Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Рассказ второй, записанный со слов Богдана Аврамовича вечером того же дня

Танк Богдана Сократилина вышел из окружения на участке, где занимал оборону пехотный полк соседней Одиннадцатой армии. Командир полка, узнав, что танк беспрепятственно прошел через огневые позиции, страшно ругался и в тот же день отправил Сократилина с "экипажем" в штаб армии. В штабе армии Богдана обласкали, пообещали представить к награде и приказали немедленно отбыть в распоряжение командира 3-й танковой дивизии.

Дивизию, в которую попал Сократилин, в тот же день бросили защищать Двинск. События развертывались так стремительно, что Богдану некогда было даже сменить свой "экипаж". Так неожиданно и помимо своей воли и желания Левцов с Могилкиным стали танкистами. А Сократилин выполнял сразу две должности - и водителя и командира машины.

Но уже было поздно защищать Двинск. Немцы с ходу форсировали Западную Двину и захватили город. Дивизий получила новый и еще более трудный приказ: отбить Двинск и отбросить немцев на западный берег реки. Всю неделю пыталась она выполнить этот приказ и не выполнила. За это время противник подтянул свежие силы, ударил, и дивизия, не останавливаясь, покатилась на восток.

Сократилин и оглянуться не успел, как оказался на берегу Чудского озера, у белокаменных стен города Пскова. Тут дивизии приказали остановиться намертво и любой ценой удержать город. Потрепанный танковый батальон, в котором находился Богдан, для отражения атак противника занял позицию за железнодорожной насыпью. Две атаки они отбили. Потом на них навалились "юнкерсы" и целый час долбили их.

...Три машины неожиданно отъехали от насыпи, развернулись и устремились к городу.

"Наверное, приказ отходить",- решил Сократилин и тоже отъехал от насыпи и стал разворачиваться. И тут он увидел перед своим люком комбата. Зверь зверем! Лицо темное, зубы оскалены, в руке пистолет.

- Куда?! Назад! Застрелю труса!

И застрелил бы, но не успел. Взрыв бомбы отбросил комбата от люка.

Сократилин оглох. Он рвал рычаги. Мотор ревел; а танк боком прижимало к насыпи. Богдан выскочил из машины и схватил себя за голову. С правой стороны не было ни гусеницы, ни ведущего колеса. Поодаль, скорчившись, лежал комбат и руками зажимал разорванный живот. Подбежали Могилкин с Левцовым.

- Кажется, готов, - сказал Левцов.

Могилкин наклонился над комбатом, потрогал пальцами лоб.

- Дышит еще.

- Все равно не выживет. Сократилин уставился на Левцова.

- Что вы говорите, я ничего не слышу!

- Комбат кончается! - закричал Могилкин.

Сократилин побежал. Он и сам не знал, куда бежит и зачем бежит. Он бежал вдоль насыпи, мимо разбитых танков. Наконец он наткнулся на уцелевшую машину. Сократилин забарабанил по люку кулаками. Механик открыл люк.

- Комбат кончается! - закричал Богдан. - Чего рот разинул?! Спасать надо! - Сократилин рукой показал туда, где умирал комбат.

Но он уже был мертв. Они затащили тело комбата на танк, накрыли шинелью и поехали в Псков на виду немецких танков, которые, стреляя, приближались к железной дороге.

С потерей машины закончилась и служба Богдана в танковых войсках. С неделю он с "экипажем" проболтался при штабе своей бригады, которая ничего не имела теперь, кроме номера и штаба. А вскоре и штаб с номером ликвидировали. А Сократилин с "экипажем" попал в саперы. Его назначили командиром отделения подрывников. Дали еще трех солдат, шофера, "газик" с толом и "адскую машинку". Теперь Сократилин отступал последним и взрывал все, что надо было взорвать, и, конечно, в первую очередь мосты. Они взрывали железнодорожные мосты и шоссейные; железные, каменные и деревянные - через какой-нибудь вонючий ручей.

От Пскова до Новгорода на реках Великой, Шелони, Мшаге, Удохе (всех и не упомнишь) мосты и переправы были разрушены под руководством Богдана Сократилина. Взрывать приходилось и до прихода немцев, и после их прихода, и прямо у них на глазах, под носом. Подрывное дело опасное и даже интересное, во всяком случае, не скучное. Только душа к этому делу у Богдана не очень лежала. Ведь взрывать-то приходилось собственные мосты!..

- Просишь рассказать какой-нибудь интересный случай?! - Богдан Аврамович усмехнулся.- А что ж интересного - взрывать деревенский мостик, без которого крестьянину ни туды ни сюды?.. Впрочем, изволь. Был такой случай.

...Тогда мы отступали к озеру Ильмень. Я разъезжал на трофейном немецком грузовике. Я его взял, когда наши крепенько стукнули под Сольцами корпус Манштейна. Это было в середине июля. Немец рвался к Новгороду. Танковые части подходили к Шимску. И тогда две наши армии ударили ему по флангам, с юга и севера. Немцы, не ожидавшие такого удара и пуще всего боявшиеся окружения, повернули назад. Их гнали километров пятьдесят. Правда, танкам и боевым частям удалось выйти из окружения, но зато здорово мы потрепали их тылы, и нам достались богатые трофеи. Мы воспрянули духом, славно повеселились. Коньяки, французские вина, шоколад, консервы... Да, было дело под Сольцами, есть что вспомнить.- Богдан Аврамович вздохнул и покачал головой.

- А сколько исправных машин он бросил! Да не одну сотню. Тогда-то мне и достался этот грузовик-громила. С полмесяца Манштейн не рыпался, все зализывал синяки да накапливал силы. На помощь к нему пришла дивизия "Мертвая голова". В первых числах августа опять попер.

Вызывает как-то меня командир нашей саперной роты и начинает крыть, почему это я такой-разэтакий мост у деревни Низы через реку Мшагу не взорвал. А мне откуда знать, что там мост? Не мог же я сразу по всем дорогам раскатывать. "Не разговаривать,- кричит,- мать твою головешка! Немедленно взорвать! Не взорвешь - на глаза не показывайся!"

Конечно, если бы мы даже и не взорвали, ничего бы он не сделал. Командир наш был инженер, сугубо гражданский человек. Ругался он отменно, грозил часто и даже за кобуру хватался, а в общем-то никого пальцем не тронул.

Оседлали мы свой шарабан и поехали. Дело уже к вечеру. И вообще день был хмурый. С утра дождик грозился, да так и не собрался. Шарабан наш гремит, пылит. Солдаты мои в кузове болтаются, я с шофером в кабине, а кабина огромная, как деревенская хата. Проскочили поле, потом - лесок, за леском опять поле. В конце этого поля - роща. Подъехали, смотрим - погост, а не роща. Дорога обогнула погост, и как на ладони открылась деревня, а перед деревней река и мост. Река порядочная. Берега высокие, обрывистые, а между ними повис деревянный мост. Что надо мост: на быках, с перилами. "Прямо!" - командую шоферу. Из кузова мне кричит Левцов: "Старшина, посмотри в бинокль, что там за народ около пруда?" Бинокль у меня трофейный, отличный бинокль, цейсовский десятикратный. Командир роты очень хвалил и все сокрушался, что у него такого нет. Но я как-то не замечал его слишком понятных намеков. А отобрать его у меня он стеснялся. И вообще, как я приметил, хорошие люди все стеснительные.

Посмотрел я в бинокль и ахнул. Немцев около пруда кишмя кишит. Одни купаются, другие просто так лежат, отдыхают, на губных гармошках наяривают. Тут же валяются их мотоциклы. В деревне тоже полно немцев. Что делать? Приказ есть приказ.. Эх, думаю, была не была! Смелость, говорят, города берет, а здесь какой-то паршивый мост. Решил взорвать у немцев на глазах. План избрал самый наипростейший. Просто подъехать на машине к мосту и взорвать. Машина-то немецкая, авось примут за своих. "Ты,- говорю шоферу,- подъедешь к мосту, остановишься и будешь делать вид, что у тебя что-то с машиной не в порядке. Ну хотя бы будто камера, спустила. Помогать ремонтировать колесо будет Могилкин. А Левцов с Коноваловым возьмут взрывчатку - и под мост. А для отвода глаз можно взять ведро, будто за водой. А остальные будут сидеть в кузове и следить за немцами".

Так и сделали. Подъехали впритык к мосту, шофер выскочил из машины, постучал по колесу каблуком, потом схватил ключ и вместе с Могилкиным стали делать вид, что снимают колесо. А Левцов с Коноваловым взрывчатку в ведро - и под мост. Я из кабины за немцами наблюдаю, и карабин у меня на коленях. До немцев рукой подать. Сначала они на нас и внимания не обращали. Купаются, подштанники стирают. А пруд маленький, вода грязная, и гуси тут же плавают. В бинокль-то фрицы так близко, что хочется рукой потрогать. Все видно, даже волосатые ноги. Меня заинтересовал один пожилой немец с крупным морщинистым лицом. Стойл он в накинутой на плечи шинели, в пи-, лотке, напяленной до ушей, и бросал гусям кусочки хлеба. Гуси дрались, а немец грустно улыбался. Он, наверное, в ту минуту вспоминал свой дом, где у него тоже есть гуси. И тогда я подумал, что сейчас немцу на все наплевать: и на Гитлера, и на войну. Если б его сейчас отпустили домой, он побежал бы и ни разу не оглянулся. Вдруг мои глаза встретились с глазами немца. Он что-то сказал, поднял руку и уставил на меня палец. Рядом стоявшие немцы тоже стали смотреть на меня и показывать пальцами. Я понял, что они насторожились.

- Скоро вы там? - крикнул я.

- Одну минутку, старшина, - ответил из-под моста Левцов.

Однако "минутка" тянулась слишком долго. Теперь все немцы у пруда смотрели в нашу сторону. Видно, почуяли что-то неладное и решили проверить. Двое вскочили на мотоцикл и к нам. Правда, чтоб добраться до моста, им надо было дать порядочный крюк.

- Да скорей же! - крикнул я. Встреча с ними нам была вообще ни к чему.

- Сейчас. Шнур что-то не горит,- ответили из-под моста.

- Сейчас немцы будут здесь,- предупредил их Могилкин.

А немцы уже выбрались на дорогу, и до моста им оставалось метров пятьдесят. Я схватил карабин, встал на подножку машины. Мотоцикл выскочил на мост. Я выстрелил. Мотоцикл подпрыгнул, ударился о перила с одной стороны, отскочил от них, повалился набок. В деревне начался переполох. Трещали мотоциклы, трещали автоматы, хлопали ракеты. Ребята в конце концов запалили шнур. Едва мы успели развернуться и отъехать, как мост рухнул. Это был мой последний мост. В Шимске нас прижали к Ильменю. Машину мы бросили. У меня опять остались Могилкин с Левцовым. Остальные бойцы моего отделения не знаю куда делись. По топким берегам озера, по камышам где ползком, где вплавь мы потащились в Новгород. В Новгороде отправили в пехоту...

Рота, в которую попал Сократилин, не насчитывала и трети положенного состава. Командовал ротой грустный украинец Колбаско, младший политрук. Когда Сократилин со. своими подрывниками явился к нему и доложил, что прибыл в его распоряжение, он посмотрел на старшину, на его медали и уныло протянул:

- Очень рад. Назначаю вас командиром третьего взвода. Разыщи младшего сержанта Костомарова-Зубрилина и прими от него взвод. Сократилин сообщил, что он и его бойцы вторые сутки "не емши". Колбаско пожаловался Богдану, что он тоже давно есть хочет, и посоветовал пошукать что-нибудь у местных жителей. Левцов выступил вперед, щелкнул каблуками и попросил разрешения обратиться к младшему политруку с личной просьбой. Колбаско разрешил.

- У меня сапоги развалились,- доложил Левцов. Политрук малость оживился. На его измятом, заросшем лице промелькнула улыбка:

- Совсем развалились?

- Так, что можно мыть ноги, не снимая сапог.

Колбаско посмотрел на Левцова, на его сапоги и грустно покачал головой:

- Плохо дело. Сапог у меня нет. Ничего у меня нет. Даже винтовок не хватает. У вас хоть есть карабины. Это очень хорошо. А ведь есть такие, что приходят совсем без оружия, словно к теще на блины,- сказал Колбаско и устало закрыл глаза.

Эта длинная речь, видно, совсем его утомила. Богдан понял, что с подобными вопросами к нему обращаются ежеминутно и он от них смертельно устал.

Сократилин отправился разыскивать младшего сержанта с двуствольной фамилией, Могилкин с Левцовым,- рыскать по домам "насчет чего-нибудь пожрать". Рота остановилась в трех километрах от Новгорода в крохотной деревушке. Жили в ней старики со старухами да ребятишки.

Костомарова-Зубрилина Богдан нашел около полуразвалившейся бани. Младший сержант с ложкой в руке сидел около костра, над которым висел на палке котелок. Он варил щи. Тут же под шинелью спал красноармеец. Поодаль звездой, голова к голове и раскинув ножницами ноги, спало еще шестеро. Девятый сидел на порожке бани, чистил винтовку и заунывно тянул песню, состоявшую из одних и-и-а-а-ля-ля! Здесь же, опустив тупое рыло, стоял пулемет "максим". К стене бани привалились ручной пулемет и четыре винтовки.

Сократилин представился и сообщил, что ему приказано принять взвод.

- Бога ради! - воскликнул Костомаров-Зубрилин и широким жестом показал на спящих.- Девять на месте, трое в деревне старух щупают, тринадцатый пошел в соседнее село к поэту...- Младший сержант закатил глаза и стал вспоминать имя поэта.- Дер... дир... тир... Черт бы его побрал! Не упомню. А я своего поэта не отпускал. Попов - его фамилия. Он сам у ротного выпросился. В общем, старшина, я тебе скажу: если он не вернется, тебе ж лучше будет.

- Почему?

- Понимаешь...- Костомаров-Зубрилин опять закатил глаза.- Он какой-то недоделанный, да еще в очках. После каждого выстрела очки протирает. И вообще не рота у нас, а самый распоследний сброд.

- Это я и сам вижу,- сказал Богдан.

Боец на пороге бани продолжал чистить винтовку и тянуть бесконечно: "И-и-а-а-ля-ля!" Сократилин подошел к нему, сел.

Тот даже не посмотрел на Богдана.

- О чем поете? - спросил Сократилин.

Боец покосился на сократилинские медали и сплюнул.

- Если бы старшина знала, о чем моя поет, твоя плакала.

- Фамилия? - строго спросил Богдан.

- Зачем твоей моя фамилия?

- Встать, разгильдяй! - рявкнул Сократилин.

Боец испуганно вскочил, одернул гимнастерку и козырнул.

- Рядовой Кугушев.

- Садитесь, рядовой Кугушев. И знайте: теперь я ваш командир. Сами-то из татар будете?

- Татарин, татарин,- охотно подтвердил Кугушев и сообщил, откуда он сам, какая у него жена хорошая, и какие у них славные ребятишки, и как он тоскует по своему дому.- Война очень плохой дело,- решительно заявил Кугушев. Богдан вполне был с ним согласен. После этого Кугушев принялся чистить винтовку и нараспев думать о своем доме.

Младший сержант пригласил Сократилина "откушать штец". Они были солоней самой соли.

- Не рассчитал,- оправдывался Костомаров-Зубрилин.- Варил я их с невымоченной солониной да еще малость подсолил. Не рассчитал.

Похлебали щей, покурили, покалякали о том, о сем, ругнули Гитлера. Костомаров-Зубрилин сообщил, что зовут его Петром Аггеичем, что сам он из Ростова, кадровик, был артиллеристом-наводчиком.

- Недалеко от Вильно немецкие танки раздавили нашу батарею, да. А в артиллерии я был на виду, первым наводчиком, да. На стрельбах в прошлом году сам командир дивизии мне руку жал, да.- Младший сержант вздохнул и сказал, что это не война, а сплошное свинство.

Над Новгородом появились "хейнкели". По ним принялась лупитъ зенитная батарея. Зенитки тявкали то отрывисто, то взахлеб. Белые комки разрывов испятнали над городом небо. Бомбили "хейнкели" беспорядочно. Возможно, у них не было заданных объектов, а возможно, им мешал плотный огонь наших зениток. Когда "хейнкели" улетели, над городом долго висела серая пыль и в центре горел дом.

- Ну вот, прилетел, нашумел, сбросил, наверное, груза тысяч на сто и сжег трехкопеечный дом.- Костомаров-Зубрилин потянулся к Сократилину и пристально посмотрел ему в глаза.- А когда мы их дома жечь будем? Да и будем ли?

- Конечно, будем,- сказал Богдан.

Пришли бойцы, те, что, по выражению Костомарова-Зубрилина, "щупали" старух в деревне.

- Принес, Митька? - спросил младший сержант.

- Я - да не принесу! - воскликнул синеглазый солдатик в непомерно больших шароварах и в гимнастерке до колен.- Рубайте, товарищ командир,- и поставил перед младшим сержантом котелок с молоком.

- Был командир, да весь вышел. Теперь он командир.- Костомаров-Зубрилин показал на старшину Сократилина, взял котелок, приложился к нему и не оторвался, пока не выдул полкотелка, потом предал Сократилину.

- А сам-то ты пил? - спросил Богдан синеглазого Митьку.

- Так точно, товарищ старшина. Надулся, как клещ.- Митька выпятил живот и постучал по нему кулаком.- Рубанули дай бог.

Красноармеец в распоясанной шинели, заросший до бровей рыжими волосами, ухмыльнулся:

- Шпана ты лиговская, Митька.

- Пошел бы ты, дядя, знаешь куда? - Митька посмотрел на Сократилина и прищурился.- Сказать ему, товарищ старшина, куда?

Богдан погрозил ему пальцем. Митька понимающе кивнул головой и закричал:

- Эй, хан Батый, айда молоко трескать!

Кугушев положил винтовку и, подойдя к Митьке, спросил:

- Чего орешь, глупый башка? Где твой молоко? - Взял котелок с молоком, выпил до дна, вернулся на порог бани и принялся драить винтовку.

Старшина отозвал Митьку в сторону и крепенько предупредил, чтоб тот бросил свои штучки-дрючки. Пока Богдан распекал, Митька слушал внимательно и даже старался быть очень серьезным, а потом поднял на Сократилина озорные глаза:

- А если не брошу? Что вы со мной сделаете? Домой-то все равно не отправите.

Митька Крылов был из Ленинграда. Как только началась война, он первым прибежал в военкомат и записался в добровольцы, хотя ему и семнадцати не было. Каким образом ему удалось провести комиссию военкомата, трудно сказать. Впрочем, для таких, как Митька Крылов, преград не существует.

- А вот возьму да и отправлю,- сказал Сократилин и утвердительно кивнул головой.

- Куда? - изумился Митька.- В Ленинград?

- В тыл. В детдом.

Это Митьку смутило. Он задумался, поскреб затылок и сказал:

- Ладно, договорились... Эй, Кугушев, теперь ты не Батый, а генерал Чингисхан!

Костомаров-Зубрилин, опрокинувшись на спину и задрав вверх ноги, захохотал. Кугушеву тоже стало смешно. Сократилин плюнул и обозвал Митьку мальчишкой.

Наконец-то появились сократилинские подрывники. Они притащили ведро картошки, каравай хлеба и сметану в глиняном черепке. Обычно в таких черепках в деревне кормят кошек.

Могилкин по приказанию Левцова стал чистить картошку. А сам Левцов принялся выламывать на дрова в бане раму и поднял такой шум, что и мертвый проснулся бы. Разбуженные бойцы возмутились и принялись было ругать Левцова, но он один всех перекричал да еще потребовал табаку на закрутку. Левцов вообще, где бы ни появлялся, задавал тон, как петух в курятнике. Сократилин давно уже перестал обращать на это внимание, а тут его вдруг осенило: "А что, если я Левцова назначу командиром отделения? Должен потянуть".

Сократилин раздобыл листок бумаги с карандашом. Потом выстроил свое "войско" и переписал. Оказалось в наличии семнадцать человек, шесть обычных винтовок, две винтовки СВТ, ручной пулемет Дегтярева и станковый - "максим", четыре карабина, шесть "лимонок" и четыре гранаты РГД. Взвод Богдан разбил на два отделения.

Командиром первого отделения назначил Костомарова-Зубрилина, а второго - Ричарда Левцова: Получив власть, Левцов застегнул воротник, сдвинул набок пилотку, затянул на последнюю дырку ремень и зычно скомандовал:

- Оружие вычистить так, чтоб оно сияло, как солнце, и даже ярче!

А когда явился "поэт" Попов, который попал в отделение Левцова, то Ричард набросился на него, принялся распекать за самовольную отлучку и стращать почему-то ревтрибуналом. Сократилину пришлось предупредить Левцова, что если он не прекратит самоуправствовать и драть глотку, то немедленно будет разжалован в рядовые. Попов действительно носил очки в черной оправе, с сильно выпуклыми стеклами. Высокий, сутулый, лицо голодное, вместо щек ямы, а нос с подбородком вытянулись друг другу навстречу. "Наверное, чахотка мужика гложет",- подумал Богданов и спросил:

- Встретили своего поэта, покалякали?

Попов снял очки и стал тщательно протирать носовым платком. Сократилин отметил, что хотя платок и не первой свежести, но для фронтовой обстановки идеально чист.

- Видите ли, товарищ старшина...- Попов протянул руку и потрогал на гимнастерке Сократилина пуговицу, но потом, видимо, вспомнил, что перед ним командир, да еще с двумя медалями, опустил руки по швам и отчеканил, как заученный урок: - Русский поэт Гавриил Романович Державин умер ровно сто двадцать пять лет назад. Похоронили здесь, недалеко от Новгорода, в часовенке Хутынского монастыря. Раньше, точнее - до революции, над его могилой горела неугасимая лампада.

- И теперь горит?- невольно вырвалось у Сократилина, и от стыда стало жарко так, что вспотели ладони.

- Вряд ли... Впрочем, не знаю. Мне так и не удалось побывать там. Не дошел. Времени не хватило. Меня отпустили всего на два часа,- пояснил Попов.

- Ничего. Если еще здесь постоим - обязательно сходите.- сказал Сократилин не столько с целью ободрить Попова, сколько замять впечатление от своего глупого вопроса и увести разговор другую сторону.- Вы, наверное, тоже сочиняете?

- Нет, нет, - Попов испуганно замахал руками.- Это ж такое дело... А я учитель.- И, думая, что старшина ему не верит, стал горячо убеждать, что он вовсе не поэт, а простой учитель словесности.

Сократилину все больше и больше нравился рядовой Попов.

- А как вас по батюшке?

- Захарыч... Владимир Захарыч.

- А меня Богдан Аврамович, ваш командир взвода,- представился Сократилин и тем самым привел в такое смущение учителя, что тот не знал, что ему делать со своей винтовкой. Он снял ее с плеча, поставил к ноге, потом опять закинул на ремень и опять снял.

- Дай-ка мне!- Сократилин взял винтовку, открыл затвор, прищурясь, посмотрел канал ствола и со словами: "Почистить надо"- возвратил винтовку Попову.

- Я сейчас, сейчас,- бормотал Попов, неумело отдал честь,, неуклюже повернулся и заторопился чистить винтовку. - Сократилин посмотрел ему вслед и покачал головой: "О человеке можно ничего не знать, зато все, что хочешь, сказать. Дурак этот Костомаров-Зубрилин и трепло бессовестное!"

Примерно в полдень, а может, раньше или позже, а по часам учителя словесности - без четверти двенадцать, младший политрук Колбаско по тревоге поднял свою роту и повел в Новгород.

Рота спешила в город, а из города навстречу ей бесконечной серой рекой текла отступавшая армия. Уставшие бойцы с трудом переставляли ноги, грохотали повозки, лошади, вытягивая постромки в струну, тащили артиллерию. Вздымая густейшую пыль, протрусила кавалерийская часть. Кавалеристы покачивались в седлах, как тряпичные куклы. Прошло стадо коров. Потянулись повозки, телеги, тележки с гражданским скарбом. В них вместе с ведрами, сундуками, кастрюлями болтались ребятишки. Из одной повозки вывалилась сковорода и хрупнула под колесом следом тарахтевшей телеги. Прогромыхала обтянутая какой-то цветастой рванью кибитка.

- Братцы, глянь, цыгане!- крикнул Могилкин.

- Тоже жить хотят,- сказал кто-то.

Взвод Сократилина невесело рассмеялся.

Колбаско остановил роту у церкви с железной оградой. По всему было видно, что в божий храм давно никто не заглядывал. За оградой рос саженный бурьян, да и дорожка к паперти, выложенная желтым плитняком, тоже заросла. Однако дверь в церковь была открыта, и на паперти стоял капитан. Колбаско доложил капитану, что вторая рота в количестве сорока пяти человек прибыла.

- Шинели снять, вещевые мешки снять. Все оставить здесь, около церкви, и выделить человека для охраны,- приказал капитан.

- Крылов, два шага вперед, марш!- скомандовал Колбаско. Крылов вышел из строя, снял с плеча винтовку, поставил ее к ноге и уставился на капитана.

- Останешься здесь,- сказал Колбаско.

- Ну да-а-а...

- Молчать!- рявкнул на Митю капитан и как бы между прочим добавил:- Не рота, а черт знает что! Остальным немедленно заправиться патронами и гранатами,- и капитан показал рукой:- Боеприпасы в этом храме.

Когда нагрузились боеприпасами, Колбаско построил роту и скомандовал:

- Правое плечо вперед, марш!

Взвод Сократилина тащился в хвосте. Обе руки Богдана были заняты коробками с пулеметными лентами. Могилкин согнулся под ящиком с патронами, его кидало из стороны в сторону. Левцов подвесил к ремню три противотанковые гранаты, они оттянули ремень и колотили его по ляжкам. Учитель словесности, перепоясанный накрест пулеметными лентами, очень напоминал питерского рабочего, идущего защищать революцию от Юденича.

"Куда идем, зачем?- размышлял Сократилин.- Неужели на ту сторону Волхова?"

Рота свернула в переулок, и он сразу резко пошел под уклон. Из переулка попали на узкую извилистую улицу, которая вела к переправе.

- Куда это нас гонят? - спросил Попов.

- Вперед, на запад!- пискнул из-под ящика Могилкин.

Крутая извилистая улица была забита повозками, лошадьми, вместе с войском отходили и цивильные, с чемоданами, огромными узлами. Крохотная старушонка в белом застиранном платочке, перекинув через плечо веревку и согнувшись, тащила за собой рыжего теленка. Теленок вдруг заартачился, мотая головой, стал пятиться. Старушка кричала: "Куда, проклятый, куда, идол?!" - а теленок тащил ее назад. Ездовой на повозке с ранеными решил ее объехать и наскочил на повозку с военным имуществом. Они сцепились колесами. Движение остановилось, образовалась пробка. А повозки никак не могли разъехаться.

Залп зениток с треском разорвал небо.

- Воздух!

- Воздух!- закричали в повозке раненые - Чего топчешься, сволочь! Угробить нас хочешь! Гони-и!

Ездовой вскочил на ноги и что есть силы ударил лошадь. Она дернула и опрокинула повозку с военным скарбом. По булыжной постовой покатились зеленые ящики. Дорога в один , миг очистилась, Только диким галопом неслись ошалелые кони. Их нещадно купили. И напрасно! Животные тоже не любят умирать. Взвод Сократилина разбегался.

- Куда? Назад! - кричал Богдан. - Ложная, тревога. Костыль.

Над городом ползал "костыль" - немецкий разведчик. Зенитки смолкли. Он для них летел слишком высоко.

- Жди гостей, - сказал Левцов.- Надо поскорей сматываться.

Пользуясь моментом, что дорога опустела, Колбаско скомандовал: "Бегом!"

Рота проскочила понтонный мост и очутилась на той стороне Волхова, напротив восточных ворот кремля.

В глубоком молчании прошли мимо стройной белокаменной Софии, мимо памятника "Тысячелетие России", который стоял посреди площади - темный и величественный, как гигантская шапка Мономаха. Через западные ворота вошли в город.

Колбаско привел свою роту на юго-западную окраину и приказал занять оборону по левую сторону дороги.

- Задача наша - прикрыть огнем части, отходящие на восточный берег Волхова. Мы уйдем отсюда последними. Без приказа ни шагу! Понятно?

- А кто справа от дороги занимает оборону?- спросил старший сержант, командир первого взвода.

- Должна прийти первая рота с отделением бронебойщиков. Еще где-то здесь находится батарея иптаповцев, а там - зенитчики.- И по тому, как ротный неопределенно махнул рукой в сторону зенитчиков, Сократилин понял, что Колбаско так же, как и они, ничего не знает.

- А что моему взводу делать? Вопрос Сократилина одновременно и удивил и смутил младшего политрука.

- Как что? Занять оборону и окопаться.

- Где?

- И лопат нет,- подсказал Могилкин.

Проблему с лопатами Колбаско решил в один миг. Он приказал выделить из каждого взвода по пять человек и отправить их на поиски лопат к местным жителям.

Юго-западная окраина Новгорода представляла собой большую деревню с опрятными домиками, Садами и огородами. За лопатами Сократилин отрядил отделение Левцова. Колбаско повел командиров взводов на рубеж своего, как он выразился, тет-де-пона. Отсчитав от дороги двести шагов, он сказал, что здесь будет обороняться первый взвод, потом отсчитал двести шагов второму взводу. Сократилинскому взводу досталось все остальное. Слева у него соседа не было, да и вряд ли он ожидался.

- Вы здесь стройте тет-де-пон.- Слово "тет-де-пон" Колбаско произнес с ударением, сочно, оно ему, видимо, очень нравилось.- А я пойду уточню соседей.

Богдан оглянулся: тыл его "тет-де-пона" прикрывали сады, забранные высоким частоколом, а по фронту, откуда ожидался противник, рос густой высокий картофель. "Если мы здесь засядем в окопы, то и в двух метрах не увидим противника. Стрелять совершенно нельзя. А сзади дома с садами - отличный ориентир для пристрелки. Великий стратег наш Колбаско!" - Сократилин усмехнулся.

- Тет-де-пон! Владимир Захарыч, что это за штукенция: тет-де-пон?

Попов смотрел на дорогу, по которой тракторы тащили тяжелую артиллерию, и прислушивался к канонаде. Залпы доносились отчетливо и гулко.

- Вы меня?- встрепенулся Попов.- Что такое тет-де-пон? Французское слово. Дословно: тет - голова, пон - мост. В общем - впереди моста. Вероятно, предмостное укрепление.

- Точно - предмостное. Есть такое в уставе,- подтвердил Богдан.

- Тет-гапон али как там - все суета сует. Треба перекурить, товарищ старшина,- заявил боец с ручным пулеметом. Был он приземист, с очень круглой и массивной головой и короткой шеей, что придавало ему сходство с каменным идолом. А когда он положил пулемет и сел, скрестив ноги по-турецки, сходство с идолом еще больше усилилось.

- Твоя - курить. Моя - отдыхать,- сказал Кугушев и сел рядом.

Сократилин отлично понимал, что их оборона никуда не годится и что долго на этом картофельном поле они не продержатся. Поэтому на свой риск дал указание вместо обычных окопов вырыть узкие щели. Во-первых, на это уйдет меньше времени и сил, а потом при бомбежках и артобстрелах щель - самое удобное укрытие. Только для "максима" он выбрал место повыше и приказал отрыть окоп по всем требованиям устава. Для того чтоб можно было вести мало-мальски прицельный огонь, Богдан решил перед обороной метров на двадцать - двадцать пять скосить картофельную ботву. Дав указание Левцову отрыть и для него щель, Сократилин пошел в ближайший дом за косой.

Деревянный домишко под тесовой крышей в четыре окна - три по фасаду, а четвертое сбоку - едва проглядывался сквозь густую листву яблонь. Сократилин открыл калитку палисадника, в котором росли калина с акацией, и прошел во дворик с дощатым сарайчиком. Богдан постучал по раме. Никто не ответил. Он поднялся на крыльцо, толкнул дверь, шагнул в сени.

- Эй, люди! Где вы?

Не получив ответа, Сократилин вошел в комнаты.

Порядок, чистота, пышет жаром русская печь - все говорило о том, что хозяева еще не сбежали. Выходя на крыльцо, Богдан заметил, что дверь сарайчика на миг приоткрылась.

- Хозяева, вы здесь? - спросил, подходя, Сократилин.

В сарайчике притаились, потом послышался сдавленный шепот и сердитый женский голос:

- Чего надо?

Богдан засмеялся:

- А вы покажитесь на божий свет. Я не зверь, а всего лишь солдат.

Опять зашептались, и после гневных слов: "Да полно тебе!"- дверь распахнулась, и Сократилин увидел молодую черноглазую женщину в цветастом платье. "Хороша,- отметил Сократилин,- и ловко скроена и крепко сшита. И смотреть на тебя одно удовольствие". Богдану захотелось сказать женщине что-нибудь приятное, ласковое, но он не успел. Из глубины сарая вынырнула старуха и так посмотрела на Сократилина, что Богдан стушевался и кое-как пробормотал:

- Я хотел у вас попросить косу.

- Косу?- удивленно протянула женщина.

- Да, косу. Картофельную ботву смахнуть.

Женщина, дразнясь белыми крупными зубами, захохотала:

- А я-то подумала, что вы с косой собираетесь на немца.

Что мог ответить ей на это Сократилин? Да ничего. И уж очень хорошо смеялась она.

- Ладно... Только услуга за услугу. Помогите нам сундук в яму закопать.

"Господи, что за услуга! Да я готов для тебя не только сундук, но и всех немцев с Гитлером закопать".- Этого Сократилин не сказал, а только так подумал.

В сарае на краю глубокой ямы стоял сундук, окованный железными полосами, с тяжелым висячим замком. Под днищем сундука были протянуты вожжи.

- Раз, два - взяли!- скомандовала женщина. Они приподняли сундук и легко усадили его в яму.

- Вот видишь, как хорошо. А сколько мы с тобой, мама, мучились,- сказала женщина и поклонилась Сократилину.

- Еще неизвестно, что хорошо, а что плохо. А если он сундук-то наш возьмет да и вытащит. С солдата взятки гладки,- проскрипела старуха и концами черного платка крепко вытерла губы.

Женщина широко развела руки.

- Обязательно, мама, вытащит,- и подмигнула Сократилину.- Правда, товарищ командир?

Почему она назвала Сократилина командиром? Может, хотела польстить ему, может, наоборот, задеть самолюбие старшины. Только слово "командир" прозвучало двусмысленно. Впрочем, Сократилин не обратил на это внимания. Он думал о старухе с женщиной и не мог понять, как это могут уживаться рядом красота и мерзость.

- А вы что ж, теперь здесь будете стреляться?- продолжала скрипеть старуха и исподлобья колоть Сократилина злыми глазами. - От самой границы тыщу верст пробежали и не нашли другого места, как на моей картошке стреляться.

- Хватит тебе, хватит! - крикнула женщина.

- Вам бы, бабушка, лучше уехать отсюда куда-нибудь в тыл. Да поскорей уезжайте, - посоветовал Богдан. Старуха погрозила ему согнутым пальцем.

- Знаю я вас, мазурики. Уедешь - все тут растащите, все, печку нечем будет разжечь.

- Как тебе не стыдно! - воскликнула женщина и топнула ногой. - Замолчи!

- Топочи, топочи, кобыла необъезженная. А стыдиться мне нечего, я правильно говорю. - И чтоб, вероятно, осталось за ней последнее слово, подняла руку и сухой, сморщенной ладонью рассекла воздух, плюнула, повернулась и засеменила к дому.

Богдан не успел и парой слов перекинуться с женщиной, как старуха вернулась с косой. И что же это была за коса?! Даже Сократилину стало совестно за человеческую жадность. Женщина с возмущением вырвала у старухи косу, швырнула ее в сарай и сказала Сократилину:

- Пойдем!

Богдан и опомниться не успел, как оказался с ней в бревенчатой пристройке к дому. Здесь он увидел с десяток кос. Они висели на перекладине.

- Выбирай любую. Любую, - повторила она, покосилась на дверь и жадно облизала губы. - Ну что же ты, как неживой... бери, - метнулась к двери, захлопнула и прижалась к ней спиной. В пристройке стало сумрачно.

Она подходила к Сократилину, как кошка, мягко, зигзагами, не спуская с него глаз. Богдану Аврамовичу стало жарко, перехватило дыхание. Рука, сжимавшая древко косы, онемела. Она приблизилась вплотную, и Сократилин задрожал, ощутив ее крепкую грудь, коса выпала из руки и жалобно звякнула.

- Как звать-то тебя, милая? - шептал Богдан Аврамович, обнимая женщину, которая дергалась, как в ознобе. - Как звать-то?

- У-у-у-ой,- простонала она утробным голосом.

- А мать-то, мать что подумает? - бормотал Сократилин. Она опять простонала, потянулась к нему, и Сократилин жадно схватил своими губами ее губы, холодные и солоноватые. И вдруг она откинула назад голову, и, если б Богдан не держал ее за поясницу, она опрокинулась бы на спину. Он осторожно опустил женщину на землю, слегка притрушенную соломой...

На крыльце дома сидела ее мать-старуха. Она даже не подняла головы, когда Сократилин проходил мимо нее. Сократилину почему-то не было стыдно перед старухой ни капли. Хотя ноги у него и обмякли и плохо повиновались ему, он прошел по двору, громко стуча сапогами, и так хлопнул калиткой, что закачалась ограда палисадника. Потом он нарвал травы и долго и старательно вытирал запачканные землей колени. Хотя это было совершенно ни к чему. Никто бы и никогда бы не подумал, что колени у солдата грязные не оттого, кто он ползал по-пластунски.

"Зачем все это надо было?- спросил себя Сократилин и сам же ответил:- Совершенно ни к чему".

Он косил картофельную ботву, стараясь не думать о женщине. Но все думал о ней, видел ее перед глазами и искал предлога опять встретиться с ней.

Предлог нашелся. Опять выручала коса. Он сам отнесет ей эту счастливую косу. В последний момент Сократилин струсил. Ему стало стыдно, а почему - он и сам бы объяснить не мог. И он приказал отнести косу Могилкину. Вернувшись, Могилкин доложил Сократилину, что хозяйка велела сказать ему, что если опять понадобится коса, то пусть приходит.

- Воздух!

- Воздух! - заорал Левцов.

- По щелям! Сидеть и носа не показывать! - закричал Сократилин.

Самолеты выскочили из-за леса, темнеющего на горизонте. Они шли широко растянутой цепью. Сократилин узнал двухмоторные бомбардировщики "дорнье". Их сопровождала пятерка "мессершмиттов". Они обогнали "дорнье" и пронеслись над дорогой, обстреливая ее из пулеметов. Дорога в один миг опустела. Застигнутый "газик" пытался проскочить в город. "Мессер" расстрелял "газик" у крайнего дома. Сухо; отрывисто затявкали зенитки. "Мессершмитты" атаковали зенитчиков и засыпали батарею мелкими бомбами. В густой пыли, захлебываясь, лаяла зенитная пушка. А "мессершмитты" теперь сновали над рекой, били по переправе, по домам правобережной части города.

Сократилин опустился в щель. Когда над его головой от крыла бомбардировщика плавно выскользнули две блестящие сигарообразные бомбы, и, сверкая на солнце, с визгом понеслись по касательной, и, нырнув в Волхов, подняли вместе с высоченным столбом воды обломки досок, он сказал: "Хана переправе!"

Богдан сел на дно окопа и с тоской прошептал:

- Опять железный дождь. Когда же он кончится?

Сократилин давно привык равнодушно глядеть на смерть. Артобстрелы, танки - все это стало для него обычным и довольно-таки скучным делом. А вот к бомбежкам он так и не смог привыкнуть. Богдан отроду не был трусом. Разрыв снаряда, мины можно предугадать, с ползущим на тебя танком можно бороться, но, когда над головой воет бомба, человек становится совершенно беспомощен, ему остается только сложить руки и ждать...

Привалившись к стенке окопа, Богдан думал о женщине: "Хорошо бы прожить еще хотя бы до вечера, и тогда б обязательно я с ней встретился и поговорил бы. И не так, как у нас получилось. Просто обнял бы я ее, положил бы на ее мягкую руку голову и уснул. Как долго этот проклятый день тянется! Поскорей бы вечер. Вечером немцы не полезут. Они уважают ночь. И очень хорошо делают. Ночь дана человеку для отдыха. А если пойдут - зубами буду им глотку грызть. А ее не отдам!"

- Попали, попали. Ура!- закричал Могилкин.

Снаряд ударил бомбардировщику в крыло. От взрыва самолет подбросило, он перевернулся вверх пузом, летел так несколько секунд и вдруг, задрав вверх хвост, завертелся, сверлом врезался в землю и выпустил на город тучу копоти. Немцы навалились на несчастную батарею, сбросили на нее весь груз, смешали все с землей и пылью и прострочили пулеметами...

Минут пятнадцать рота младшего политрука Колбаско наслаждалась тишиной. А потом появились они, и не обычно, не так, как всегда. Обычно появлялись первыми мотоциклы. Они неслись на бешеной скорости, стреляя на ходу куда попало. Когда же по ним открывали огонь, мотоциклы поворачивали и с такой же бешеной скоростью неслись назад. И тогда выдвигались танки. На этот раз немцы, видимо, решили угостить новинкой. Вперед они пустили бронетранспортеры.

Сократилин понял их замысел. На скорости проскочить в город и там уже высыпать из своих железных гробов автоматчиков. Головной транспортер прибавил скорость и, не переставая лупить из крупнокалиберного пулемета, обогнул извилину дороги, вышел на прямую...

- Где же наши пушки? Чего же они ждут?- И Богдан выругался.

Выстрел сорокапятки прозвучал так, как будто хлопнул детский пугач. Однако транспортер остановился. Водитель выскочил из кабины, из кузова посыпались солдаты и, сбежав с дороги, ныряли в картофельную ботву. На правом фланге роты, там, где находился Колбаско, заработал "максим".

"Вот уж ни к чему,- подумал Сократилин и, выставив палец, на глаз определил дальность.- Метров шестьсот, а то и больше".

Второй транспортер сам остановился, выбросил из своего чрева солдат и, развернувшись, пошел назад. Третий попытался высадить десант в непосредственной близости от позиции роты, но был тоже остановлен пушкой. Снаряд попал ему в ходовую часть, транспортер развернуло, и он стал поперек дороги! Автоматчики не успели выброситься, как второй снаряд прошил бронетранспортеру борт.

Остальные бронетранспортеры еще раньше выбросили десанты и ушли.

Плоская, заросшая травой и картофелем низина зашевелилась. Их еще не было видно. Но каждый, даже Могилкин, понимал, что немцы расползаются, готовятся к решительной атаке.

"А что, если они так будут ползти все время и мы с ними встретимся нос к носу?- с ужасом мелькнуло у Сократилина.- Ну и позицию выбрал Колбаско".

Справа не переставая строчил пулемет.

- Ну зачем он, дурак, патроны жгет? - неизвестно кого спросил Сократилин и громко крикнул: - Огонь по моей команде! Наконец они поднялись, и поле потемнело.

- Боже мой, сколько их!- ахнул Богдан.

Немцы побежали, стреляя из автоматов разрывными пулями. Пули скулили над головой, рвались в картофельной ботве, и казалось, тут, рядом, тоже строчит автомат.

- Огонь!- скомандовал Сократилин, уперся плечом в карабин, тщательно прицелился в темного согнувшегося немца и выстрелил. Солдат продолжал бежать. Сократилин выстрелил еще раз. Автоматчик покачнулся, попятился и упал. Теперь Сократилин целился в длинного немца. Он бежал впереди всех и, как палкой, размахивал автоматом. Богдан выстрелил, и тот выронил автомат и стал медленно, словно ему ударило по ногам, садиться... Сократилин пускал пулю за пулей. Он так увлекся, что забыл, что у него есть взвод, что он командир и должен в первую очередь руководить боем. Он вспомнил об этом, когда потянулся за третьей обоймой.

Могилкин стрелял часто, но, прицеливаясь, закрывал оба глаза.

- У меня левый глаз не прищуривается,- пояснил он Сократилину.

- Стреляй не прищуриваясь, дурак!

Могилкин не стал прищуриваться, но стрельба от этого не улучшалась. Учитель словесности Попов не столько стрелял, сколько протирал очки. Татарин Кугушев вел себя так же спокойно, словно он был не на поле боя, а на учебном стрельбище Осоавиахима. Он деловито щелкал затвором, деловито целился и пел свою песню без слов. Круглоголовый пулеметчик бил фашистов короткими очередями и напропалую ругал командира взвода, и ротного, да и себя за то, что мало прихватил патронных дисков. Левцов горячился, часто мазал. Костомаров-Зубрилин сидел на дне щели и плевался кровью. Пуля насквозь пробила ему обе щеки. Расчет "максима" заслуживал всяческой похвалы. Пулемет работал, как хорошо налаженная молотилка. Немцы несли огромные потери, но продолжали атаку. Бежали, стреляли, падали, вскакивали и опять бежали. Уже отчетливо были видны их черные мундиры, растрепанные волосы и искаженные злобой лица.

- Они с ума сошли! - крикнул Богдан, и ему стало так страшно, что потемнело в глазах.

Толпа немцев - человек пятнадцать рослых парней с закатанными рукавами - бежала прямо на позицию Сократилина. Уже были слышны их топот и тяжелое дыхание.

- Пулемет! Пулемет! Стреляйте же! - заревел Сократилии.

- Сейчас, ленту перезаряжаем!

Ручной пулемет вдруг тоже смолк.

- Эсэсовцы... Конец нам,- выдохнул Сократилин, и вдруг какая-то неведомая сила выбросила его из окопа.

Сократилин бежал с поднятым карабином и кричал "ура", плохо соображая, что делает и есть ли в этом смысл. На него шел эсэсовец, держа автомат, как палку. Богдан успел выстрелить. Немец схватился за живот, сел и замотал головой. Сократилин ударил его прикладом карабина. И в ту же секунду ему показалось, что его сразила молния.

Левцов выскочил с противотанковой гранатой, размахивая ею, как булавой. Солдат, на которого он бросился, в ужасе выставил вперед руки. Левцов ударил его по голове. Немец завертелся волчком. Левцов замахнулся еще раз и уронил гранату: его сзади схватили за горло. Он попытался разжать чьи-то руки, но его сбили с ног, навалились, в лицо дыхнули таким крепким винным перегаром, что Левцова стошнило.

Младший политрук Колбаско двоих застрелил из нагана в упор. И упал, обливаясь кровью, - его ударили ножом в горло. Рукопашная шла уже по всей линии обороны. И немцы и русские дрались с яростью обреченных. Рассудок, казалось, покинул этих людей. Глухие удары, ругань, стон раненых, хрип умирающих - все смешалось. Били прикладами, кулаками, душили, кололи штыками, ножами - убивали всем, чем только можно убить. От крови стало сыро, и запах ее еще больше распалял солдат. Учитель словесности, обхватил винтовку обеими руками и держа ее над головой, устремился на унтера с крестом. Унтер увернулся и с маху ударил Попова по лицу. Попов схватился за очки и, получив второй удар по затылку, упал как подрубленный. Костомаров-Зубрилин, как мясник, забрызганный кровью, обрабатывал прикладом сбитого им с ног немца. Тот уже и не шевелился, а он все бил, бил и бил. Татарин Кугушев, прежде чем ринуться в свалку, приладил к винтовке штык. Потом выбрал жертву, по всем правилам штыкового боя атаковал ее и уничтожил. Двоих он заколол, а на третьем споткнулся. Штык застрял костях мосластого тощего эсэсовца, и он не смог его сразу вытащить. Кугушев уперся ногой в грудь немца, но выдернуть штык не успел. Удар ножа в спину свалил его к ногам убитого им же ефрейтора. Короткошеий пулеметчик орудовал одними кулаками. Кто-то сильно, словно молотом, ударил его по животу. Но ему все же удалось выпрямиться. Он схватил за горло немецкого солдата, и они рухнули на землю, покатились. Кто-то ударил пулеметчика каблуком по зубам. Губы мгновенно вспухли, изо рта хлынула кровь. Он выплевывал кровь и матерился.

- Сволочи! Ах вы сволочи! - рвал горло врага руками, по которым тоже текла теплая липкая кровь.

Могилкин сидел в окопе и все приноравливался подстрелить какого-нибудь фрица. Но когда он услышал отчаянный крик: "Помогите!" - и увидел, что на Левцова навалился здоровенный эсэсовец и душит его, Могилкина из щели как ветром выдуло. Окованным затыльником карабина Могилкин стукнув эсэсовца по голове. Немец засучил ногами, Могилкин стукнул его еще раз, и у немца обмякли руки. Могилкина ударили ножом прямо в сердце, и он умер мгновенно.

Сократилин очнулся от крика: "Помогите!" Голос был слабый и очень знакомый. Богдан приподнял голову, и глаза его уперлись в немецкие, с широкими голенищами сапоги. Сократилин зажмурился, затаил дыхание.

"Неужели все еще дерутся?- подумал он.- Сколько же времени они дерутся? Как долго, ужасно долго!"

Впрочем, схватка длилась всего пять-шесть минут. Еще минута-две, и от роты младшего политрука не осталось бы ни одного человека.

Когда раздалось русское "ура!", у Сократилина екнуло сердце. "Наверное, от удара у меня мозги перевернулись"- решил он.- Откуда тут нашим взяться?" Но "ура!" продолжало греметь, заглушая все остальные звуки. Богдан поднял голову и увидел своих. Они бежали от забора, выставив вперед штыки.

- Наши. Как это здорово! - прошептал Богдан, голова у него от радости закружилась, тело обмякло, и он опять потерял сознание.

Принять еще такой бой? Это было сверх человеческих сил. И немцы повернули назад по картофельному полю. Их догоняли, кололи, били прикладами, стреляли в спину. Они не сопротивлялись.

Когда к Сократилину снова вернулось сознание и он пошевелился, кто-то рядом сказал:

- Глянь, братцы, еще один очухался.

Сократилин приподнялся, сел. Ныло в паху, а голова, казалось, развалилась на части. Перед ним на корточках стоял ефрейтор и пускал ему в лицо дым.

- Чего ты на меня уставился?- спросил Сократилин ефрейтора.- Посмотри лучше, что у меня с чердаком. Мозги там еще не вылезли?

Ефрейтор осмотрел голову и сказал, что чепуха, малость кожу пробили. Он вынул из противогазной сумки бинт. - Сейчас мы ее запеленаем.

- Ты сначала дай мне покурить, а потом перевязывай,- сказал Богдан.

Ефрейтор бинтовал голову, а Сократилин спрашивал:

- Немцы сбежали?

- Как же, сбежали! Всех подчистую! - хвастливо заявил ефрейтор.

- Молодцы! - похвалил Сократилин. - Какой же вас бог надоумил прийти к нам на помощь? Ведь нам была бы хана.

- Распоследняя хана,- подтвердил ефрейтор. - А надоумил нас не бог, а одна дамочка. Я бы на такой с ходу женился.

У Сократилина задрожали руки, он жадно затянулся и обжег губы.

- И что же эта дамочка?- не своим голосом спросил Богдан. Он был уверен, что это была она.

- Прибежала. Мы-то расположились в кремле. Она прибежала и давай кричать: "Как вам не стыдно?! Ваши там насмерть дерутся с фашистами, а вы тут за стенами прячетесь!" Ну, мы, не раздумывая, винтовку в руки - и сюда. Ох, и женщина!

- А где теперь она?- как бы между прочим спросил Сократилин.

- Наверное, домой побежала. Ну, брат старшина, скажу я тебе, с такой только под ручку по проспектам щеголять.- Ефрейтор вздохнул.- Есть же на свете русские красавицы, не ведают они, что где-то тоже существует красавец Тихон Шустиков.

- Кто же это такой красавец Тихон Шустиков? Уж не ты ли?- ревниво спросил Сократилин.

- Ну и что? Разве плох?

Сократилин смерил ефрейтора с головы до ног и остался очень недовольным. Тихон Шустиков и в самом деле был что надо: лицо доброе, чистое, глаза веселые.

- Прижал бы я ее, милую, - продолжал Тихон,- да так крепко...

- Нос у тебя до таких не дорос,- грубо оборвал его Сократилин.

- Почему же не дорос? - искренне изумился Тихон. "Сказать этому дураку?- спросил себя Сократилин.- Не поверит. Ни за что не поверит".

- Болтаешь ты много, Тихон Шустиков,- сердито сказал Сократилин.

Подошел лейтенант. Бесцветные навыкате глаза его смотрели устало.

- Как чувствуете себя, старшина?- спросил лейтенант.

- Так себе. Голова гудит,- ответил Сократилин.

- Встать можете? Сократилин поднялся.

- До переправы дойдете? Собственно говоря, переправа разбита. Но раненых перевозят на лодках.

Чего ж еще желать лучшего? Есть возможность перебраться на ту сторону Волхова. Другой бы на месте Сократилина побежал. Богдан задумался. Во-первых, являться с такой раной в медсанбат не очень-то было солидно. Во-вторых, и самое главное - вечером его ждет она. Правда, женщина ему таких обещаний не давала. Но Сократилин был почему-то уверен, что она ждет. Да если не ждет - от одной только мысли, что к ней может подкатиться кто-нибудь другой, вроде этого красавца Шустикова, Сократилина бросало в дрожь.

- Сколько сейчас времени?- спросил он лейтенанта.

- Начало седьмого.

"Уже вечер, немцы получили по зубам и больше, наверное, сегодня не полезут. А что будет завтра - наплевать. Лишь бы ночь была моя".- И Сократилин улыбнулся.

- Я останусь, товарищ лейтенант.

Лейтенант пожал плечами и пошел дальше.

От взвода Сократилина осталось четверо: Костомаров-Зубрилин, Левцов и пулеметчик Лапкин. Попов дышал еще. Лейтенант приказал было немедленно его отнести на переправу, но, внимательно досмотрев в мутные глаза учителя словесности, сказал:

- Бесполезно.

- Вы посмотрели бы, товарищ старшина, как разуделали нашего Лапкина,- сказал Левцов.

- Какого Лапкина?

- Этого толстого, с ручным пулеметом.

Лапкин сидел, свесив в окоп ноги. На его распухшее, с разбитыми губами лицо нельзя было смотреть без содрогания.

- Ну как, Лапкин, самочувствие?- спросил Богдан. Лапкин открыл рот и прошамкал что-то непонятное.

- Боже! Да где же твои зубы?- воскликнул Сократилин.

- В шадниче,- прошамкал Лапкин.

Левцов захохотал. Богдан посмотрел на него укоризненно:

- А ты, кажется, удачнее всех отделался? Это обидело Левцова.

- Сначала посмотри на мою шею, а потом делай выводы,- сказал он.

- Ничего особенного. Царапина.

Левцов стал горячо доказывать, что он был на волоске от смерти.

- Ты думаешь, этот фриц был сильнее меня? Пьяный он. Как навалился, как дыхнул винищем, меня так и вырвало.- Заметив, что Сократилин усмехнулся, Левцов воскликнул:- Не веришь? Да они же все были пьяные... Видишь фляжку? Снял с одного. Полнехонька.

У Левцова на ремне действительно висела фляжка в суконном чехле.

- Хочешь глоток?

Разумеется, Сократилин не отказался. Он приложился к фляге, глотнул, и у него перехватило дыхание.

- Что это? Спирт?

- Ром.

- Ром? Откуда ты знаешь?

- Я все знаю,- хвастался Левцов.- А ты знаешь, с кем мы дрались?.. С эсэсовцами из дивизии "Тоден копф" - "Мертвая голова". Личные войска самого Гиммлера.

Богдану теперь было совершенно наплевать на то, с кем он дрался. Он глотнул из фляги и сказал:

- Мы с тобой, Ричард, видимо, в сорочке родились. А вот Могилкин погиб.

- Да,- как эхо отозвался Левцов,- от самой границы мы с ним топали. Ведь он спас мне жизнь.- Левцов отвернулся и вытер рукавом глаза.

Могилкин лежал на спине в луже крови. Его нос заострился и был похож на клюв грача.

- Он как будто помолодел,- отметил Сократилин, вглядываясь в юное и спокойное лицо Могилкина.

Татарин Кугушев до сих пор сжимал винтовку, штык которой увяз в теле немецкого ефрейтора. Левцов попытался разжать ему пальцы, обхватившие цевье винтовки.

- Не отдает. Воистину мертвая хватка.

Они положили Кугушева на спину. Восковое лицо Кугушева было обезображено мучительной гримасой, во рту - земля.

- Умирая, землю грыз. Чудной мужик был. Все песни пел.

Левцов посмотрел на Сократилина:

- Ты знаешь, что он мне сказал, когда я его спросил: "О чем поешь?"

- Знаю,- сказал Сократилин.

Метрах в десяти от Кугушева лежал расчет "максима". Два парня: один сухонький, чернявый, другой - блондинистый здоровяк. Они вдвоем таскали пулемет, вдвоем стреляли из него и вдвоем бросились врукопашную. Даже смерть их не разлучила. Они лежали рядышком и широко раскрытыми глазами смотрели в небо. Их пулемет стоял на краю окопа и тоже смотрел в небо.

Подошел лейтенант и спросил Сократилина, знаком ли он с пулеметом. Богдану приходилось стрелять из "максима". Лейтенант назначил к "максиму" первым номером Сократилина, а вторым Левцова.

- Ребят похоронить надо,- сказал лейтенанту Сократилин.

- Обязательно,- заявил лейтенант.- Как только отроем окопы, похороним.

Подразделение лейтенанта спешно окапывалось. Сократилин приказал Левцову:

- Схожу узнаю, кто остался еще в живых из нашей роты. Но сходить он не успел. Помешал артиллерийский залп. Снаряды со скрежетом пронеслись над головой. Один уткнулся возле забора. Второй снаряд угодил в крышу дома и поднял коричневый столб пыли. Поклубившись, пыль постепенно оседала.

Второй залп разорвался в районе ограды, но уже ближе к окопам. А третий перед окопами поднял стену земли. Градом посыпались комья глины и картошка. Сократилин с Левцовым прыгнули в окоп.

- Начался сабантуй,- сказал Ричард.

- Это еще пока пристрелочка. Сабантуй впереди. Глотнем рому?

- Глотнем, - охотно согласился Левцов. - Не пропадать же добру.

Над темной полоской кустарника, который словно барьером перегородил низину, взлетели бледные клубки дама. В воздухе завыло, засвистело. Левцов навалился на Сократилина, прижал его к земле и крепко обнял. Если бы он этого не сделал, его наверняка выбросило бы из окопа. В густой пыли и тяжелом дыму сначала ничего не было видно. Потом показался "максим", лежащий на боку, с разорванным кожухом.

Немецкая батарея пристрелялась, и снаряды посыпались градом. Очередной снаряд разорвался возле окопа и засыпал расчет землей. Сократилин не успел стряхнуть сворота землю, как услышал сначала вой, а потом громкое шептанье.

- Это наш,- крикнул Сократилин, прижался лицом к земле и закрыл голову руками. Сверху навалился Левцов, он что-то кричал ему, но грохот разрыва заглушил слова. Сократилин открыл глаза и сразу же закрыл их от ужаса. Он увидел над собой грязные скрюченные пальцы.

- Кому-то руку оторвало - и прямо к нам на край окопа,- сказал Левцов и стволом карабина отбросил руку в сторону. Сократилин выглянул из окопа и не увидел татарина с немцем. Там, где они лежали, была теперь куча земли.

- Если они так будут лупить, от нас и костей не останется,- сказал он.

Левцов его не понял. От беспрерывного грохота у него заложило уши.

Немецкая батарея била без устали, беспрерывно содрогалось картофельное поле, и беспрерывно раздирали воздух снаряды; многие из них падали, как тяжелые камни, и, увязнув в рыхлой земле, не взрывались. Сократилин с Левцовым лежали на дне окопа и завидовали кроту, который может весь глубоко зарыться в землю. Даже выпитая фляга рома не веселила их.

Немецкие артиллеристы продолжали свою работу. Теперь они били по окраине города, разносили в клочья хрупкие деревянные домишки. Дома загорались и пылали под треск стропил и драночной кровли.

Обстрел прекратился внезапно. И стало так тихо, что Сократилин решил, что он окончательно оглох. Но это ему только показалось. В уже посиневшем предвечернем небе он услышал ровное гудение самолета и по звуку определил, что это вражеский разведчик. И еще услышал треск автоматов. Почему-то стреляли сзади окопов, в тылу.

- Немцы в городе. Немцы в городе! - раздался истошный женский крик.

Сократилин побелел, не оттого, что немцы их обошли: он узнал ее голос и увидел ее. Она бежала от забора. Теперь для Богдана ничего не существовало, кроме нее. Он выпрыгнул из окопа и бросился навстречу.

- Нельзя сюда, нельзя!- кричал Сократилин. Она прикрывала руками грудь. Лицо у нее было бледное, без кровинки. Темные глаза смотрели на Богдана бессмысленно.

- Сейчас же уходи! Здесь смерть,- сказал Сократилин.

- Куда?- спросила она.- В городе немцы!

- Уходи! Прячься в погреб, куда хочешь, только спрячься,- упрашивал Богдан.- Пожалуйста, уходи. Неужели ты меня не узнаешь?

Женщина, видимо, узнала его. Она попятилась.

- Так это вы?

Сократилин радостно и торопливо закивал головой:

- Да, да, конечно, я.

- Какой страшный и грязный!- прошептала она.

- Да, да страшный и грязный... А ты уходи. Ну, пожалуйста!

Женщина испуганно попятилась.

- Уходи бога ради. Мы потом встретимся.

- Потом? - Женщина опустила вдруг руки, и Сократилин увидел разорванный ворот и пухлую окровавленную грудь.

- Осколком?- машинально спросил Богдан. Она не ответила, застыдилась, закрыла рукой грудь, повернулась и побежала к дому.

Ноги сами понесли за ней Сократилина.

- Погоди. Надо же перевязать!- кричал он. Она бежала не оглядываясь, только сверкали ее белые крепкие лодыжки.

Они выскочили на улицу. Взрыв снаряда отбросил Сократилина к ограде палисадника. Падая, он увидел ее. Она все еще бежала, но почему-то вдруг стала маленькой, квадратной, а потом закружилась на одном месте и растворилась в густой пыли, Когда пыль с дымом разжидились, показался выпотрошенный дом, а напротив дома на дороге что-то бесформенное, ужасное.

- Что же это такое?- громко неизвестно кого спросил Сократилин.- Бандиты! Сволочи! Вы убиваете наших женщин,- и погрозил кулаком.- Вы за это ответите, сволочи!- закричал он, обезумев от гнева и жалости. Он рванул с плеча карабин и побежал. Куда? Теперь это для Богдана не имело никакого значения. Он бежал и ничего не видел. Стреляли со всех сторон. Пули свистели, скулили, клацали. Разорвался снаряд. Сократилин упал, а когда поднялся, то забинтованная голова его стала серой и грязной, как лоскут солдатской шинели.

Сократилин опомнился, когда столкнулся с Левцовым.

- Куда ты, старшина? Там немцы!

- Они ее убили,- сказал Сократилин.

- Всех убьют. Слышишь ты? - Левцов схватил Сократилина за плечи и сильно встряхнул.- Опомнись, старшина! Надо бежать!

- Куда? Зачем? - почему-то шепотом спросил Сократилин.

- К реке!- Левцов взял старшину, как ребенка, за руку и потащил за собой.

Они бежали, падали, ползли, опять бежали. Впереди и сзади них тоже бежали бойцы. На рыночной площади они спрятались за фанерный ларек и стали отстреливаться. В конце улицы, выходящей на площадь, мелькали фигуры немецких солдат.

- Ах вы сволочи, сволочи!- бормотал Сократилин, выпуская пулю за пулей. И если удавалось свалить немца на землю, он радостно вскрикивал:- Ага, еще один!

Левцов стрелял так быстро, что ствол карабина накалился и жег ему руки.

- Все. Патроны кончились. Драпаем, старшина,- сказал Левцов.

Сократилин не ответил. Метрах в двадцати от ларька лежал убитый красноармеец.

- А не разжиться ли мне патрончиками у этого, как ты на это смотришь, старшина?- И, не получив ответа, согнувшись, Левцов выскочил на площадь.

- Куда, дурак! Вернись!- закричал Сократилин.

Пуля угодила Левцову прямо в лоб и с такой силой, что сначала выпрямила его, а потом опрокинула на спину, и Ричард затылком ударился о булыжный настил площади. И в ту же секунду резанул пулемет, посыпались щепки, и ларек загрохотал и заухал, как пустая бочка.

- Черт побери, этак и тебя могут прихлопнуть, Богдан,- сказал Сократилин. Теперь он думал только о себе. Женщину, только что убитого Левцова затмил страх за собственную жизнь. Как будто их никогда и не было, а только существовал на этом свете он один - Сократилин. И в эту минуту ему хотелось существовать вечно.

Пока можно было ползти, он полз, пока можно было пробираться вдоль домов, он пробирался, прячась за углами, выступами стен. Потом он увидел Волхов, высокий берег реки и там двухэтажный красного кирпича дом с узкими окнами и башенкой на крыше. Сократилин бежал к дому, задыхаясь, держась рукой за сердце. И когда нырнул в узкую дверь и увидел, что в доме полно своих, он почувствовал огромное облегчение.

В дом сбежалось человек двадцать вместе с лейтенантом, тем самым лейтенантом, который два часа назад решил исход рукопашной схватки. Сократилин узнал двоих из своей роты. Кроме винтовок, были пулемет и десятка полтора гранат.

Осмотрели дом. Старинной кладки, с толстенными стенами и узкими, как щели, окнами, он не походил ни на замок, ни на монастырь, а черт те знает на что. Вероятно, дом строил чудаковатый купец по собственному проекту. Видимо, когда-то здесь были и кабинеты, и спальни, и танцевальные залы. Теперь же разместились две огромные коммунальные квартиры с комнатами, комнатушками, дощатыми перегородками и темным, длинным, как труба, коридором. Жильцы дома только недавно сбежали. На кухне плита была уставлена кастрюлями, и под ногами солдат металась ошалевшая кошка.

Основные свои силы с ручным пулеметом лейтенант сосредоточил на втором этаже. Оборону нижнего этажа и чердака он решил держать малыми силами. Сократилину с четырьмя бойцами достался чердак.

Чердак был захламлен и опутан веревками. На одной висели простыня, юбка и две детские рубашонки. Обросший колючей щетиной красноармеец с остервенением рвал веревки и ругался. Вдруг он насторожился, поднял вверх палец. Сократилин щелкнул затвором.

- Дяденьки, не стреляйте, это я,- раздался за трубой детский голос.

- А ну выходи,- строго приказал Сократилин. Из-за трубы вышел паренек с винтовкой. На нем были серая с пуговкой кепчонка и коричневая вельветовая курточка.

- Ты зачем здесь? Где взял винтовку?- грозно допрашивал Богдан Сократилин.

- У мертвого красноармейца взял.

- Зачем?

Паренек поднял на Сократилина глаза и так посмотрел, как будто сказал: "Сам знаешь. Зачем же спрашиваешь?" Сократилин крякнул и, придав голосу добродушный отеческий тон, сказал:

- Этим делом тебе, милый, еще рано заниматься. Уходи отсюда, да поскорее.

Парнишка побледнел, закусил губы и вдруг закричал высоким, звонким голоском:

- Не пойду! Я тоже умею стрелять. У меня - значок ворошиловского стрелка. Вот, посмотрите! - На груди его курточки Сократилин увидел новенький значок.- Разрешите остаться, дяденька командир?

- Этого я тебе не могу разрешить,- сказал Сократилин.- Пойдем к нашему командиру.

Лейтенант и слушать не стал. Он приказал отобрать у паренька винтовку и выпроводить из дому. Винтовку отобрали, а выпроводить не успели.

До этого по стенам дома лязгали шальные пули. Теперь немцы повели прицельный огонь. Звякнула под потолком люстра, и на пол посыпались подвески. Сократилин бросился на чердак.

С чердака отлично просматривался город, и совершенно не видно было, что происходит рядом с домом. Сократилин следил за дорогой от рынка к кремлю. Немцы один за другим перебегали эту дорогу, Богдан посмотрел влево. Вдоль стен наискось стоявшего дома пробиралась цепочка автоматчиков. Сократилин указал цель и скомандовал: "Огонь!" Один упал, остальные уползли за угол. Пока на чердаке было довольно-таки спокойно. Пули сюда почти не залетали, и это давало возможность вести прицельную стрельбу.

- Зря не палите. Бейте наверняка. Немцы зря под пули не бросаются,- говорил Сократилин. Ему очень нравился небритый боец. Своим хладнокровием он чем-то напоминал татарина Кугушева, но в отличие от того стрелял без промаха.

Сам же Сократилин стрелял хуже обычного. У него тряслись руки, и он ничего не мог с ними сделать. И тряслись не от страха, а отчего - он и сам не мог понять. Он злился, нервничал и делал промах за промахом.

Немцы увидели, откуда по ним бьют, и словно градом осыпали крышу. Ржавое, истлевшее железо пули пробивали, как фольгу, на чердаке светлело с каждой секундой. Справа от Сократилина закричал красноармеец, схватился за голову и упал. Больше оставаться на чердаке стало невозможно. Из окна противостоящего дома по ним беспрерывно лупил пулемет.

- Ползком пробирайтесь на второй этаж! - крикнул Сократилин.

Уползти с чердака удалось лишь двоим: Сократилину и небритому красноармейцу. У третьего не выдержали нервы. В дверях он вскочил, чтоб броситься вниз по лестнице, и упал, прошитый пулеметной очередью.

То, что происходило на втором этаже, Сократилина повергло в ужас, и он понял, что не только часы, но и минуты их сочтены. Железный ливень хлестал беспрепятственно. Со стен, с потолка сыпалась штукатурка, пол усыпан обломками шкафов, стульев. От сгущавшихся сумерек, от дыма было темно; воздух был раскален, насыщен запахом пороха, и люди задыхались в дыму, в густой едкой пыли. У стены он заметил лейтенанта. Раненный в живот, он продолжал командовать, хотя никто его не слушал.

- Пить, пить! - услышал Богдан детский голосок. В углу корчился мальчик в вельветовой курточке.

- Ах вы сволочи, какие же вы сволочи! - простонал Сократилин, поднял мальчика и вынес из комнаты на лестничную площадку, положил там и сразу же вернулся и лег у окна с карабином.

С этой минуты Сократилиным овладело отчаяние. Он не допускал и мысли, что его так легко и просто могут убить. Сократилин видел, как немцы приволокли пушку, как суетился около нее расчет. И он стрелял по артиллеристам, насмехался над ними, обзывал их трусами, бандитами, убийцами. Кончились патроны. Сократилин вспомнил про убитого красноармейца на чердачной лестнице. "У него, наверное, остались патроны И он уже пошел, и взял бы эти патроны, и продолжал бы стрелять и убивать, но тут раздался истошный крик:

- Немцы в доме!

Они обошли дом с тыла, со стороны Волхова, взломали дверь и ворвались с черного хода. Внизу поднялся шум, стрельба, русская брань смешалась с немецкой. Снаряд влетел в окно, разорвался, из двери вместе с клубами удушливого дыма выкатились ошалевшие бойцы и ринулись вниз по лестнице, увлекая за собой Сократилина. Они камнем свалились на поднимавшихся немцев. И русские и немцы смешались и клубком покатились вниз по крутым ступеням. Карабин дулом зацепился за металлическую решетку перил, треснул, и в руках Сократилина остался приклад. Этим прикладом Богдан колотил кого-то по голове. Орущей клубок человеческих тел выкатился на улицу, и началась дикая свалка.

Сократилин напряг последние силы, разорвал кольцо рук, стиснувших горло, и тут же получил зубодробильный удар по челюсти. Боль на какую-то секунду отрезвила Сократилина. Он выкатился из кучи, вскочил на ноги и побежал. Увидел береговую полосу Волхова, в лицо пахнуло сыростью. Берег здесь был крутой, обрывистый. Сократилин прыгнул и вместе с песком заскользил к воде.

Гулко, как в барабан, ударил "шмайссер". Сократилину показалось, что по левой голени с маху ударили колом, зазвенело в ушах, из глаз покатились желтые кольца, на минуту он потерял сознание, а когда оно к нему вернулось, услышал шорох песка под сапогами. Он приподнял голову и сразу же уронил ее и закрыл глаза.

Два немца подходили к нему, выставив перед собой автоматы. Они приблизились вплотную, остановились и долго смотрели на грязного, измученного, беспомощного русского фельдфебеля, Сократилин слышал их дыхание, чувствовал запах табака и еще чего-то приторно-кислого. Потом один из них постучал носком сапога по подметке сократилинского сапога.

- Der Russe lebt. Er stellt sich nur an.{13}

- Ihm sind die Beine gebrochen{14}, - сказал второй.

- Gib ihm den Gnadenschuss{15}.

- Warum, Jurgen? Wir sind doch keine SS{16}.

- In der SS sind aber Kerle. Wieviel sind heute gefallen?{17}

- Lass die SS Verwundete abschissen. Sie lieben sowas{18}.

- Werde nur nicht philanthropisch, Schieman, - проворчал Юрген.- Wenn ich ihn kalt mache, desto besser fur ihn{19}.

Сократилин, разумеется, не понимал их разговора, но интуитивно чувствовал, что все, конец! В одно мгновение пронеслась перед глазами вся его жизнь. И только сейчас он увидел, насколько она у него была короткой и серенькой. И так ему стало обидно за свою жизнь и так стало жаль себя, что горло сдавили спазмы и тяжелые, крупные слезы покатились по грязному, заросшему лицу.

- Er weint. Komm, nimm das nicht auf dein Gewissen{20}.

Юрген сухо рассмеялся:

- Fur ein toten Bolschewiken vergibt mir der Fuhrer alle Sunden{21}.

- Dann aber dalli. Mach schon{22}.

Сократилин не слышал, как щелкнул спусковой крючок и как затвор уткнулся в патронник. Зато отчетливо слышал, как немец выругался.

- Wird s bald?{23} - спросил Шиман.

- Hab Sand in der MP{24}.

- Woher der Sand?{25}

- Ich habe es fallengelassen... Gut, komm. Lassen wir ihn den Himmlerbrudern{26}.

- Naturlich. Ich sagte ja{27}.

Сократилин слышал, как они уходили. Но все еще боялся пошевелиться, открыть глаза. Он понимал, что его пощадили. Но почему? Над этим думать не было ни сил, ни желания. Со смертью он смирился и принимал, ее не только как неизбежность, но и как избавление от всех мук и страданий. И вот, когда он остался жить, ему вдруг стало страшно, у него затряслись ноги, и тело покрылось густым и липким, как клей, потом.

Город горел. Отсветы пожара полоскались в Волхове, и вода казалась кровавой. По золоченым куполам Софии тоже как будто стекала кровь, а на розоватых стенах собора плясали уродливые тени.

Конец первой книги.
1967
Примечания
Место для рекламы