окончательно определиться в жизни. Я стал антифашистом.

Немцы даже в лагере стремились командовать своими «союзниками», унижать их. Таков уж «арийский дух». Некоторые из них пролезли в повара, в хлеборезы, устраивались бригадирами, нарядчиками, лагерными комендантами. На этой почве между немцами и военнопленными других национальностей возникали довольно серьезные трения. Особенно пренебрежительно они относились к итальянцам, называли нас «макаронниками»...

Марио, минуту помолчав, продолжал:

— В июне сорок третьего года небольшая группа итальянских антифашистов была направлена в Москву. А в начале июля нас на транспортном самолете отвезли к партизанам Югославии. У них мы пробыли неделю, через город Триест перебрались поодиночке в Италию. И вот, как видите, я остался верным тому, чему нас учили на вашей Родине...

Марио помолчал.

— А вот моему брату Винченцо так и пришлось навсегда остаться в России, — заговорил он, и голос его стал печальным.

— Убили? — глухо спросил Алексей.

— Да. Но не от русской пули погиб Винченцо. Его расстреляли немцы.

Он опять замолчал, но Алексей ничего больше не спрашивал — ждал, и Марио стал рассказывать.

— Винченцо служил вместе со мной, в одной дивизии. Однажды немцы приказали ему и еще десяти итальянцам расстрелять тридцать семь русских заложников — стариков, женщин, детей. Винченцо был парень горячий, фашистов ненавидел страшно, особенно после того, как насмотрелся на их зверства в России. И вот мой братишка подговорил своих товарищей отпустить всех заложников. Ребята согласились. Но немцы вместе с ними послали для наблюдения двух эсэсовцев...

Марио встал, закурил, прошелся по комнате.

— Расстрел русских должен был произойти в пять часов вечера. А в семь наш батальон подняли по тревоге. Оказалось, что Винченцо и его товарищи убили обоих эсэсовцев. А заложников отпустили... Эсэсовцы, не дождавшись двух своих, подняли тревогу и вскоре в лесу напали на след итальянцев. Ребята хотели сдаться русским. Но не успели. Они отстреливались от немцев, положили их, наверное, с десяток, но силы были неравны. Немцы взяли живьем только двух. Винченцо был вторым. Но лучше бы его убили в перестрелке!.. Немцы ужасно избивали его и расстреляли только на второй день. Мне не дали повидаться с ним. Но ребята говорили, что Винченцо умер храбрецом. Он сказал: «Теперь моя совесть чиста»...

Марио притушил сигарету, вздохнул: — Да, Муссолини втянул нас в эту грязную войну с вами. Во все времена русским и итальянцам не о чем было спорить, нечего было делить. Разве не так? Вот только в прошлом веке Наполеон насильно потащил за собой в Россию тридцать тысяч итальянцев. А вернулось домой всего триста с небольшим. Но Муссолини не хотел заглядывать в историю! Что же, он дорого заплатит за это...

Марио замолчал, задумавшись. Молчали и Алексей с Езиком. Каждый из троих думал об одном: о желанном часе победы над общим врагом.

Дальше
Место для рекламы