Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть первая

I

Ночью буря выворотила на школьном дворе самый высокий раскидистый тополь. Рос он недалеко от домика учителей, в котором жила тогда и Вера Устиновна Лагина. Сильный треск, а затем глухой, будто из-под земли, удар разбудили Веру. Она прислушалась, не открывая глаз. Только что снился странный, тяжелый сон, и Вера не сразу поняла, во сне ей это почудилось или наяву.

...На второй кровати глубоко и сладко посапывает соседка по квартире Евдокия Филипповна. На туалетном столике, по правую руку от Веры, тонко дзинькает будильник. В квартире обычная для этого времени тишина. Значит, почудилось, напрасно испугалась, напрасно так часто забилось сердце.

Потом Вера услышала, как за окном, будто с разгона, взвыл ветер, зло хлестнул по стене домика и неудержимой волной промчался дальше. Приподнявшись на кровати, она отодвинула край махровой шторки и выглянула на школьный двор. Там было ненамного светлей, чем в комнате. Густая мутно-белая дымка повисла над оградой, окутала кусты уже отцветшей сирени, небольшую скамейку перед самым окном. Трудно было рассмотреть через стекло, пыль это, поднятая ветром на улице и перенесенная в зеленый школьный двор, или спорая мгла косо и густо падает на землю. Вера опустила шторку: лучше тихонечко полежать до рассвета, — такая непогодь за окном. А хорошо бы опять уснуть и проспать до самого утра, пока не поднимется солнышко над тополями вокруг школы, не засверкает в чистом небе.

Занятия в школе окончились, можно спокойно спать, но вот уже третью ночь Вера почти не смыкает глаз. Стоит задремать на минуту, как сразу приснится что-нибудь такое страшное или необычное, от чего потом она ворочается на кровати чуть не до утра, одолеваемая невеселыми думами. А уснет, так все равно некрепко и ненадолго. Вдруг что-то прошуршит в доме или на дворе, шевельнется на своей кровати Евдокия — и нет сна, пропал. Какая-то непонятная сила заставляет Веру поднять голову с подушки, приоткрыть шторку и опять смотреть в окно на школьный двор, а то и выйти на рассвете на улицу, долго-долго глядеть на дорогу.

Вот и сегодня Вере хотелось бы пойти опять на дорогу, но погода, — как поздней осенью. Даже не верится, что лето только началось. Мысли и те грустные, хмурые. Если Андрей вернется нескоро, ей придется второй раз одной встречать осень на новом, еще мало знакомом месте, вдали от родных и от близких друзей. Правда, здесь тоже хорошие люди, с ними подчас и легко, и весело, однако душа всегда просит чего-то еще более теплого и сердечного. Нет рядом одного, самого дорогого человека, а нередко кажется, что не хватает очень многого, без чего трудно жить: той ветхой хатки, в которой родилась и росла, того густого шумливого сосняка, куда в детстве бегала по грибы и ягоды, той школы, где училась, тех светлых институтских коридоров, по которым прогуливалась с девушками во время перерывов.

...Вера очнулась от дум, прислушалась: неужели нет больше ни ветра, ни дождя? Правда, сейчас ведь лето... Тихонько, чтобы не разбудить соседку, встала с кровати, оделась. Дверь в сени была открыта. Вышла на школьный двор, посмотрела на небо и сразу заметила, что между высокими старыми тополями, стройной полосой огибающими двор, появился довольно широкий просвет. Синевато-серая тучка, похожая на охапку сена, медленно проплыла мимо него. Проплыла и, дойдя до вершины соседнего тополя, вдруг изменила форму, — будто ее раструшило или сама она зацепилась за крону тополя. Вот за деревья спряталась последняя тучка, и в просвете блеснула далекая, может быть, не известная еще ни одному астроному звезда. Свет ее был уже слабый, едва заметный: время близилось к рассвету.

Вера отошла от домика. Просвет сразу сузился, и ниже, между стволами тополей, превратился в неширокую щель. От нее чуть не через весь двор протянулся поваленный ветром тополь с гладким и прямым стволом. В темноте тополь казался очень крепким, отлитым из металла. Даже не верилось, что буря смогла одолеть его. Ветви у дерева еще совсем живые, на свежих листьях чуть заметно блестит роса.

Вере стало жаль великана, сроднившегося с красивым рядом столетних собратьев. Только вчера еще и он бросал на школьный двор густую прохладную тень. Под этим деревом, под его сильными зелеными ветвями, любили играть школьники. Ему бы стоять и стоять в своей живописной красе на радость людям, а вместо этого удар жестокого ветра, и — повержен...

Вера прошлась вдоль толстого, в несколько обхватов, ствола дерева и возле расщепленного пня его увидела гибкие широколистые побеги. Вспомнилось, как вчера один ученик срезал самый длинный из них на удилище и как потом мальчика пробирали за это его же товарищи. Школьники бережно охраняли молодые побеги, чтобы осенью высадить ими аллею от улицы до школы. «Хорошо, что дерево упало ночью, когда здесь никого не было, — подумала Вера, чувствуя, как у нее постепенно становится легче на сердце. — Скоро начнет светать! Пойду в конец деревни встречать Андрея. Пусть хоть не на месяц приедет, как обещал в письме. Пусть на денек прилетит, на час... Посмотреть бы на него, услышать его голос, а тогда пускай и осень приходит...»

Выйдя из деревни, Вера направилась к ближайшей горке поглядеть с вершины ее, не мчит ли со станции какой-нибудь ранний шофер, не едет ли кто на подводе, не идет ли пешком. С горки открылась широкая полоса леса, похожая на темную, лежащую на горизонте тучу. Оттуда доносился едва слышный, протяжный шум. Здесь ветра как будто и нет, откуда же он в лесу? А может, это машина идет где-то далеко-далеко... На мгновение Вере и в самом деле почудился мягкий, приглушенный рокот мотора. Машины тут ходят редко, и если это действительно автомобиль, так не едет ли Андрей? Вера замерла, с надеждой прислушиваясь всем своим существом, — и напряженным, взволнованно-тревожным взглядом темно-карих глаз, и чуть заметно дрожащими, слегка приоткрытыми губами, и каждой черточкой доверчивого, совсем еще молодого девичьего лица.

Но не прошло и трех минут, как мягкий, теплый ветерок защекотал ее босые ноги, сдунул с плеча зеленую косынку. Значит, нет, не машина, а ветер шумел вдали. Какой он ласковый, какой приятный, этот разведчик летнего рассвета, несущий с собой запахи сосны, полевых трав и цветов. В такую пору можно вот так стоять долго-долго и не ожидая никого. А если бы Андрей... Но кто знает, когда его встречать: сегодня или завтра. Может быть, что-нибудь изменилось там, в их воинской части, и он совсем не приедет?

Предрассветный ветерок пролетел над горкой раз, другой, — и понесся дальше. Скоро он повстречает на своем пути деревенские постройки, вишняк у плетней, колхозный сад, тополя вокруг школы. Вере даже почудился привычный шелест тополей. На горке стало почти совсем тихо. За лесом все выше и выше поднималась широкая светло-лиловая полоса, но в самом лесу теперь тоже было тихо и спокойно. С грустью вздохнув, Вера накинула на плечи косынку и направилась домой. Вслед за ней с востока плыл рассвет.

На школьном дворе, на сваленном тополе можно было уже рассмотреть даже мелкие побеги, сухие веточки, отдельные листья. В школе и в домике, где жила Вера, заблестели окна. Над рекой, протекающей через школьную усадьбу и отделяющей деревню от широкого заливного луга и дальше — от березовой рощи, — повис сизый туман.

Утихло все на рассвете. Только веселый, хлопотливый щебет ранних птиц доносился из рощи. Вера присела на скамью возле своего окна. В квартиру идти не хотелось, ложиться бесполезно: все равно скоро встанет Евдокия и, сердито сопя, начнет накачивать свой капризный примус.

II

В деревню Красное Озеро Вера приехала более полутора лет назад. До этого она занималась в Минском учительском институте. На факультете языка и литературы, да и на других факультетах учились тогда люди в большинстве не очень молодые, некоторые уже со стажем педагогической работы. Сесть за парту на четыре-пять лет они не решались, а на два года — куда ни шло. Среди них Вера оказалась чуть ли не самой молодой. Она нигде еще не работала, не было у нее и перерыва в учебе: вместе со своей землячкой и подружкой Аней Бубенко девушка только что окончила рабфак.

Приехали девчата на занятия с небольшим опозданием — их курс прослушал уже несколько лекций. Дежурная показала им аудиторию группы. Глянула Вера в щелочку в дверях и недоуменно посмотрела на подружку.

— Не наши это! — решительно сказала она. — Тут, наверное, дипломники какие-то.

Дождавшись перерыва, они спросили у студентов, какой курс здесь занимается. Оказалось, дежурная была права. Девушки вошли в аудиторию, по рабфаковской привычке быстро определили, какие из свободных мест получше, и сели за первый стол: невысокая Аня всегда норовила занять место впереди. Вера в этом ей обычно уступала. Сели, потупились от смущения, потом заговорщицки глянули друг на дружку и прыснули — чего в самом деле они так застеснялись, не знают, куда смотреть, как положить руки? На рабфаке такого с ними никогда не бывало!

Вскоре, преодолев смущение, девушки как бы случайно начали посматривать то в одну сторону, то в другую, — присматриваться к однокурсникам. Их удивляло, что никто из присутствующих не ораторствует, не заливается смехом, не показывает фокусов, как это частенько бывает в аудиториях во время перерыва. Студенты держались очень уж самостоятельно и серьезно. Не потому ли, что не успели сблизиться друг с другом, или возраст сказывался? Постепенно Вера почувствовала себя свободнее, хотя смущение ее не совсем прошло. Почему-то подумалось, что все эти студенты знают больше ее, многие, конечно, будут отличниками, а она при всем своем желании не сможет угнаться за ними.

Вон за четвертым столом кому-то улыбается красивая девушка. Взгляд ее не лишен кокетства, однако и в нем заметна озабоченность. А это совсем не идет к ее стройной спортивной фигуре, к такому, казалось бы, волевому лицу. Девушка повернулась к доске, и Вере показалось, что она вот-вот заговорит. Да, войдет преподаватель, задаст ей какой-нибудь вопрос, и девушка обязательно удивит всех своим продуманным, четким ответом.

А что, если на второй вопрос придется отвечать ей, Вере? Она, может быть, и двух слов связать не сумеет после этой девушки. А если и отважится, будет отвечать так неуверенно, что преподаватель послушает, послушает да и сочувственно скажет: «Садитесь!»

От этих мыслей даже не по себе стало: с кем же тут можно подружиться, к кому обратиться за помощью, если самой будет не под силу? Незаметно глянула на подружку: лицо у нее сияет, не осталось и следа недавней растерянности. Аня могла теперь же вот встать и пройтись возле любого из этих столов, заговорить с любой студенткой, рассмеяться так, будто давно уже она здесь своя. И, конечно, меньше всего думает Аня в эти минуты о занятиях, о том, будет ли она тут в числе лучших или самых отстающих.

«Все годы так проучилась, — с горечью думала Вера, — ни конспекта своего никогда не имела, ни записей каких-либо. Чем дальше, тем труднее будет мне дружить с ней».

Мысли оборвал звонок. Без шума и толкотни вошли в аудиторию остальные студенты, сели на свои места, в ожидании посматривая на дверь: вот-вот должен появиться преподаватель. В эту минуту вошел еще одпн человек лет двадцати четырех, с зачесанными наверх каштановыми волосами, высокий, статный, хорошо одетый. Вера поспешно поднялась, за ней, шмыгнув носом, встала и Аня. За их спинами послышался смех, а вошедший, догадавшись в чем дело, улыбнулся и дружески, шутливо сказал:

— Вольно, сам рядовой!

Аня, поняв ошибку, откинулась на спинку стула и залилась звонким смехом. Вера смущенно потупилась, медленно опустилась на место и несколько минут не могла оторвать глаз от стола. Только спустя некоторое время, когда уже начались практические занятия по русскому языку, она незаметно оглянулась на студента, которого приняла за преподавателя. Парень сидел за четвертым столом, рядом с той высокой красивой девушкой. Опершись локтями на стол, он внимательно слушал преподавателя, время от времени записывая что-то. Его соседка слушала, кажется, еще внимательнее, но Вера подумала, что делает она это лишь потому, что так поступает ее сосед. Думать так не хотелось, ведь мысли эти прежде всего задевали хорошую девушку, а не того слишком самоуверенного студента. Важный какой! Вырядился с иголочки, прическу сделал и в аудиторию является позже всех! Порисоваться хочет? Кто его знает: трудно судить о людях с первого взгляда...

Преподаватель задал вопрос и в ожидании ответа окинул аудиторию взглядом. Все молчали, — кто отважится выступить первым? Рассудительный, как видно, добродушный педагог, подождав немного, надел очки и раскрыл журнал. Поводил пальцем по строчкам и неуверенно, словно сомневаясь, есть ли такая, сказал:

— Ну вот, хотя бы... Хотя бы товарищ Милевчик!

Вера оглянулась: сразу встали две студентки, одна за четвертым столом, вторая за следующим. Вторая Милевчик, девушка небольшого роста, едва видна была из-за спины первой. Преподаватель, не поднимая головы, повторил вопрос, но девушки все еще молчали, надеясь друг на дружку.

— А какая Милевчик? — спросил все тот же студент за четвертым столом.

Заглянув еще раз в журнал, преподаватель снял очки и обвел аудиторию взглядом. Только теперь заметив, что встали две студентки, он виновато улыбнулся:

— Ольга.

Вторая Милевчик со вздохом облегчения опустилась на стул.

— Повторите, пожалуйста, вопрос, — слегка покраснев, попросила Ольга.

Преподаватель встал, шагнул к студентке и, обращаясь только к ней, подробно объяснил, на какой вопрос необходимо ответить.

Ольга покраснела еще больше, беспомощно заморгала густыми ресницами. На лице ее были такая растерянность и отчаяние, что жалко стало на нее смотреть. Куда девались и недавняя непринужденная независимость, и подчеркнутое равнодушие. Нет, это была совершенно не та девушка, которую увидела Вера, впервые войдя в аудиторию! У Ольги не только лицо, но и глаза покраснели, стали влажными. Преподаватель заметил это, хотел помочь, но смутился сам и поспешил вернуться на свое место.

Сосед Ольги сначала не реагировал на ее растерянность, делая вид, будто все это естественно и может случиться с каждым. Но когда молчание затянулось, он начал нервно шевелить пальцами, время от времени посматривая на девушку. Стараясь оставаться внешне безразличным, парень принялся тихонько подсказывать Ольге. Та и хотела подхватить его слова, но, не разобрав их, дрожащим голосом пробормотала что-то невразумительное и опять умолкла. Сосед нетерпеливо покачал головой и покраснел.

— Разрешите мне, — обратился он к преподавателю.

— Пожалуйста, — с нескрываемой радостью ответил тот.

Студент встал рядом с Ольгой, — уверенный, спокойный, а девушка все еще казалась растерянной, хотя неожиданная поддержка соседа и ободрила ее.

— Как ваша фамилия? — спросил преподаватель.

— Сокольный, — ответил студент.

Вера почувствовала в его голосе нотку странного удивления, точно преподаватель не смел спрашивать фамилии, а должен был заранее знать ее.

— Садитесь, товарищ... — преподаватель мельком заглянул в журнал, — товарищ Малевчик.

— Милевчик, — поправил Сокольный.

— Простите, — педагог слегка смутился, — Милевчик. Милевчик Ольга.

«Зазнается Сокольный, — подумала Вера, — в самом деле рисуется».

— Мы вас слушаем, — сказал преподаватель.

Вера насторожилась: «Если действительно хвастун, зазнайка, то заговорит сейчас бойко, гладко, коснется десятка вопросов, а на конкретный не ответит. Если же нет, то будет говорить коротко и ясно. А может, он просто хочет выручить Ольгу?»

Сокольный начал спокойно, совершенно не претендуя на очень гладкие фразы. Выдвинув какое-нибудь положение, он разбирал его, ставил точку и шел дальше. Все выходило просто, ясно, обоснованно, — преподаватель только довольно улыбался и после каждого вывода одобрительно кивал головой.

«Наверное, учителем был», — подумала Вера. Аня наклонилась к ее уху и горячо прошептала:

— Попросим потом у него конспектик!

Во время перерыва Вера исподволь, будто ненароком, глянула на Ольгу. С наигранным весельем девушка оживленно что-то рассказывала Сокольному, а тот слушал ее холодновато, будто не до конца верил всему, что слышал. Ни на лице девушки, ни в ее жестах не было сейчас той некрасивой растерянности и обидной неловкости, которые еще недавно делали ее беспомощной и почти жалкой. Снова Ольга была необычайно красива, проста и естественна. Но вот, капризно дотронувшись подбородком до своего круглого плеча, она встала и легким шагом вышла в коридор. Тотчас следом за ней пошел и Сокольный.

III

Вера с Аней во время перерывов почти всегда держались вместе. Студенты, как известно, быстро сближаются и потом дружат искренне, долго, а если и нет настоящей дружбы, так все равно стараются быть в коллективе. Так получилось и у них. Вера всегда была немного стеснительной, знакомилась с людьми медленно, осторожно. Аня же хотя и давно знала всех, но из уважения к подруге делала вид, будто вдвоем с Верой ей и удобнее, и веселее. О своих однокурсниках Аня успела разузнать нужное и ненужное: по ее словам Ольга Милевчик поступила в институт лишь ради того, чтобы быстрее выйти замуж. Она и так учительница, без этого института: окончила годичные курсы и после того два года проработала в школе. Сокольный, по сведениям Ани, работал раньше в какой-то редакции, а теперь вот решил доучиваться. Будто слышала она и о том, что у него есть жена, хотя сам он никогда об этом ни полсловом не обмолвился.

Веру возмущали такие пересуды, однако бывали минуты, когда наивное девичье любопытство брало верх, и она с интересом слушала смешливый шепот Ани. Однажды, увидев, как Сокольный разговаривает в коридоре с девушкой, которая и старше Ольги, и ниже ростом, но тоже статная и красивая, Аня отвела Веру в сторонку и, давясь от смеха, затараторила, что он хочет пересесть за второй стол, вот к этой. Мол, надоело ему вечно подсказывать Ольге и краснеть за нее.

— А зачем подсказывать? — невольно вырвалось у Веры.

— А как же сидеть рядом и не подсказать?

— Ты же мне не подсказываешь!

— Так ведь я сама ничего не знаю, — искренне призналась Аня, — а вот ты подшептывала мне на рабфаке.

— То на рабфаке, — твердо сказала Вера, — а тут не стану и не хочу, чтобы мне подсказывали.

— Ты у нас одна такая, — уже вроде бы подлизываясь, продолжала Аня, — а Милевчик, если б ей не подсказывали, за весь семестр ни одного б слова не вымолвила. Недаром у нее двоек — со всего курса.

— Ей нужно дома помогать, — сказала Вера. — Шепни об этом Сокольному, ты можешь.

— Поздно, — залилась мелким смехом Аня, — теперь он вот этой будет помощь оказывать.

— Перестань! — возмутилась Вера. — Нужно контрольную писать, а ты мелешь невесть что!

— Напишем как-нибудь, — отмахнулась Аня.

Вошли в аудиторию. Ольга, сидя на своем месте, с подчеркнутым вниманием что-то читала, и лицо ее выражало такую глубокую озабоченность, будто за десять минут перерыва она должна была проштудировать по крайней мере целый учебник.

Едва в дверях показался Сокольный, как Аня незаметно толкнула Веру локтем: «Смотри!» Но Вера даже головы не повернула в ту сторону; кому какое дело, где сядет человек. Однако, немного спустя, когда в аудиторию вошел преподаватель и все стали готовиться к диктанту, она все же незаметно глянула на четвертый стол. Сокольный, как всегда, сидел рядом с Ольгой и, перелистывая тетрадь, дружески говорил ей что-то. Ольга слушала и благодарно кивала головой.

Была одна из тех минут, когда студенты чувствуют себя, как солдаты перед боем: каждому хочется лучше подготовиться, использовать все резервы, которые имеются в его распоряжении. И каждый готовится по-своему: кто наспех просматривает наиболее трудные для него правила в учебнике, кто старается вспомнить пройденное, а кто сидит совершенно спокойно, ожидая диктанта, как очередной лекции.

Аня не очень волновалась. За многие годы совместной учебы она привыкла надеяться на свою верную подругу. Если «вытянет» подруга, значит, как-то «вытянет» и она. «Вместе поступали, вместе и окончим», — это всегда помнилось. Только бы кончить, а там — хоть трава не расти!

Сейчас она думала только о том, как бы поудобнее сесть. А удобно сесть — это приспособиться, чтобы можно было подсматривать при любых условиях. Вера, конечно, препятствовать не будет: она, когда нужно, и локоть примет, и совсем уберет руку со стола. А вдруг скажут, чтобы отодвинулись друг от друга, или даже рассадят на время диктанта? Нет, что там ни говори, а в такие моменты очень неудобно на первой парте: торчишь перед самым носом у преподавателя!

Вспомнив недавний их разговор о подсказках, Аня решила показать, что у нее есть и другая поддержка, — в крайнем случае она сможет обойтись без посторонней помощи. Девушка достала из рукава мелко исписанный листик бумаги и с заговорщицким видом протянула его подруге.

— Что это? — равнодушно спросила Вера.

— Сегодняшний текстик.

— Где взяла?

— А это уж мне знать!

— Порви сейчас же. Заметит преподаватель, плохо будет.

Сказала это, а сама подумала: «Кто его знает, как лучше. Может, пускай с бумажки списывает, чем каждую минуту будет толкать меня под руку».

Аня спрятала шпаргалку в рукав, засмеялась:

— Преподаватель ничего вблизи не видит. Хоть в этом мне повезло!

Контрольный диктант по русскому языку прошел спокойно. Не было лишних вопросов, ненужных жалоб, преподавателю почти не приходилось повторять ни целых фраз, ни отдельных слов. Студенты были в веселом, приподнятом настроении, и преподаватель, кажется, остался доволен ими.

В перерыв к Вере и Ане неожиданно подошла Ольга Милевчик. Лицо ее светилось тем не очень частым в жизни удовлетворением, какое бывает у человека после отлично завершенного дела.

— Как вы написали слово «преподнести»? — спросила она. — «Преподнести подарок»?

Аня быстренько достала свою шпаргалку, заглянула в нее и уверенно ответила:

— Нужно писать «приподнести». Это и в шестом классе знают.

Ольга так обрадовалась, что даже не обиделась на Аню за упрек.

— Я и написала «приподнести»! — просияла она. — Ой, как хорошо!

Девушка даже взмахнула руками, словно собираясь бежать куда-то, и только тут заметила, что Вера как будто не совсем согласна с Аней. На лице Ольги мелькнула тревожная тень, улыбка сразу стала неуверенной, робкой.

— А как вы думаете? — спросила девушка.

— Я написала «преподнести», — твердо ответила Вера.

— Почему? — голос Ольги упал, улыбка исчезла с ее красивого лица.

— По-моему, тут в смысле «передать», а не «приблизить».

Аня снова раскрыла свой текстик.

— Нужно «при»! — решительно сказала она. — У тебя, Вера, неправильно!

— Может быть, — мягко согласилась Вера, — но я написала так. Если бы даже пришлось переписывать, все равно написала бы по-своему.

— Возможно, вы правы, — с грустью сказала Ольга, — пойду поищу это слово в учебнике. Извините.

И она ушла, опустив голову.

Аня посмотрела ей вслед, насмешливо заметила:

— Подумаешь, головоломка: «пре» или «при»!

Назавтра, в первом же перерыве, Ольга опять подошла к Вере. Аня в это время из широкого окна в коридоре с любопытством подростка следила за чем-то происходящим во дворе. В последние дни она, забыв о Вере, простаивала возле окна чуть ли не целые перерывы.

— Вчера я вторично не решилась подойти к вам, — начала Ольга. — Так заныло сердце, что свет стал не мил. Всю ночь уснуть не могла... Ну почему я так написала? Теперь все кажется ясным, понятным, а тогда совсем перепуталось в голове...

— Не огорчайтесь, — посочувствовала ей Вера, — по одной ошибке, наверное, у всех будет.

— Если бы только одна, — взяв Веру под руку, вздохнула Ольга, — а у меня будет больше. Об одной я уже знаю, а другие?.. Это слово так встревожило меня, что дальше я писала не думая.

— И, может, как раз хорошо написали, — сказала Вера.

Ольга крепче прижала к себе Верину руку, заговорила с душевным волнением, с неожиданной искренностью:

— Если бы ты, Верочка, знала, как мне трудно! Если и теперь получу двойку, брошу все и уеду домой. Сидела в своей начальной школе, и казалось, что знаю все. Я ведь была хорошей учительницей, меня везде хвалили, ставили в пример. А пришла в институт и почувствовала, что почти неграмотная. В первые дни мне не верилось, не могла признаться самой себе в этом. Думала: одного не знаю, на другом возьму. А потом стали опускаться руки, стыдно перед товарищами. Может, я здесь не по праву? Люди кончали десятилетку, рабфак, техникум, работали в старших классах. А я, положа руку на сердце, ничего не кончала. Из семилетки вырвалась на курсы, с курсов пошла работать в первый класс. К экзаменам в институт готовилась с пятого на десятое. Повезло — выдержала, хоть и с грехом пополам. Теперь, за что ни возьмусь, все нужно начинать с азов, а времени не хватает, да и годы не те...

— Здесь многие старше вас, — чувствуя, что говорит не то, вставила Вера.

— Зови меня на «ты», — ласково попросила Ольга, — тогда и я буду чувствовать себя моложе...

...Через несколько дней преподаватель принес тетради с диктантом. Студенты узнали об этом задолго до назначенного расписанием времени, почти с самого утра: кто-то подкараулил приход преподавателя, кто-то зашел в деканат и ухитрился выведать, чьи тетради принесены: первого курса или второго.

За две-три минуты до звонка все студенты были на своих местах. Кое-кто переговаривался вполголоса, как бы опасаясь преподавателя, который вот-вот должен войти. Все волновались и не скрывали своего волнения: как диктант?

— Мне двойка обеспечена, — горько вздыхая, говорила какая-нибудь студентка, а сама в это время думала, что уж на тройку она наверняка написала.

— А мне — кол на весь лист! — шутил студент, и многие смеялись, стремясь показать, что они не особенно волнуются. Мол, будь что будет!

Преподаватель вошел не спеша, негромко поздоровался, сел за стол. Вид у него был невеселый, и это сразу заметили все. «Значит, написали плохо, — подумалось многим, — двоек сегодня хватит на всех».

Преподаватель и в самом деле остался недоволен контрольными работами. Однако, когда раздали тетради, выяснилось, что двоек не так уж много. Больше встречались тройки, попадались и четверки. Ольга Милевчик схватила свою тетрадь, растерянно выслушала замечания преподавателя и быстренько отвернула заветную страничку. Лицо ее просияло; глянув в сторону Веры, девушка показала три пальца. Вера успела заметить, как Сокольный тоже заглянул в свою тетрадь и вдруг сразу помрачнел...

В перерыве Аня Бубенко подбегала то к одной студентке, то к другой и с потрясающим видом сообщала, что Сокольный отхватил двойку!

— А еще кто? — спрашивали некоторые.

— А еще я, — отвечала Аня, — но разве я виновата? Меня шпаргалка подвела!

Сокольный же до конца занятий в тот день ходил хмурый, будто сердился на всех. Правда, на очередной лекции не выдержал, шепнул соседке:

— Списывают некоторые, вот и пятерки.

Ольга Милевчик всегда прислушивалась к его словам, но теперь посмотрела на Сокольного с недоверием:

— Вы о Вере?

— Разве у нее одной пятерка?

— Только у нее.

— Ну, значит, и она списывала.

— Кто списывал, у того двойка! — вдруг отпарировала Ольга.

Сокольный покраснел.

— Простите, — поспешила оправдаться девушка, — я имела в виду не вас, а Бубенко. Она действительно списывала, а Вера — нет, Вера сама может написать.

Сокольному стало еще тяжелее от осознания, что нелепая гордость мешает ему признаться в своей слабости, в том, что не силен в русском правописании. Эта гордость толкает его на плохие мысли о других студентах. Захотелось посмотреть на Аню, единственную в группе, разделившую с ним сегодня горькую «славу» двоечника. Как она реагирует на такую оценку? «Она хоть списывала, — думал Сокольный, — значит, была убеждена, что ничего не знает, и не надеялась на себя. А я-то был уверен, что пишу без ошибок».

Он взглянул в сторону первого стола, но там сидела одна Вера и старательно конспектировала лекцию. «Правильно сделала, что не пришла, — подумал Сокольный, — лучше провести этот час где-нибудь в одиночестве, чем торчать у всех на виду».

После звонка Вера увидела Аню в коридоре. Девушка стояла возле окна и замысловато жестикулировала кому-то.

— Почему ты не была на лекции? — спросила Вера. — Стеснялась?

— Вот еще! — беспечно отмахнулась Аня. — У наших соседей в физкультурном институте как раз перерыв был. Подошли два парня к тому вон окну, что напротив, ну и... Веселые ребята, молодые... Не чета нашим!

IV

Весной Аня вышла замуж за футболиста и сразу утратила прежнюю привязанность к Вере, хотя и продолжала пользоваться ее конспектами. На студенческих вечерах она теперь появлялась с длинноносым загорелым парнем, подстриженным под залихватский бокс. В узких проходах между стульями парень всегда шел впереди, а Бубенко за ним. Он — высокий, с обнаженными выше локтей руками, Аня — маленькая, кругленькая. Эта комичная пара невольно вызывала у студентов улыбки, однако молодожены ничего не замечали. Наоборот, счастливой жене казалось, что многие девушки, особенно старше ее по возрасту, завидуют. Аня нередко искренне сочувствовала им: бедненькие, до сих пор не замужем. Если же ей приходилось знакомить мужа с кем-нибудь из своих однокурсников, она делала это так, словно оказывала большое одолжение, словно от этого знакомства зависело, будет человек счастлив или нет. В таких случаях футболист равнодушно протягивал длинную руку и, глядя в сторону, сообщал:

— Игорь Кобылянчик.

Супруга ревниво следила в это время за глазами нового знакомого мужа и, если не замечала в них огонька восхищения, спешила уточнить:

— Это тот самый Кобылянчик! Разве ты не знаешь?

— Знаю, знаю! — растерянно отвечал студент, а сам старался побыстрее отойти от футболиста, потому что и фамилии такой никогда не слышал, и не знал, о чем с этой «знаменитостью» говорить.

...Веру Лагину выбрали в редколлегию курсовой стенгазеты. Редактором был Сокольный. После провала по русскому диктанту он чуть не целые дни просиживал в библиотеке, зубрил грамматику, работал со словарем, — короче говоря, занимался усиленно. Лекции на курсе были во вторую смену, Сокольный приходил усталый, с покрасневшими от чтения глазами. Однако слушал внимательно, тщательно вел конспекты и на практических занятиях был не менее активным. Давно уже не было у него двоек по русскому языку, получал нередко и высокие оценки, но, видно, стоит человеку споткнуться раз, чтобы это забылось не скоро. Как ни старался Сокольный, знал многие предметы даже лучше других, а хорошим студентом его пока не считали. Нужно было совершить нечто равноценное подвигу, чтобы все поняли, что он действительно не без способностей и упорно борется с пробелами в своих знаниях.

Вскоре это и произошло. Дали на курс несколько тем для самостоятельных работ. Ожидали студенты потом эти работы с еще большим нетерпением, чем обычно ждут тетради с диктантом. Наконец преподаватель пришел, сел за стол, щелкнул замочком портфеля и сразу сказал, доброжелательно улыбаясь:

— Я хочу вам прочесть одну работу, товарищи. Послушайте.

Первое предложение насторожило многих: каждый мог ожидать, что это его работа. Но вот студенты начали переглядываться, пытаясь определить, кто же это написал так хорошо. Посматривали на Веру: не она ли? Нет, девушка сидит спокойно, немножко подавшись вперед, и тоже внимательно слушает. На лице ее ни тени волнения, — значит, не она.

Посмотрели на Сокольного. Сначала он, может быть, и заволновался, но потом взял себя в руки и стал слушать преподавателя с таким видом, будто тот читает совсем чужую работу.

Посмотрели еще на двух-трех студентов, ничего не заметили и, успокоившись, стали слушать с удвоенным вниманием.

Работа всем понравилась. Когда преподаватель дошел до середины, кое у кого мелькнула мысль, что это не курсовая работа, а прямо-таки художественное произведение.

— Наверное, какой-то писатель сочинил, — шепнула Сокольному Ольга Милевчик.

Аня Бубенко слегка подтолкнула Веру локтем, показала глазами на тетрадь в руках преподавателя и тихо сыронизировала:

— Роман...

Закончив чтение, преподаватель снял очки и только было хотел поделиться с аудиторией своими мыслями к впечатлениями, как со всех сторон посыпались вопросы:

— Кто это написал?

— Чья работа?

— Может, не нашего курса?

— Это работа вашего курса, — сказал преподаватель. — Написал ее студент Сокольный.

Сокольного хвалили. Он принимал похвалы сдержанно, а на душе было неспокойно. «Уж очень немного нужно нашим студентам, — думалось ему, — если за это хвалят. Материал не мой, сюжет тоже не мой, только написано мною по готовому».

Вскоре после этого Сокольного и выбрали редактором курсовой стенгазеты. За дело он взялся с душой, как любил делать все. Нередко бывало так: с самого утра сидит в библиотеке, со второй половины дня слушает и записывает лекции, а потом на целый вечер остается в красном уголке, готовит материал для очередного номера. Обрабатывает заметки, пишет эпиграммы, подбирает темы для карикатур. Придут члены редколлегии — помогут, нет — один справляется. Сокольный собирал редколлегию лишь тогда, когда подходил срок выпуска газеты, а так больше тянул сам.

Вера не одобряла его методы, но винила в этом не одного Сокольного. Слышала же она, как одна студентка, тоже член редколлегии, как-то сказала ему:

— Ты редактор, Андрей, ты и выпускай!

Вот почему с тех пор Лагина старалась как можно больше помогать Андрею: просила студентов писать заметки, подсказывала, о чем писать, подбирала в журналах цветные фотоснимки для монтажей.

...Однажды после занятий они с Аней оделись, хотели было идти по домам, как вдруг со скрипом отворились массивные двери, и в вестибюле появился Анин футболист.

— Салют педагогам! — крикнул он. — Пошли скорей к нам, у нас в институте вечер!

— Времени нет, — за обеих ответила Вера, подумав, что Аня уже несколько дней не переписывала конспектов.

Однако подруга не согласилась:

— Пойдем, пойдем! Знаешь, как у них весело!

Игорь тоже начал упрашивать, и Вера пошла, не зная толком, что там за вечер. Оказалось, ребята из физкультурного института устроили танцы на площадке возле своего общежития. Аня, что называется, с места в карьер пустилась в пляс. Любила танцевать и Вера, но ее все время тревожила мысль, что ведь завтра лекции, да и экзамены не за горами. Не до танцев. И, кое-как отделавшись от приглашений, она незаметно выскользнула с танцплощадки и чуть не бегом бросилась домой. Дорога шла мимо учительского института. «Сокольный опять остался там, — вспомнилось Вере, — плащ и кепка его были на вешалке, когда почти все уже ушли».

Ей почему-то захотелось посмотреть, висит ли еще его одежда. И неудобно от такого желания, но и преодолеть его, казалось, не было сил. Поколебавшись, Вера все же вошла в вестибюль института и в самом деле увидела на вешалке плащ Сокольного.

Значит, Андрей здесь, наверное, готовит газету. Стало жалко парня: с самого утра в библиотеке, потом, без перерыва, в институт, а после лекций снова за работу. И ведь никто из членов редколлегии не остался помочь ему!

Представилось, как Сокольный один сидит в Ленинском уголке... Лицо усталое, глаза покраснели, а он продолжает работать. «И что думает профком, что думает комсомольская организация? Почему они не приучают всех студентов любить и уважать общественную работу?» — Вера даже рассердилась и на профком, и на комсомольцев. Но тут же упрекнула и себя: «А разве я лучше?» Стало стыдно: выходит, что только и может других упрекать...

Лагина быстро поднялась на второй этаж, подошла к Ленинскому уголку и тут вдруг остановилась: дверь в комнату чуть приоткрыта, узкая полоска света пересекает коридор. Заходить или нет? Может, он нарочно уединился, хочет побыть один, или у него какие-нибудь личные дела...

Однако что-то подсказывало, что все это не так. Сокольный не может быть недоволен приходом своего однокурсника, ведь стремление к одиночеству не присуще ему. Он очень любит работать, тогда нужны и тишина, и другие условия. Однако, если можно повеселиться, принять участие в дружеских спорах, на какое-то время сбросить с себя весь студенческий груз, Андрей охотно идет на это и чувствует себя так же легко и естественно, как за работой.

Вера осторожно потянула дверь, — светлая полоска стала шире, из комнаты донесся запах свежей краски и олифы. Тишина там царила такая, что слышалось тиканье небольших настенных часов. Если б не свет, можно было бы подумать, что в комнате никого нет.

Лагина тихонько постучала, — никто не ответил. Она пошире отворила дверь, заглянула в комнату и будто от толчка подалась назад: Сокольный сидел в кресле, опершись грудью о стол, голова его лежала на локте согнутой левой руки, а между пальцами правой торчал цветной карандаш. «Задремал он? Или случилось что?» Девушка нерешительно подошла к столу, прислушалась: дышит ровно, глубоко, как все здоровые люди во сне. Правая щека, на которую падает яркий свет, краешек губ и лоб, прикрытый спущенными прядями каштановых волос, — все обычное, каким Вера привыкла видеть каждый день. Разве только чуть мягче и привлекательнее, чем всегда...

— Андрей! — тихо позвала Вера и вздрогнула от звука собственного голоса: никогда еще не называла она Сокольного по имени. Если бы он вдруг проснулся, Вера совсем бы растерялась: как объяснить свой неожиданный приход? К счастью, Сокольный не проснулся, только правая рука его чуть дернулась, и карандаш выскользнул из пальцев, упал на пол.

Андрей вздрогнул и резко поднял голову.

— Вера?.. — удивленно спросил он и, достав из кармана платок, начал старательно вытирать слегка заспанное лицо.

— Я пришла тебе помочь, — с неожиданным для себя спокойствием сказала Вера, — не одному же редактору выпускать газету.

— Вот хорошо! — как-то слишком громко воскликнул Сокольный, явно обрадованный ее словами. — А я, понимаешь ли, чуть не уснул. Даже не слышал, как ты вошла.

— Я тихонько, — улыбнулась Вера, — дверь была приоткрыта...

— Ну хорошо, садись.

На следующий день Аня Бубенко шептала девушкам, что вчера вечером Лагина удрала с танцев и допоздна просидела в Ленинском уголке с Сокольным.

Аня все еще гордилась перед подружками своим замужеством, однако чувствовала, что Вера ни капельки не завидует ей. Это раздражало ее, злило, но больше всего Аня не могла простить Вере того, что та отнюдь не горит желанием поддерживать дружбу с некоторыми друзьями ее мужа. Чем плохие ребята? Чем не женихи?

Физкультурники и в самом деле были неплохими ребятами. С одним из них Вера даже познакомилась. Парня этого она видела не раз, он часто вместе с Аниным мужем наведывался в учительский институт, в общежитие. Звали его Генькой. Статный, русоволосый, со светло-голубыми веселыми глазами, он любил майки какого-то особенного цвета: ярко-малинового, красного с белыми полосками на груди, белого с синими полосками. По возрасту, по манере держаться было видно, что он уже отслужил в армии, а может быть, даже в морском флоте. На груди у Геньки, из-под майки, виднелось острие копья и кончик сердца, руки тоже были расписаны разными женскими и мужскими именами.

Впервые увидев его, Вера вспомнила случай, который мог бы и не остаться в памяти, если бы не татуировка. Примерно с месяц назад она ходила в паспортный стол получать паспорт. В комнате перед окошком, возле которого выстроилась длинная очередь, сидел пожилой человек в милицейской форме и принимал от посетителей документы. Впереди стояла одна женщина, тоже в летах. У нее, как видно, вышла заминка с документами, потому что женщина вдруг просунула голову в окошечко и плачущим голосом взмолилась:

— Товарищ начальник! Товарищ Толик, посмотрите еще вот эту справочку!

В очереди захохотали: на толстом, поросшем рыжеватыми волосами пальце «начальника» была наколка: «Толик».

Часто случается, что какая-нибудь внешняя черточка в человеке напоминает что-либо из прошлого: приятное или неприятное. Вера знала об этом и старалась не обращать внимания на Генькину татуировку. Кто не ошибался в ранней молодости! И когда однажды вечером они впервые гуляли по окраинной улице, тонувшей в вишневых садах, Вера старалась внимательно слушать парня, мысленно прощая ему не совсем красивые, а то и некстати сказанные слова, фразы. Генька ведь не хуже других: молодой, красивый, не развязный. А слова... Ну разве легко найти при первой встрече нужные, самые правильные слова?

Вернувшись в тот вечер домой, Вера стыдливо улыбнулась Ане, а та многозначительно прищурила глаза. На следующий день Аня сообщила мужу, а потом и другим студентам, что — все, точка: Лагина по уши втюрилась в Геньку Мухова и теперь будет сохнуть от любви!

Вера отчитала Аню за болтовню, но что-то все-таки тянуло девушку на тихую вишневую улицу. И она стала часто встречаться с Генькой. В теплые весенние вечера и одной приятно побродить по зеленым улицам, а вдвоем — тем более. Парень что-то говорил, Вера слушала и мысленно исправляла его фразы. Говорил Мухов всегда об обычных делах: о футболе, о своих товарищах, о луне, но речь его во всех случаях оставалась какой-то суховато-официальной.

— Скоро взойдет луна, да?

Сказав «да», Генька с какой-то настойчивостью смотрел на Веру, словно ожидая, что она обязательно должна ответить «да» или хотя бы кивнуть головой.

Но Лагина не говорила «да» и не кивала. Поймет же Генька в конце концов, что такой казенный разговор ей не нравится, научится говорить иначе! Однако парень ничего не понимал. Прощаясь, он строго произносил:

— Завтра я приду в восемь, да?

Смешная манера, но бог с ней. Правда, в Вере все больше крепло убеждение, что это не та, не их весна, не тот ветерок веет на вишневой улице. Но ведь все могло еще измениться к лучшему.

И она, проверяя себя, не отказывалась от встреч.

И вот однажды вечером случилось необычное: парень разговорился — не удержать, со всеми подробностями стал рассказывать о своих татуировках! Вере снова вспомнился старик-паспортист. Вспомнился, встал перед глазами, и она уже никак не могла отогнать это видение.

— Вот видишь, — говорил парень, — у меня тут на руке. Да? Якорь нарисован. Понятно? А под якорем этим самым имя одно. Ясно?..

Так и звучало весь вечер «понятно?» да «ясно!». Слушала девушка, а перед глазами паспортист и паспортист. Даже придя домой, Вера не могла успокоиться: не выходит старый «Толик» из головы — и все тут. И поняла тогда, что не сможет больше встречаться с Генькой...

Вот после этого и разозлилась Аня Бубенко. Нежелание Веры видеться с лучшим другом мужа она расценила как личную обиду и, где только могла, старалась подколоть гордячку. Генька кичливо заявлял друзьям, будто он сам оставил «Верку», и Аня подхватила эту хвальбу, разнесла по всему общежитию. А позднее начала распускать сплетни об Андрее Сокольном.

Вера же искренне уважала Сокольного. Уважала как человека, старшего по возрасту, честного по отношению к товарищам, очень начитанного. С ним интересно было поговорить. Девушке не приходило в голову, что Андрей может серьезно заинтересоваться ею. Но вскоре она стала замечать, что Андрей чувствует себя в ее присутствии легче и проще, чем со многими другими. Они вместе обсуждали лекции по истории, литературе, языку, готовили материалы для курсовой стенгазеты, активно участвовали в комсомольских и профсоюзных собраниях. Случалось, иной раз поздно уходили из института, вместе шли к трамвайной остановке, а там Андрей прощался и пешком отправлялся домой. Жил он на частной квартире.

Только однажды, возвращаясь с занятий по топографии, Андрей дошел с девушками до общежития. Ольгу Милевчик, которая была вместе с ними, позвали в комнату, — там ожидал ее земляк-лейтенант. Постепенно разошлись и другие девчата, и Вера неожиданно осталась наедине с Андреем.

— Кто же теперь меня проводит? — пошутил Сокольный.

— Побудьте немного у нас, — предложила Вера.

Они пошли по знакомой вишневой улице. И хоть кончалась уже весна, отцветали вишни, а Вере казалось, что такого чудесного весеннего вечера еще никогда не бывало.

V

Через год с лишним пришло время расставаться с институтом. В кабинете директора комиссия наркомпросвещения распределяла студентов на работу. Веру вызвали вместе с Андреем, так, как и просили они в своем заявлении.

Они стояли перед комиссией, слушали, что им предлагали, отвечали на вопросы, а Вера тем временем думала, что, наверное, и в загсе вот так же стоят люди и ожидают, пока им пожелают счастья. После скромной студенческой свадьбы молодожены попали в Красное Озеро на работу в среднюю школу. Кончилась неповторимая студенческая жизнь. В разные стороны разъехались друзья, соседи по общежитию, по столу в аудитории. Началась суровая, неспокойная, но близкая душе учительская работа. В коридорах по-прежнему звенели звонки, вызывавшие теперь уже иные чувства: после звонка нужно идти в класс, но не как раньше, не с теми мыслями, которые иной раз в продолжение всего учебного часа не давали покоя, а являться последним, как еще недавно являлся в аудитории профессор...

...Недели через две, придя из школы домой, Андрей увидел на столе повестку из военкомата. Это не удивило его: во время очередного призыва была дана отсрочка по здоровью, потом он учился, работал, снова учился. Теперь призывали многих, в том числе тех, кто раньше пользовался льготами или отсрочкой. На западе гремела война: лютый фашизм осуществлял свои сумасбродные замыслы. Шли в армию и люди, только что окончившие вузы, шли и сельские учителя, — шли, повинуясь своему священному воинскому долгу. И Андрей готовился к армейской службе, хотя и не очень надеялся на свое здоровье; улучшилось ли оно со времени первой комиссии? Как будто да... Но твердой уверенности не было.

Повестки получили еще несколько учителей. Смотрел Андрей на свою повестку и думал: забракуют. От этой мысли становилось грустно, жгучая обида за свою неполноценность точила душу. А если примут? Жаль Веру, трудно ей будет одной. В такие минуты он незаметно посматривал на жену. В глубине Вериных глаз таились печаль, испуг. Все эти дни, пока повестка лежала на столе, Вера старалась не говорить о ней, ни разу не заплакала, не пожаловалась на свою судьбу. Только собирая Андрея в военкомат, будто между прочим, с теплым сочувствием в голосе спросила:

— А как твоя нога, Андрей?

В голосе жены слышалось как будто только искреннее, дружеское сочувствие, а в ясных глазах ее Андрей прочитал глубокую, сердцем желанную надежду: хоть бы не разлучили нас так быстро, хоть бы на полгода отложить призыв.

Больно было Андрею разбивать робкую эту надежду, а пришлось честно сказать:

— Нога, Верочка, не болит. Я теперь, если сяду на велосипед, могу километров двадцать без передышки отмахать. Да, я совершенно здоров.

В военкомате Сокольного признали годным к строевой службе, однако определенно не сказали, когда направят в часть. То же объявили и другим учителям Красноозерской школы. Приехали они домой остриженными и, когда на следующий день появились в школе, некоторых из них трудно было отличить от учеников старших классов.

Вера долго не могла привыкнуть к стриженой голове Андрея: ей казалось, что это не его голова, а чья-то чужая, незнакомая. Сам он по привычке то и дело приглаживал рукой несуществующие волосы, будто они вот-вот должны рассыпаться, как прежде.

Однако и волосы начали отрастать, а в армию учителей все еще не брали. В первые дни после комиссии Сокольный каждый день ждал вызова, звонка по сельсоветскому телефону или какого-либо другого приказа из военкомата. А потом, чем дальше, тем больше начинал беспокоиться: в чем дело, почему не вызывают. Каждый день он приходил в школу. Его встречали радостно и в то же время удивленно — еще не взяли! Остригли, а не призывают. Зачем же было стричь?

Сокольный позвонил в военкомат. Оттуда, посмеиваясь, ответили, что напрасно красноозерские учителя «порют горячку», все в порядке, и скоро они будут отправлены в часть. Андрей не сказал об этом Вере, а сам тайком от нее начал собираться. Закруглялся с темами на уроках, подгонял, приводил в порядок домашние дела.

А Вера как будто не замечала ничего. С занятий приходила веселая, жизнерадостная. Кончалась осень. Дни стояли погожие, но по ночам было холодно, иногда брался морозец. Вера старательно готовилась к зиме, и в каждом жесте ее, в каждом поступке чувствовалось, что все это она делает для Андрея.

— Ты очень любишь яблоки, — говорила она. — Давай купим в колхозе пару ящиков хороших антоновок и поставим на зиму в погреб.

— Давай, — соглашался Андрей.

— И груш ящик?

— Давай и груш.

Вера не знала устали в своих заботах. Каждый день Андрей замечал что-нибудь новое в их квартире: то вдруг Вера неизвестно где и как достанет маленькую металлическую вешалку и просит прибить ее в облюбованном месте, то принесет новый письменный прибор, то в минуту покоя вышивает занавески...

Но вот повестка пришла: такой же листик бумаги, как и предыдущий, только содержание в нем иное. После обычных строчек, определявших обязательность и неотложность явки, крупными косыми буквами значилось: «Для срочной отправки в часть».

«Зачем это еще «срочной»? — подумала Вера, прочитав повестку. — Без этого слова и легче, и грамотнее». Листок затрепетал в ее руках, словно холодным ветром дунуло на него.

В тот же день получил повестку и заведующий учебной частью школы Игнат Прокофьевич. Остальные учителя ушли накануне. Завуч был старше Андрея и не думал, что придется ему служить в армии. И в его повестке тоже было написано — «для срочной».

Андрей узнал о ней раньше, чем о своей, потому что жена Игната, Евдокия Филипповна, подняла на школьном дворе такой вопль, что не только учителя, но и ученики высыпали из классов.

Дома на низенькой скамеечке возле глиняной плиты сидела Вера и, как опытная хозяйка, старалась делать две работал одновременно: готовить обед и проверять ученические тетради. Она встретила Андрея сдержанной, но теплой и искренней улыбкой.

— С почты нам ничего не было? — нерешительно спросил Андрей.

— Нет, ничего, — спокойно ответила Вера. — А что?

— Да так... — немного замялся Андрей. — Думал, может быть, письмо из дому.

Вера опустила голову и сделала вид, будто только сейчас заметила в тетради грубую ошибку.

— Ой, как плохо пишут дети! — воскликнула она.

Но Андрей думал о другом.

— Я вот что хотел сказать, — собравшись с духом, начал он. — Может, нам на всякий случай, понимаешь?.. На всякий случай собрать кое-что, чтобы потом не забыть...

— А что собирать?

— Ну, самое необходимое, что понадобится в дороге и на первое время в части. На всякий случай, конечно.

— Придет время, тогда и соберемся, — не поднимая головы, ответила Вера. Она боялась взглянуть на мужа, чувствуя, как неожиданно против воли на глаза наплывает туман.

После обеда Андрей, будто шутя, вытащил из кладовки чемодан. Это был тот самый дорожный чемодан, с которым еще недавно Андрей ехал сюда на работу. Даже ощущение от круглой отшлифованной ручки его еще сохранилось на ладони, даже багажные надписи не стерлись на стенках.

Он открыл чемодан и сразу снова закрыл.

— Что ты? — с грустной улыбкой спросила Вера.

Андрей удивленно взглянул на жену:

— Откуда мыло, зубная щетка? Уже все собрала?

— На всякий случай, — блеснув влажными глазами, сказала Вера. Она тоже хотела, чтобы это прозвучало как шутка, как своеобразная игра слов, но вышло не так, как хотелось. Представилось, что Андрей уже далеко-далеко и что осталась она здесь совсем одна...

Андрей отнес чемодан обратно в кладовку, быстро вернулся, сел у стола рядом с Верой. Она не плакала, сидела тихая, задумчивая.

— Еще ведь нет повестки, — сказал он немного погодя.

Вера взяла со стола книжку, нерешительно повертела ее в руках и вдруг с волнением, с едва ли нужной поспешностью начала говорить. Было видно, что ей хочется сказать очень многое, излить всю свою нежность, всю любовь к близкому, дорогому человеку и хоть в этом найти какое-то успокоение для обоих.

— Я собрала твой чемодан давно, — говорила она. — Знала, что ты пойдешь в армию, и не просила, чтобы добивался отсрочки. Не просила и о том, хотя, может быть, нужно было попросить, чтобы ты рассказал на комиссии все о своем здоровье. Ведь неправда, будто ты можешь по двадцать километров ездить на велосипеде, неправда. Но я знала, что ты все равно пойдешь. Весь этот месяц, а может, и больше, я в мыслях и снах расстаюсь с тобой, Андрей. Ты и сам, наверное, все дни думаешь об этом, только прячешься от меня. Хочешь, чтобы мне было спокойней, чтобы я не плакала. А мне хотелось, чтобы спокойнее было тебе. Вот почему и про чемодан не сказала, старалась не говорить о призыве. Думала: хоть еще один денек наш... А теперь все, — Вера открыла книжку. — Видишь?

— Вижу, — Андрей взял повестку.

— Если бы ты, переступив порог, сразу увидел ее на столе, мы не смогли бы обедать. А мне хотелось еще разок побыть с тобой, как раньше...

Последние часы дня прошли в сборах, в заботах о маленьком хозяйстве. О сне нечего было и думать: не смогли сомкнуть глаз в эту ночь ни Андрей, ни Вера. Когда все уже было готово к отъезду, Вера уговорила мужа пройтись, прогуляться. За работой, за хлопотами боль близкой разлуки немного отступала, а закончили сборы — и с новой силой нахлынула острая, тяжелая тоска.

Они вышли в колхозный сад. Большой и густой, он начинался от околицы, возле самой квартиры Сокольных, и уходил к реке, а там еще с полкилометра тянулся берегом. Осень в этом году выдалась теплая, и хотя ноябрь стоял на дворе, на деревьях все еще было много листвы, грустно шелестевшей сейчас от ветра. На тропинках лежали листья — сухие, со сморщенными краями. Они тоже как-то тоскливо шелестели под ногами.

— Пиши мне часто, — тихо, шепотом попросила Вера. Ее слова почти сливались с шумом листвы. — Пиши обо всем, ничего не скрывай... Пиши, что будешь чувствовать, переживать.

— Хорошо, — пообещал Андрей. — И ты, смотри, ничего не утаивай от меня: трудности будут — вместе переживем, радости — вместе порадуемся. Пройдет год, отпрошусь на побывку, а там еще годик — и совсем домой.

— Пройдет год, — вздохнула Вера, — пройдет годик... Целый год, целый годик!.. А как я один день проживу без тебя?..

Начинало смеркаться. Трудно было понять, всюду так быстро темнеет или только тут, в саду. Вера шла медленно, крепко держась за руку Андрея. Она старалась нащупывать ногами тропинку, но больше доверялась мужу: все равно куда идти, все равно как, а только бы двигаться, только с ним быть. Тепло от руки Андрея вызывало холодок в груди. Чем дальше, тем ощутимее становился этот холодок, Вера все крепче сжимала руку мужа. Хотелось надолго запомнить все, что в эти минуты было рядом: и тепло руки Андрея, и его медленные, размеренные шага, и мутно-серые силуэты деревьев вокруг, листья на них. Вера долго смотрела на листья, но рассмотреть их как следует не могла: на нижних ветвях их поглотила осенняя тьма, а на верхних — небо.

— Евдокия и завтра будет плакать, — нарушил молчание Андрей.

Вера не ответила.

— ...А я боюсь слез.

Подходили к реке. Сад здесь тянулся длинной неширокой полосой. Между деревьями проглядывал горизонт, темно-синий, слегка подернутый туманом. Реки не видно было, однако по влажноватому запаху можно было судить, что она совсем близко. За рекой, на востоке, появилось довольно широкое светлое пятно. Так иной раз ночью светится далекое зарево.

— Луна всходит, — задумчиво сказал Андрей.

И в самом деле, очень быстро показался, будто выскочил из-под земли, огненный край луны. Не успела Вера рассмотреть его, как выросла половина диска, а потом и весь лунный шар засиял таинственным неземным светом, перебросив серебряный мостик через водную гладь реки.

Все вокруг сразу повеселело, стали видны даже листья на яблонях и на грушах, а неподалеку от речки ряды вишняка. Вишни стояли еще густолистые, будто для них и осень — не осень. И хотя не было на них ни цвета, ни завязи, все же вишневые деревья очень живо напомнили Вере одну недавнюю весну.

Прошла та весна, и уже никогда ее не воротишь, как не воротишь вчерашнего дня. Раньше она почему-то не вспоминалась, не вызывала таких острых ощущений, хоть и не раз Вера проходила через этот вишняк.

Где-то далеко за рекой, за дубравой, послышались то переливистые, то протяжные голоса гармони. Видно, какой-то влюбленный, возвращаясь с вечеринки, изливал на гармони всю душу и чувства свои. А может, и девушка шла с ним рядом, может быть, и она тихонько подпевала гармони, да только голос ее не долетал сюда. Та, что любит, не может петь громко. Ничего не говорят молодые люди друг другу, — все и без слов между ними понятно и ясно.

— Слышишь? — прижавшись к мужу, спросила Вера.

— Слышу, — ответил Андреи. — Вблизи, пожалуй, не так хорошо.

— А может, наоборот, еще лучше? Иначе почему все хотят слушать музыку только вблизи?

— Потому что человеку хочется видеть то, что он слышит.

— У тебя тоже была когда-то скрипка? — немного помолчав, спросила Вера.

— Была, — тихо ответил Андрей и почему-то вздохнул. — Я подарил ее сыну моей бывшей хозяйки. Пускай учится играть...

— Я просто так спросила, — будто оправдываясь, сказала Вера. — Когда-то мне Аня писала о твоей хозяйке. Помню, я переживала все каникулы, а потом встретилась с тобой и забыла...

— Знаю, — Андрей ласково привлек жену к себе. — Аня не может иначе, она, конечно, хотела подколоть тебя. А ты не думай ничего плохого. Мать этого молодого музыканта, о котором я говорю, очень несчастная женщина. На руках у нее было четверо детей, все домашнее хозяйство и горький пропойца-муж. Я жалел эту женщину и, чем мог, помогал ей: занимался с ее детьми, случалось, уговаривал мужа не быть таким бессердечным к семье.

— Я так и думала, — сказала Вера, — ты не беспокойся.

Андрей замолчал, шагал по листьям, как и раньше, не спеша, однако Вера чувствовала, что его что-то взволновало, заставило глубоко задуматься. Молчал он несколько минут, а потом, будто пробуя вслух высказать свои нелегкие мысли, приглушенно заговорил:

— Мальчик тот в самом деле способный, сообразительный... Пускай играет. Из меня музыкант не вышел... Из меня ничего пока еще не вышло...

Вера насторожилась, но не перебивала.

— Был маленький, дома говорили: неизвестно, в кого пошел, умнее дяди будет. А дядя мой, по матери, служил когда-то писарем в волости. До двенадцати лет я не ходил в школу, болезненным был. А потому сразу в третий класс поступил, в ту же зиму четвертый окончил. В эти годы и позже писал стихи, рисовал, делал скрипки, играл. Учился потом, — хотел стать бондарем... Но не вышел из меня ни поэт, ни художник, ни музыкант, ни бондарь... Вот, чувствую, что и учитель из меня никудышный. И думаю, что никогда не стану.

— Почему? Что ты говоришь!

— Да так... Туго идет у меня учительская работа. Может, это и к лучшему, что в армию забирают. Только тебя жалко. Дня три назад был у меня случай, который и теперь камнем на душе лежит. Писал я на доске пример, а один ученик к моему слову приложил такое словцо, что... В классе поднялся смех, я оглянулся. Все замолчали, а виновник еще не успел согнать с лица торжествующе-ехидной улыбки.

«Встань!» — сказал я ему. Встал. «Выйди из класса!» — «Это не я». — «Выйди!» — «Это не я, это вон оттуда, с последней парты».

Тогда я взял парнишку за шиворот и выставил за дверь. После этого тихо стало в классе, но тишина эта, чувствую, не из уважения ко мне, а от страха учеников перед новым учителем. Хорошо ли так?

— Я думаю, это с каждым может случиться, — спокойно заметила Вера, — особенно в первые годы работы.

— Кто его знает, — пожал Андрей плечами, — а мне кажется, что только со мной. Может и худшее произойти. Настоящий учитель, Вера, человек особенный. Он не старается слишком, не втискивает себя в определенные педагогические рамки, а все как-то само собой у него выходит. Возьми Анну Степановну. Я по раз разговаривал с ней, присматривался к ее методам. За тридцать лет работы в школе вряд ли выгнала она хоть одного ученика из класса, да еще таким манером, как я.

— Успокойся, Андрюша, — тихо сказала Вера. — У тебя просто испортилось настроение, и в этом виновата я. Пойдем лучше домой.

VI

Утро наступило холодное, с легким морозцем. Перед рассветом, видно, кок следует прихватило — даже листья как-то сразу сдунуло с деревьев. Все вокруг было устлано ими — и улица, и дворы, и даже на реке плавали они, тихо колыхаясь.

Возле школы стояла подвода. Школьная лошадь, падкая на еду, время от времени нагибала голову, стараясь щипнуть жухлую травку у плетня, но дядька Ничипор, школьный сторож, одергивал ее, потому что хомут начинал сползать лошади на уши. Давно уже «воевали» они вот так, а призывники все не показывались...

Первыми вышли к подводе Сокольные. Ничипору, как всегда, хотелось их встретить очередной шуткой, но сегодня, не решился: не на ярмарку люди собрались. Андрей положил на подводу чемодан, взял из Вериных рук узелок и тоже пристроил рядом.

— Еще никто не приходил? — спросил он Ничипора, чтобы только не молчать.

— А кому еще? — мягко отозвался сторож. — Вы да Игнат Прокофьевич остались.

К подводе тем временем подходили учителя, кое-кто из колхозников, старшеклассники. Пока явился Игнат Прокофьевич, собралось немало народу.

Евдокия пришла чуть погодя, принесла какой-то маленький ящичек, перевязанный накрест тонкой тесемкой. Игнат Прокофьевич не хотел его брать, но жена так обиженно наклонила голову, что он замахал руками и положил ящичек на подводу. Глаза Евдокии были красными, плотно сжатые губы время от времени вздрагивали. Казалось, она боится слово вымолвить, чтобы не расплакаться, а то и не заголосить от горя. Увидев Веру, Евдокия не выдержала, подбежала к ней, уткнулась лицом в плечо и стала тихо, обессиленно всхлипывать.

— Хватит вам! — нетерпеливо сказал дядька Ничипор, трогая лошадь. — Я помаленьку поеду, — добавил он, глянув сначала на Андрея, потом на завуча, — а вы догоняйте. Возле леса подожду.

Призывники распрощались с односельчанами, со своими учениками и пошли следом за подводой. Евдокия вцепилась в рукав мужа и плелась, как больная, едва переставляя ноги. Вера шла рядом с Андреем и все время что-то говорила, говорила...

Так прошли через всю деревню. Под ногами шелестели желтые листья...

Все произошло так быстро, будто за одну короткую минуту. В квартире после проводов — тишина, пусто. Ящик с яблоками стоит в углу: вот и подготовились к зиме... Новая вешалка осиротела на стене: здесь висело его пальто... За окном мелькнула чья-то тень: не он ли вернулся?! Задрожало, затрепетало сердце: нет, и не он это, и вешалке долго пустовать на стене, и яблок некому теперь есть...

На ночь Вера перешла к Евдокии, а потом и вовсе осталась у нее. Перемена эта немного приглушала остроту тоски. В новой квартире не было уголков, которые постоянно будят воспоминания, не было окна, в котором, бывало, каждую минуту мог показаться Андрей. Под окном новой квартиры стояла маленькая, на двоих, низенькая скамеечка. Здесь теперь часто сидела Вера...

VII

Вот и сегодня, как полтора года назад, она сидит на скамейке и думает: надо ли будет рассказывать Андрею, когда он приедет, обо всем, что пережила она без него? Может, лучше не знать ему ни о чем: стоит ли нагонять грусть, омрачать долгожданную радость встречи?..

Зашумела за рекой березовая роща, зашелестели листвой тополя. Поваленное ветром дерево тоже хотело присоединить к их предрассветной перекличке свой голос, — затрепетало верхними, еще живыми ветвями, кивнуло тонкими побегами, но откликнуться не было сил...

Вскоре из-за реки выглянул первый луч солнца и, заблестев на росе, окунулся в реку. Что-то очень далекое, но дорогое сердцу опять вспомнилось Вере...

По улице, как назло, никто не проходил, не ехал. Услышь она чьи-нибудь шаги, ожила б надежда, веселее было бы ждать. Но вот и утро настало, а мечты так и остались мечтами. И вчера весь день прождала, и сегодня...

Проснулась Евдокия. Сперва из раскрытого окна донеслись на школьный двор ее по-мужски громкие протяжные зевки, потом и сама вышла на крыльцо. Лицо заспанное, с морщинистыми мешочками под глазами: наверное, хотелось еще часика два понежиться в просторной двухспальной кровати, да неудобно. Увидев поверженный тополь, Евдокия удивленно ойкнула, развела руками. В ту же минуту она подбежала к нему, ощупала ствол, осмотрела ветви. И только возвращаясь назад, заметила на скамейке Веру.

— Вы уже не спите?

— Давно... Тополь разбудил.

— Ага, тополь? Это ж подумать! А я и не слышала. Там столько сухих сучьев. Видели? Полвоза дров!

Схватив топор, она побежала к дереву, но успела бросить Вере:

— Все ждете? Меньше б ждали, было б лучше! Не приехал, так и не приедет: служба — не дружба.

С жадной поспешностью начала она отсекать сухие сучья, а сама в это время думала: «Приедет все-таки, зря я говорю... Вот счастье человеку! Однако ж, калека, наверное: из больницы... Уж лучше пусть мой и не едет, только бы не калека...»

Вера ничего не ответила на не совсем доброжелательное замечание Евдокии. Вдруг вспомнила, что последние две ночи спала очень мало, даже похудела за это время. И только так подумала, как вдруг страшно захотелось спать, вздремнуть хоть минутку. А тут еще солнце задержало свой ласковый луч на стене домика, — прямо глаза слипаются... Вера ушла в квартиру и, не раздеваясь, прилегла на кровать.

Казалось, только-только сомкнула веки, а Евдокия уже успела обрубить все сухие сучья на тополе, перенесла их в сарай и прибежала с радостной вестью:

— Вставайте, Вера Устиновна! Машина остановилась возле МТС, из кузова какой-то военный вылезает!

У Веры гулко забилось сердце. Вскочила, выбежала в сени: дверь на крыльцо открыта. Глянула на школьный двор, в сторону улицы, сделала шаг на крыльцо, и вдруг какая-то непонятная сила оттолкнула ее назад, в сени: с улицы во двор, прихрамывая и опираясь на палку, входил Андрей. Выглянула Евдокия, бросила взгляд на Веру и тотчас спряталась в кладовку. А Вера не знала, что с собой делать: надо встречать мужа, а нет сил переступить порог.

«Он же не найдет меня в новой квартире!» — мелькнула испуганная мысль.

Но Андрей заметил, как жена ступила на крыльцо, и, словно разгадав ее душевное состояние, направился прямо в сени. Вера прильнула к нему, уткнулась лицом в гимнастерку и заплакала.

Сокольный был в свежей, хорошо подогнанной кавалерийской форме: добротная гимнастерка с синими петлицами, новые диагоналевые галифе, юфтевые сапоги, начищенные так, что блестели не хуже хромовых. Главное, все по росту, будто по мерке шито. Вера заметила это, вспомнила, как муж писал: «На складе мне все легко подобрать, — что ни комплект, то по моему росту. Добрая половина сапог на мою ногу».

Они вошли в квартиру. Андрей присел, необычно отставив правую ногу, и со счастливой улыбкой начал осматривать новое Верино пристанище. Тихо и неожиданно, будто вынырнув из-под земли, появилась Евдокия. Еще у порога она горестно всплеснула руками, подбежала к Андрею, обняла его. Андрей не успел даже встать.

— Мои вы родимые, мои дорогие, — запричитала Евдокия, — как вы хоть живете там, как мой Игнатушка?..

Андрей встал, ласково взял ее за руки.

— Все у нас хорошо, — тепло сказал он, — не волнуйтесь, Евдокия Филипповна. Вы же знаете, что с первого дня службы мы с Игнатом Прокофьевичем вместе, в одной части. Виделись почти каждый день, не считая моей болезни. Он и в госпиталь ко мне раза два заходил. Привез вам от него письмо и маленькую посылочку.

— Ой, спасибо, — обрадовалась Евдокия и поспешно вытерла слезы, которых, как заметила Вера, было не так уж много. Еще мгновение, и от слез ее не осталось и следа. Кто знал эту женщину ближе, тот замечал, что настроение ее никогда не отличалось особой устойчивостью: в одну и ту же минуту она могла и поплакать и посмеяться. Случится что-нибудь радостное — сперва поплачет, потом порадуется. Случись беда — снова слезы, а через минуту утешится.

Схватив письмо и пакет с каким-то солдатским подарком, Евдокия и теперь закружилась по комнате, поцеловала конвертик, потом осторожненько вскрыла его. Прочла несколько строк и опять заплакала, хотя в письме ничего печального, наверное, не было. Так и читала до конца: то посмеется, то поплачет.

Связный разговор начался только после того как миновали все волнения. Вере самой хотелось поговорить с мужем, но разве поговоришь, если соседка, не умолкая, сыплет и сыплет вопросами о своем Игнате. Пришлось подождать: пусть успокоится.

А Филипповна все не унималась:

— Как его здоровье? — она глянула на вытянутую ногу Андрея. — Может, и с ним что-нибудь такое?.. Молчит, не пишет, а ведь на лошадях на этих... Где вы там питаетесь? В столовой? Сами себе носите, или, может, молодухи какие подают? Пускают из казармы куда-нибудь погулять или нет? Верно, в кино каждый день ходите?..

Посмотрела на петлицы Андрея, и — снова посыпались вопросы.

— Что, может, и у моего уже такие угольники на воротнике? А что они обозначают? Командир или все еще курсант? Он ведь писал, будто учился там где-то...

Андрей посчитал не лишним здесь немного и переборщить:

— У Игната Прокофьевича, — сказал он, — четыре таких угольника. Он лошадей уже давно не чистит.

— А разве чистил? — охнула Евдокия. — И вы чистили?

— Чистил. И он, и я, — ответил Андрей. — Больше года чистили. И не по одной лошади, а по три, по четыре. Бывало, так зачистишься, что пар идет от гимнастерки. На дворе мороз градусов двадцать, а мы все мокрые. Иной раз подойдет командир отделения, юнец зеленый из очередного призыва. Надует губы:

«А ну, стать смирно! Почему хвост у лошади не вычищен? Эх вы! Ученый, а хвост у лошади вычистить не умеете!..»

Евдокия хотела бы рассмеяться, но сообразила, что не очень-то смешно, когда ее тридцатидвухлетнему Игнату, учителю со стажем, приходится выслушивать не совсем тактичные замечания юнца — командира отделения.

— И чистили? — снова горестно вздохнула она.

— Что?

— Ну, хвост этот... Наново перечищали?

— Не только перечищали, но и мыли чуть ли не каждый день. С мылом! Вот если бы в наших колхозах так смотрели за лошадьми, — ого! Вы не представляете, что там у нас за лошади. У меня был Вихорчик. Весь серый, в яблоках, ноги точеные, шея крутая, высокая. На манеже все понимал с полуслова. Разве можно не полюбить такого? Я и теперь ради него часто хожу на конюшню.

— А я думала, — рассмеялась Евдокия, — что только мы, дурные бабы, к коровам привыкаем. А что, у моего тоже какой-нибудь рысак есть?

— У него — Ворон. Высокий, поджарый скакун, рукой до гривы не достанешь.

— И что же, Игнат ездит на нем?

— А как же! Не только ездит, но и препятствия преодолевает: барьеры, канавы...

Женщина сочувственно, но, пожалуй, не совсем искренне вздохнула:

— Пускай бы лучше в штаб или на склад какой просился. Не очень-то нужно ему это командирство.

VIII

В тот день так и не пришлось Вере наговориться с мужем. Не успела высыпать все свои вопросы Евдокия, как в квартиру вошел директор школы Юрий Павлович Жарский. Евдокия посмотрела на него подозрительно, но, поняв, что он пришел не к ней, пересела поближе к кровати и принялась перечитывать мужнино письмо.

Жарский на миг остановился у порога, широко улыбнулся и размашисто, насколько позволяли его короткие, не очень ровные ноги, шагнул к Андрею. Сокольный встал.

Перед отходом Андрея в армию директор тоже ожидал повестки. Прождал с месяц, а потом перестал и надеяться. Уже на службе Сокольный узнал, что Жарский все же был призван. О дальнейшей его судьбе Андрею не писали. Вот почему, увидев директора в гражданской одежде, Андрей удивился, хотя и не подал виду. Как неизбежного, стал ожидать вопросов о себе.

Юрий Павлович, однако, совсем не докучал вопросами. Узнав, как здоровье, и мимоходом, из вежливости, бросив еще несколько вопросительных фраз, он принялся рассказывать о себе. Говорил с воодушевлением, быстро и так образно, с таким множеством интересных и острых эпизодов из своей военной службы, что его рассказом заслушались и Евдокия, и Вера. Далекие, чуть ли не героические походы чередовались в его рассказе с необычными скачками на лошадях, с описаниями оружия, какого и свет не видывал, с воспоминаниями о разных военных, рядовых и командирах, одинаково близких ему и совершенно необыкновенных.

Слушая директора, Андрей мысленно переносился в свое подразделение и чувствовал, что его служба не так уж богата подобными приключениями. А может быть, сам он не обращал внимания на такое?

Тем не менее Жарский представал перед ним как человек широких возможностей, способный везде проявить себя, везде найти соответствующее своему характеру место. И как-то сам собой всплыл в памяти рассказ о том, как один солдат царской армии двенадцать лет прослужил в Петербурге, а Петербурга не видал.

Мелькнула мысль об обидной, хотя и довольно далекой аналогии... В самом деле, срок приближался к концу, а пришлось бы ему вот так, как сегодня Жарскому, вспомнить весь свой воинский путь, и, пожалуй, не нашел бы и пятой доли того, о чем рассказывает директор. Его, Андрея, служба, как и вся жизнь, проходила в каждодневном напряженном труде. Она требовала затраты большой энергии, силы, часто сопрягалась с немалыми трудностями. Преодоление этих трудностей приносило удовлетворение, сохранялось в памяти, однако казалось, что другим не очень-то интересно слушать обо всем этом...

Сокольный и прежде не раз ловил себя на мысли, что у других всегда получается лучше, чем у него. Он словно бы идет по краю жизни, а не самой серединой ее. Военная служба сначала импонировала его натуре, вызывала стремление стать сильным, волевым человеком. Но потом заболела нога, и все пошло прахом...

Сейчас он остро чувствовал, что, видно, не быть уже ему в строю, не быть в армии таким, как все, и это болью отзывалось в сердце. Даже неловко стало ощущать на себе красивую военную форму, смотреть на блестящую планшетку. Казалось, будто все это на время лишь одолжил у кого-то, чтобы вот так, в военных атрибутах, показаться дома.

А у Жарского все по-иному. Вот он сейчас в обычном гражданском костюме, кажется, в том же самом, какой носил до армейской службы: темно-серый, уже не новый пиджак, синие брюки-клеш. И все же выглядит настоящим военным, не хуже любого кадрового! Почему? Возможно, окончил военное училище и пришел на побывку, а может, по какой-нибудь другой причине отпустили, — ну, например, как отличника боевой и политической подготовки. Из рассказа Жарского этого не узнать. Андрею хотелось спросить, почему человек дома, но стоило заикнуться, как Жарский сразу поднимал обе руки, повышал голос и принимал такой вид, будто его собирались обидеть. «Раз человек хочет, чтобы его не перебивали, — подумал Андрей, — пускай говорит». Мало ли на свете людей, которые не любят слушать других, а сами готовы рассказывать хоть двое суток подряд. Над такими людьми часто посмеиваются, однако их не презирают. Возможно, Жарский не такой, — Андрей мало знал его.

Рассказ директора затянулся до того, что Евдокия, прикрывая рот платком, начала позевывать. У Веры тоже притупилось внимание, она все чаще и чаще выражала свое нетерпение. Андрей слушал хотя и внимательно, но было видно, что он устал, и эта усталость отражалась в его глазах, ощущалась в односложных фразах, которые иногда удавалось ему вставлять в почти бесконечный словесный поток Жарского.

Наконец директор привстал, будто собираясь уходить, и Евдокия сразу подхватилась, чтобы проводить его. Однако вместо этого он придвинул свой стул поближе к Андрею и вспомнил новый эпизод. Евдокия не выдержала и вышла в сени. Там лежало несколько охапок мелко порубленных сучьев тополя. Тихо и быстро стала она складывать их в темный угол и прикрывать разным домашним хламом.

Жарский в конце концов заметил, что стал уже надоедать своими рассказами, и вскоре попрощался, пригласив Андрея на школьный выпускной вечер. Едва он стукнул дверной щеколдой, как Евдокия выпрямилась над кучей сучьев, растерянно опустив руки. Директор посмотрел на нее, наклонил голову, прощаясь, и только теперь заметил дрова.

— Почему же вы не посидели? — опередила женщина его вопрос. — У нас сегодня такая радость...

— Насиделся уже, надурил людям голову.

— Ой, что вы! Я так все слушала...

— Скажите, Евдокия Филипповна... Знаете...

— Что?

— Нехорошо, что вы все эти сухие сучья к себе перетаскали. Учителя жалуются! — в голосе директора слышался упрек.

— Жалуются?

— Ну конечно.

— А мне только и беды, что они жалуются!

— Все же нужно было поделиться, раз так вышло...

— А с кем мне делиться? — сразу переменив тон, набросилась Евдокия. — Может, с вашей женой? И не подумаю! Ее муж прослужил три дня — и дома, а мой!..

Жарский махнул рукой и поспешил выйти из сеней.

Андрей удивленно посмотрел на Веру.

— Лучше ее не трогать, — тихо сказала та, — никому не уступит.

— Нет, но ты слышала? Неужели правда то, что она сказала?

— Про Жарского? О его службе?

— Да.

— Правда. Он только месяц прослужил в армии и вернулся домой по состоянию здоровья. Еще и директора нового не успели подобрать. Разве я тебе не писала об этом?

— Нет, не писала. — Андрей задумался. — Смотри ты, как выходит. А я было... Вот так говорун!

— Говорить он умеет, — улыбнулась Вера, — особенно перед новыми слушателями.

Резко открыв дверь, вошла Евдокия.

— Делиться с ними! — все еще бушевала она. — Сухой сучок принесла со двора, и тем делись. А со мною они делятся? Лучшие огороды позахватывали, школу хлевами, как те ласточки гнездами, облепили. И везде заводилой Жарский со своей кралей!

Андрей, прихрамывая, прошелся по комнате, сделал медленный, но все же, как заметила Вера, правильный военный поворот и остановился у окна. Вокруг школы на самом деле выросли за это время хлевушки. Были они разных размеров, разной формы, беспорядочно разместились тут и там и этим очень портили как внешний вид школы, так и окрестный пейзаж, когда-то пышный, молодой и веселый.

Навещали Андрея и многие другие люди. Стоило ему показаться на школьном дворе, как и там здоровались, расспрашивали о службе, о здоровье, приглашали в гости. Так прошла большая часть дня, а потом они с Верой и Евдокией отправились на школьный выпускной вечер.

В тот год школа впервые выпускала десятиклассников. Выпускников было немного: семеро девушек и восемь парней. Не мудрено, что это были теперь самые уважаемые люди как в школе, так и во всем Красном Озере. Учителя смотрели на них, как на свое счастье, — на первый, такой наглядный результат собственной работы. А колхозникам было приятно, что школа помогает вывести в люди их детей. Приезжает из города студент — ему уважение, но все же не такое: многие в городе учатся. А идет по улице свой десятиклассник — и женщины проводят его теплым материнским взглядом, мужчины здороваются за руку, как с равным, подростки стараются уступить дорогу. Где-нибудь в тенечке, во время перерыва на полевых работах, начнется разговор, и сразу все чуть ли не в спор: куда кому из выпускников идти учиться дальше, где работать, как жить. И чего только не наговорят женщины! Им легче судить, они знают все черточки не только учеников, но и родителей их, и родичей. Ничего не утаить от людского ока в деревне. Если, к примеру, Ваня Трутиков, сын председателя колхоза, часто забегает в МТС посмотреть интересную машину, а потом часами рассказывает о ней, его и метят в механики, в инженеры. Если Маханьков-старший и Глинский-младший не могут дойти до школы, чтобы не остановиться на колхозной пасеке, а дела колхозного садовода интересуют их больше, чем членов правления, значит, про них и говорят: «Агрономы!»

Девушкам пророчат разное: кому — медицину, кому — педагогику, кому — бухгалтерство в колхозе. А о Варе Ладутьке, дочери председателя сельсовета, у всех одно мнение: эта скоро замуж выскочит, еще в девятом классе засматривалась на парней.

Десятиклассники знают, что о них только теперь и разговору, что следит за ними много доброжелательных глаз, и стараются быть уважительными к людям, скромными, держатся группками, поближе к учителям. Близкое расставание со школой, со своими воспитателями и беспокоит их, и радует. Хорошо, конечно, что школу окончили, но жаль все же покидать тех, с кем вместе прожиты многие годы, с кем делились лучшими мыслями и светлыми мечтами.

Когда выпускники вошли в самый большой класс, используемый для собраний и вечеров, все, кто уже сидел за партами, повернулись к ним. Несколько младших школьников встали, стуча крышками парт, но смутились и снова сели, растерянно глядя на старших товарищей и родителей. Директор школы озабоченно посмотрел на столики, составленные в длинный ряд для президиума: скоро ли там все закончат? Анна Степановна, заменявшая заведующего учебной частью, и с нею еще две школьницы торопливо накрывали эти столики отрезами зеленого сукна, расставляли на них букеты свежих цветов.

Выпускники тихонько разместились поодаль от президиума. Ваня Трутиков, круглолицый, белоголовый, исподлобья посматривал на всех так, будто чувствовал за собой какую-то вину. Миша Глинский с подчеркнутой внимательностью начал перелистывать недавно купленную книжку. Варя Ладутька то и дело окидывала зал блестящими глазами и, казалось, искала лишь повода, чтобы рассмеяться. Остальные десятиклассники с уважением следили за тем, что происходит в президиуме, и с любопытством наблюдали за беготней озабоченных членов комиссии, готовивших неофициальную и для многих, конечно, самую интересную часть вечера.

Когда стол президиума был наконец подготовлен, к нему подошла дежурная, тетя Фрося, и поставила сначала большой графин с водой, а потом школьный звонок. Ставя звонок, тетя Фрося громко дзинькнула им, наверное, нарочно, однако тотчас же приняла суровый вид.

— Теперь уже все готово, — шепнула Варя Ладутька своей соседке, — можно начинать.

— Какой большой графин! — удивилась подружка. — Ведро целое!

— Выпьют, — рассмеялась Варя.

В класс входили новые и новые люди: старшеклассники, свои учителя и из окрестных начальных школ. Две молоденькие девушки, как видно, тоже учительницы, долго стояли возле двери, высматривая, где бы удобней устроиться. Глаза их как будто и безразлично блуждали по лицам людей, однако не трудно было догадаться, что обе кого-то искали. Девушки были в ярких цветастых платьях, с пышными прическами. На руке у одной — маленькие, с пуговицу, часики. Они у девушки, наверное, совсем недавно: очень уж часто она посматривала на циферблат.

В дверях показались Вера и Андрей. Девушки смерили их испытующими взглядами и пошли между партами к середине класса. Вера сделала за ними несколько шагов, потом свернула в проход между рядами парт и заняла два первых свободных места. Осторожно, стараясь не хромать, к жене подошел Андрей.

В классе было шумно, как перед началом урока. Больше всех шумели, конечно, школьники, но изредка переговаривались и взрослые. К столу важно подошел Жарский. Вид у него был официальный, торжественно-суровый, точно сам он придавал невероятно большое значение своему появлению. Но шум продолжался. Директор взял звонок, и постепенно установилась тишина.

Жарский задумчиво потер рукою лоб и начал вступительное слово. Едва он заговорил, как в классе опять возник легкий шумок. Юрий Павлович позвонил еще и еще раз потер лоб. Шумок утих, — кто с интересом, а кто просто сочувствуя смотрели в лицо директору. Две молодые учительницы, сидевшие неподалеку от выпускников, тоже с минуту не отрывали глаз от гладкого, слегка красноватого лба директора, а потом наклонили друг к дружке головы с пышными прическами и зашептались.

Андрей старался внимательно слушать Жарского, мысленно прощая ему некоторую шероховатость речи, только это частое потирание лба вызывало ненужное сочувствие. Удивляла та странная перемена, которая произошла теперь с директором. Несколько часов назад, при их первой встрече, Жарский говорил естественным, своим голосом, со своими жестами и широкой улыбкой. А сейчас и голос у него стал другим, напыщенным, и жесты совсем иными, и на лице окаменело-официальное выражение. Все это казалось очень несвойственным веселому, немного суетливому Юрию Павловичу, а потому и смотреть на него, и слушать его было не совсем приятно.

Андрей отвел взгляд, стал медленно осматривать класс. На стенах — лозунги, в углу — школьный флаг. Щедро уставлен цветами стол президиума. Все как нужно, и все же бросается в глаза одна маленькая примечательная деталь, от которой школа сразу предстает в ином свете: на столе президиума в разной посуде много свежих букетов, а на крайнем от левого угла окне ютится небольшой вазон с молоденькой пальмочкой. Очень выносливое это растение, много всяких невзгод может перенести, но, наверное, те испытания, которые выпали на его долю в классе, оказались не под силу. Пальмочка не росла, а хирела, против свежих цветов на столе президиума выглядела такой осиротелой, что на нее больно было смотреть. Хотелось встать и, нарушая торжественность, взять со стола большой графин с водой и полить полуувядший цветок.

Директор закончил вступительную речь и пригласил членов президиума занять свои места. Стало веселее: именно теперь начнется то, ради чего все собрались. Выпускники, чувствуя, что вот-вот наступит самый волнующий для них момент, заметно притихли. Даже Варя Ладутька перестала шептаться с подружками.

Первыми сели за стол президиума инспектор районо, молодой остроносый человек в зеленом пиджаке нараспашку, и представитель показательной школы в районном центре Илья Ильич Переход. За ними пошли председатель Красноозерского сельсовета Кондрат Ладутька, учителя, представители от родительского комитета и от выпускников. Самым последним направился к столу президиума председатель колхоза Никита Минович Трутиков. Он шел медленно, слегка помахивая чуть отставленной в сторону левой рукой. В этот торжественный день он был одет в новый темно-синий костюм, свежевыглаженную белую рубашку, воротник которой почти целиком закрывала широкая черная борода.

Вместе с Никитой Миновичем в президиум были приглашены его жена, завуч Анна Степановна, и двое их сыновей: старший Николай, летчик (он гостил в это время дома), и один из младших, Ваня, сегодняшний именинник. У Трутиковых много сыновей: один учился еще в девятом классе, двое в техникумах. Если бы всех избрали в президиум, они бы заняли половину мест. Но и так было приятно, что большая часть семьи приглашена, и притом с полным правом, по выбору присутствующих. Поэтому и аплодировали Трутиковым дольше, чем другим.

Как только Анна Степановна подошла к столу, директор предоставил ей слово для зачтения приказа о выпуске десятиклассников. Бережно держа в руках гладкий лист бумаги, завуч подошла к самому краю стола и начала читать. Голос у нее был ровный, слегка торжественный, как на уроке ботаники, когда она рассказывала о чем-то новом и очень важном в природе и когда тема урока захватывала и волновала ее самую. Высокая, белолицая, с седыми прядями волос, она казалась одной из тех учительниц, которой больше, чем кому бы то ни было, обязаны и сегодняшние выпускники, и участники вечера.

Директор тоже подошел к краю стола, в руках он держал папку с разложенными в определенном порядке аттестатами зрелости. По всем правилам первым нужно было назвать Анне Степановне своего сына: у него и оценки лучшие, и первым он шел по приказу. Но неудобно начинать со своей фамилии, — все равно, как с самой себя. И Анна Степановна начала с Миши Глинского. Миша тоже был отличником (сейчас он сидел в президиуме). Услышав свою фамилию, Миша нерешительно встал, подошел к директору и густо-густо покраснел. Директор протянул было ему первый, лежавший сверху, аттестат, но тут же, опомнившись, сунул обратно в папку и начал поспешно перебирать другие, отыскивая нужные. Миша увидел это и покраснел еще больше.

Анна Степановна терпеливо наблюдала за этой заминкой, потом не выдержала, наклонилась к директору и глазами указала нужный аттестат. Жарский неловко, чуть ли не двумя руками протянул его Мише Глинскому. Раздались аплодисменты. Выпускник взял аттестат, смущенно и растерянно посмотрел на него, опустил вниз сначала в правой руке, потом перехватил в левую, помахал упругим листом, словно высушивая на нем чернила, и дальше уже не знал, что делать с только что полученной драгоценностью, куда ее девать. Целый день он готовил выступление в ответ на вручение аттестата зрелости. С утра написал прямо-таки целый доклад, долго зубрил его, выучил почти наизусть. Думалось — выступление всем понравится, некоторых даже удивит своей искренностью. А пришло время выступить — все мысли вдруг улетучились и слова показались совсем неинтересными: наверное, уже раньше его кто-то сказал обо всем этом, и тот первый был, конечно, умнее и сказал лучше, обстоятельнее. В памяти промелькнула подготовленная речь, но почему-то язык не поворачивался произнести ее. Не вызывали сомнения только самые последние слова, в которых высказывалась благодарность учителям и всему коллективу школы. Об этом Миша и сказал, а усевшись на место в президиуме, старался вспомнить — и не смог: все ли он сказал так, как нужно?

Анна Степановна назвала фамилию своего сына и на мгновение почувствовала себя неловко, подумала, что лучше было вызвать и на этот раз кого-нибудь другого. Обвела глазами класс, — все внимательно слушают, ни у кого на лице нет ни тени удивления или осуждения. Посмотрела на директора — тот уже нашел в папке нужный аттестат и держал его в левой руке. И только после этого Анна Степановна перевела взгляд на сына. Он поднялся из-за стола и, казалось, слишком смело и независимо подходил к директору. «Что значит — мать рядом», — подумала Анна Степановна. Однако, когда Ваня подошел ближе, она заметила, что сын волнуется не меньше Миши Глинского: вон как заметно дрожит аттестат в его руках. Анна Степановна знала, что и Ваня готовил выступление, но теперь подумала — лучше бы он не говорил. Начнет, а потом собьется, стушуется, — стыда не оберешься.

Ваня будто понял желание матери, в нерешительности постоял полминуты, поклонился директору, всем присутствующим и вернулся на место. Сел за стол, положил перед собой аттестат и только хотел хорошенько рассмотреть его, как вдруг заветный документ потянул к себе Николай. Ваня улыбнулся, опустил розовый подбородок на локоть брата.

Прищурив глаза, наклонился к сыновьям и Никита Минович. Трое мужчин из одной семьи долго рассматривали аттестат: Ваня — с веселым любопытством и радостью, Николай — с гордостью за младшего брата, отец — со сдержанной торжественностью.

Тем временем Анна Степановна назвала фамилию следующего выпускника и, пока тот вылезал из-за парты и подходил к столу, тоже смотрела на своих, пытаясь угадать, что думает в эту минуту Никита Минович, как он оценивает успехи сына. Будь сейчас возможность, и сама она подошла бы к этим своим мужчинам, так же, как они, склонилась над аттестатом, разделила бы с ними тихую семейную радость.

Выпускники один за другим получали долгожданные документы. Кто произносил речи, а кто, по примеру первых, молчал. И не в одной только семье Трутиковых был сегодня большой праздник. Каждого выпускника, возвращавшегося с аттестатом, встречали родные счастливые глаза: или отец с матерью сидели тут же, готовые подняться навстречу взволнованному, на редкость возбужденному сыну, дочери, или сестра ждала брата, или брат сестру.

Но были, нечего греха таить, и другие глаза, с другим блеском, с молодыми огоньками. Счастливые эти выпускники! Ведь получение аттестатов узаконивало их настоящую зрелость. Если раньше интимные отношения прикрывались весенним туманчиком, если, стоя у классной доски или географической карты, неудобно было повести взглядом в ту сторону, где сидел или сидела тот или та, — теперь все изменилось. Варя Ладутька с минуты на минуту ожидала вызова, а сама то и дело многозначительно поглядывала на Мишу Глинского. Правда, говорили, что она и раньше не очень робко посматривала на парней, но сегодня Варя смотрела по-особенному, будто нарочно показывала, что имеет на это право.

Анна Степановна прочла фамилию девушки, и та вскочила, откинула назад светло-русые пушистые косы, еще раз своенравно взглянула на Мишу, потом перевела взгляд на отца. Председатель сельсовета в этот момент не смотрел на дочь, — следил за руками директора, достававшего из папки аттестат. Ладутька видел, как долго директор искал в папке аттестат Глинского, а сейчас думал, что он опять замешкается. Однако Варин аттестат в папке был последним, и Жарский, конечно же, сразу нашел его.

К столу президиума Варя подошла бойко, без тени растерянности, точно готовилась по вызову учителя отвечать отлично выученный урок. Подошла, остановилась, тряхнула длинными косами. Директор протянул ей аттестат, девушка не торопясь взяла его, краем глаза глянула на оценки, будто надеясь, что они изменились. И, повернувшись лицом к классу, часто моргая глазами, начала говорить. Речь ее лилась гладко, звонко, — отец только улыбался от удовольствия: не сбилась ни разу, слова не проглотила, — не всякий оратор сказал бы лучше!

— Вот так она и оценки заслуживала, — шепнула молоденькая учительница подружке с часами на руке. — Как начнет сыпать, учитель слушает, слушает и хотя ничего не разберет, а «плохо» не поставит.

— На тройках, верно, выехала? — предположила учительница с часиками и шепнула что-то смешное, отчего обе они беззвучно рассмеялись.

Варя тем временем громко выкрикнула несколько подходящих к случаю лозунгов и под аплодисменты вернулась на место. Когда проходила между партами, учительница с часиками все же успела краем глаза заглянуть в аттестат и, делано удивившись, закрыла лицо руками:

— Мамочки! — со смехом прошептала подруге. — Одни тройки! Так рядышком и стоят.

Подойдя к своим, Варя хотела положить аттестат в портфель, но одна из подружек перехватила ее руку:

— Покажи!

— Да что там смотреть!

Но показать пришлось, и Варя, будто оправдываясь, будто заранее зная мысли подруг, опередила их:

— И то хлеб, девочки! Пойду работать, так на черта мне эти тангенсы и котангенсы!

А минуту спустя, поманив пальцем подруг, она задорно и игриво зашептала:

— На неофициальной части долго не будем, вот и все! Что нам тут со стариками? Немножко посидим и пойдем. У меня там все подготовлено, хоть разок повеселимся. Приглашайте своих кавалеров!

Склонившись над школьным портфелем, Варя немного покопалась в нем, нашла какой-то конспект, вырвала из него наполовину чистый лист и написала: «Миша! Сегодня в десять вечера будь у меня! Все!»

Сложила, сверху написала: «Мише Глинскому» — и передала в президиум.

Прочитав записку, парень покраснел, не зная, куда девать глаза, что делать с руками, которым и на столе было неудобно и под столом неспокойно. В эту минуту он проклинал себя за то, что сидит в президиуме, на глазах у всех.

К счастью для Миши слово взял инспектор районо, и взгляды всех обратились к нему. Учителя, старшеклассники и кое-кто из родителей знали, что инспектор любит поговорить. Многим учителям — виноваты они или не виноваты — достается от него. Он часто бывал в школах, проводил собрания, заседания и очень любил давать авторитетные советы, подчас носившие форму приказов.

Первой же фразой инспектор приковал к себе внимание всех. Фраза была гладкая, рассчитанная на эффект, и брошена в зал с такой легкостью, с такой уверенностью, что все действительно стали ждать чего-то необычного. Вначале так как будто и получалось: хотя инспектор и не хватал звезд с неба, но говорил интересно, факты подавал так, что они действовали на аудиторию и заставляли соответствующим образом реагировать на каждое слово. Учительница с часиками на руках просто глаз с инспектора не сводила: для нее это был очень авторитетный человек, его советы воспринимались ею как закон.

— А знаешь что? — вдруг прошептала подруга. — Я уже слышала эту речь.

— Как это? — не поверила та.

— Очень просто. Слушаю его, а в голове крутится что-то знакомое. Вначале не могла догадаться — что? А теперь вспомнила.

— Ну?

— Была я в одной семилетней школе недели две тому назад, тоже на выпускном вечере. Он и там выступал и, поверишь ли, говорил то же самое, слово в слово!

— Не выдумывай, тебе показалось.

— Не выдумываю и не показалось. Спорить могу!

— Ну и спорь!

— Ну и поспорю!

Учительницы надулись, умолкли, стали смотреть в разные стороны.

А инспектор между тем дошел до вершины своего красноречия: голос его звенел, жесты становились все более энергичными, хотя особой выразительностью и не отличались. В зале стояла тишина. Некоторых интересовало существо речи: как нужно учиться, как нужно учить? Некоторые восхищались ораторством приезжего и рассуждали просто: «У нас в сельсовете так никто не скажет, значит, нужно послушать». Только Илья Ильич Переход почему-то не обращал внимания на докладчика и спокойно поглаживал отвисший подбородок.

После инспектора слово взял председатель сельсовета Кондрат Ладутька. Встал, налил почти полный стакан воды, выпил и тогда приступил к делу.

В зале начали посмеиваться: ох, и говорун! Председатель сельсовета всегда любил впутывать в свои речи какие-нибудь не совсем приличные шутки, а главное — смешил людей своеобразным отношением к слову. В обычном разговоре находились у него и хорошие слова, и меткие пословицы, поговорки. Но стоило выйти на трибуну, и все исчезало. Ладутька старался говорить как можно политичнее, — так, как пишут в газетах. А газету он читал в основном районную. Понравившиеся выражения вставлял куда надо и не надо. Очень любил слово «боевой», заменявшее ему множество самых различных эпитетов: «хороший», «крепкий», «отличный».

Вот и теперь Ладутька начал свое выступление так:

— Товарищи ученики! Сегодня вы получили, можно сказать, действительно боевой и политически важный аттестат вашей зрелости!

Иных газетных слов он не понимал, но уважал их за новизну. Некоторые же раз и навсегда усвоил неправильно и перекручивал на свой манер, переставляя или добавляя в них буквы. В слове «перспектива», например, он всегда вставлял буквы «е» и «к» и говорил «перекспектива», а выражение «в ближайшее время» переделал на «в ближающее время».

Нередко бывало так, что выступления Ладутьки прерывались репликами с мест и поправками, но он никогда не слушал их, зная заранее, что стоит поправиться — и скажешь еще хуже. Не помогали и обидные насмешки дочери, которая иногда доводила отца до бешенства. Пока злился, — понимал, где и как нужно поправиться, а проходила злость, и опять забывал обо всем.

Инспектор, подчеркнуто незаметно, — а поэтому особенно заметно влиявший на ход вечера, — понял, что Ладутька затягивает выступление и подал знак директору. Тот протянул руку к звонку, потом передумал и постучал карандашом по пустому уже графину. Ладутька остановился на полуслове, глянул на круглую лысинку директора и недовольно буркнул:

— Сейчас кончаю.

И все же заканчивать, судя по всему, не собирался. Широкое, слегка вспотевшее лицо его снова приняло воодушевленно-смешливое выражение, еще энергичней стали работать руки, резкими взмахами подчеркивая слово «боевой».

Варя вначале скрепя сердце терпела выступление отца, но после звонка директора, будь на то ее право, совсем лишила бы его слова! Поймав мимолетный взгляд отца, девушка сделала руками кружок, — мол, пора закругляться. Заметив это, отец сразу стал смотреть на тех, кто все еще смеялся, и продолжал в том же духе.

— Вот горе мое! — чуть ли не вслух пожаловалась Варя.

— Чего ты? — спросили сидевшие рядом девушки.

— Да вот, оратор: никак закруглиться не может!

— Не волнуйся: закруглится...

Варя снова нажала на замок своего портфеля, на этот раз нетерпеливо, со злостью вырвала из конспекта кусок бумаги и торопливо написала: «Президиуму. Передайте оратору, чтоб закруглялся».

Директор, получив записку, прочитал ее и, хитровато улыбаясь, положил перед Ладутькой. Тот глянул, узнал руку дочери и заторопился, с горем пополам закончил свою речь.

В зале еще некоторое время улыбались, потом установилась абсолютная тишина: все ждали, кто выступит следующим. В президиуме посматривали на Никиту Миновича. Тот сидел неподвижно, опустив руки на колени.

Сквозь листву тополей в окно прорвалась тонкая полоска заходящего солнца. Она сбоку падала на лицо Никиты Миновича, освещая густые седые брови, глубоко сидящие прищуренные глаза. Трутиков не прятался от солнца, глаза его давно привыкли и к яркому солнцу, и к густой тьме. Не отвернулся он и тогда, когда солнце, попав в просеку, всей своей прощальной силой заглянуло в окно. Прижмурив глаза, Никита Минович смотрел на низкое, уже не жаркое солнце и о чем-то думал. Анна Степановна не раз с ласковым ожиданием посматривала на мужа. Ей хотелось, чтобы он выступил. Его здесь все уважали, а главное — Анне Степановне казалось, будто выпускникам чего-то не хватает, что они не слышали еще сегодня такого слова, которое могло бы запомниться надолго. А Никита Минович мог сказать такое очень нужное слово. Выступал он, как правило, редко и только тогда, когда считал, что нельзя не выступить. Даже на заседаниях правления говорил мало, старался перепоручить это другим, а сам подытоживал и делал окончательные выводы.

— Ты скажешь что-нибудь? — шепнула Анна Степановна.

Минович повернул к ней голову, будто спрашивая, нужно ли это, пробежал глазами по аудитории и, поймав на себе светлые счастливые глаза выпускников, решил, что нужно.

Директор предоставил ему слово. Трутиков встал, подошел к ближайшему краю стола, помолчал немного, собираясь с мыслями, и заговорил медленно, негромко.

— Еще вчера вы были, — он глянул на выпускников и дружески, по-отцовски улыбнулся им, — вчера вы были, если можно так сказать, не совсем взрослыми. Такими же самыми, только не совсем: аттестатов у вас не было. Сегодня их вам вручили. А паспорта у вас уже есть или нет? У моего-то пока нет...

— И у нас нет, — послышались голоса.

— Ну, так это и есть ваши паспорта. Настоящие, советские. Те самые, о которых когда-то Маяковский писал. Помните?

Школьники засмеялись: как не помнить, ведь об этом даже старики знают. Никита Минович тоже засмеялся: конечно же, он был уверен, что школьники назубок знают Маяковского.

— С таким паспортом, — продолжал Трутиков, — любую дорогу можете выбирать, идти по ней смело и уверенно, преград не будет. Трудности — другое дело: трудности могут быть, а преград — нет. Будете идти, будете ехать — все шлагбаумы перед вами поднимутся!

Школьники, а за ними и все в зале, зааплодировали. Сыновья Трутикова переглянулись, тоже захлопали. Только Анна Степановна сидела спокойно, хотя по глазам ее было видно, как радовалась она за своего старика.

Никита Минович, улыбаясь, переждал аплодисменты, положил правую руку на уголок стола и повысил голос:

— Радостно видеть, — продолжал он, — что вы, наши дети, получили аттестаты зрелости именно в нашей школе, построенной нашими руками. Вы выйдете сегодня из этого обсаженного тополями двора счастливыми людьми, хозяевами своей жизни. А ведь мы тоже когда-то, в ваши годы и еще раньше, выходили из этого двора. Правда, не таким он был тогда красивым, и тополя были не такими... Выходили мы отсюда панскими батраками, панскими пастухами, потому что на этом месте было имение пана. Я сам пятнадцать лет на него батрачил. Панщина съела мое детство, съела и молодость мою. Вы все уже со средним образованием, а много ли пожили на свете. По каких-нибудь полтора десятка лет...

— Ой, больше! — крикнула Варя Ладутька.

— Ну, пусть немного больше. А я, считай, почти до тридцаци лет не знал, что такое грамота. Читать кое-как умел, умел буквы сложить, а писать — одну только букву и писал — «Т». И то лишь, когда приходилось где-нибудь расписаться. Сначала ставил крестик: палочку вдоль, палочку поперек. А потом подсказали люди, что можно поперечную палочку поднять немного выше, вот и получится первая буква моей фамилии.

Дальше моя наука не пошла.

Только в гражданскую войну, на фронте, сдал я свой первый экзамен: три раза был ранен, три раза лежал в госпитале. Там сестры милосердия да однополчане и научили меня читать и писать.

Помню, написал я домой первое письмо... — Никита Минович остановился, неуверенно посмотрел на Анну Степановну. Та опустила глаза, смущенно улыбнулась. Трутиков махнул рукой:

— Ладно, об этом расскажу как-нибудь в другой раз...

— Расскажите теперь, Никита Минович, — послышалось сразу несколько голосов. — Интересно послушать!

— Да ничего особенного и не было, — пожал плечами Трутиков, — просто взбрело на ум... Написал, помню, письмо, — дня три я его писал, положил в конверт, заклеил, надписал адрес и бросил в почтовый ящик. Проходит день, два, слышу — спрашивает сестра, проходя по палатам: кто посылал это письмо? Не разобрать — ни кому, ни куда, ни от кого... Почта не приняла!

Посмотрел я — мое письмо. Взял другой конверт, попросил соседа по койке надписать адрес и опять бросил в ящик.

Проходит недели две, может, больше, и приносят мне письмо из моей деревни, отсюда, значит, из Красного Озера, — Никита Минович снова с теплой улыбкой посмотрел на жену. — Вскрываю и вижу: одно письмо — не мое, написано большими буквами, а другое — мое...

— Будет тебе! — запротестовала Анна Степановна. — Кому это интересно!

— Нет, раз начал, — не согласился Никита Минович, — скажу, пусть люди судят, интересно это или нет.

— Рассказывайте, Никита Минович!

— Пишет мне Анна Степановна, — продолжал Трутиков, — тогда она здесь по хатам детей учила, школы еще не было, — пишет, что читала-читала мое письмо, да так ничего и не смогла прочитать. Что это, говорит, за письмо, где одна буква должна обозначать целое слово? Перепиши, говорит, наново, и обязательно слово в слово, чтобы все было ясно. Хочу, говорит, знать, что ты написал. А ты можешь написать лучше, потому что ты уже грамотный! Вот каким образом наша сельская учительница давала мне уроки на расстоянии в тысячу километров.

В классе сдержанно засмеялись.

— Позднее, — продолжал Трутиков, — когда стал командиром взвода и вступил в нашу Коммунистическую партию, я считался уже действительно грамотным по тому времени и, возвратясь домой, начал помогать Анне Степановне организовывать народное просвещение.

Вот как завоевывали мы, люди старшего поколения, свои аттестаты зрелости. Выходит, нам было трудней, чем вам.

Но и на вашем пути, как я уже говорил, могут встретиться трудности. Вы только начинаете жизненный путь, дорожка ваша не короткая и не менее ответственная, чем была наша. И идти по ней вы должны намного лучше нас, своих отцов. Вот чего мы желаем и требуем от вас!

Никита Минович глянул на группу выпускников, что сидели на трех средних партах, дружески кивнул им и медленно возвратился на свое место. Все стали опять аплодировать ему, а сыновья смотрели на отца с гордостью, с искренней благодарностью.

Выступлением Трутикова официальная часть вечера закончилась. В зале сразу стало шумно, вошли члены комиссии, стали приглашать гостей к ужину. Пригласили и Веру с Андреем. Вере, как члену коллектива, надо было присутствовать на вечере, но сесть за стол, значит, не выбраться до ночи. Андрей же почти не отдыхал после дороги, да и настоящего разговора с ним, можно сказать, еще и не было.

— Останемся? — одними глазами спросила Вера мужа.

Андрей ласково посмотрел на нее и отрицательно покачал головой.

Десятиклассники веселой гурьбой направились в тот класс, где были накрыты столы. Только Варя Ладутька отстала от них, делая вид, будто что-то потеряла под партой. На самом же деле она ожидала Мишу Глинского, почему-то задержавшегося в президиуме.

Андрей с Верой вышли в школьный сад, сливавшийся немного дальше, над рекой, с колхозным. Смеркалось. И в саду, и на реке стояла удивительная тишина, словно все вокруг, накрытое голубым вечерним шатром, замерло, застыло. Неожиданно за рекой послышался выстрел, и, вспугнутые им, в березовой роще и в саду зашевелились птицы, недавно было притихшие на ночь. Вороны дружно взнялись над рощей, покружились, обиженно каркая, и опять опустились на деревья. Дымок от выстрела расстелился по траве густо-голубой скатертью да так и застыл в безветрии. Вдоль реки со свистом пролетела запоздавшая утка, и хотя ее не было видно за камышами, свист крыльев слышался долго.

Андрей и Вера пошли через сад к реке. Вот и тропинка по которой они бродили когда-то... Как изменилась она, как не похожа на ту, какой была поздней осенью! И не только потому, что пора теперь другая. Андрею казалось, что и яблони стали чуть ли не в два раза больше, и кроны их гуще, — глазом не пронижешь, и кусты появились по обе стороны тропинки. Кусты, правда, могли вырасти, да и деревья тоже, но главное, — это роскошная зеленая листва на них, в самой силе, сочная, свежая-свежая, ни одного жухлого листка не было на земле.

Вера положила на плечи мужа теплые ласковые руки, порывисто прижалась к нему и почувствовала себя счастливой, как никогда раньше. Все в этот миг отошло, развеялось: острая боль расставания, дни одиночества, бесконечных мечтаний, долгого ожидания встречи. Казалось, ради такой минуты можно было пережить и большее. Тяжелое, выстраданное — все забудется, а такие мгновения останутся в памяти на всю жизнь.

— Как тут хорошо! — гладя волосы жены, тихо сказал Андрей. — Хочется обнять все это, приголубить, слиться воедино с этой красотой.

— Ты, может быть, не хотел идти на вечер? — спросила Вера. — Из-за меня пошел?

— Нет, почему же. Я никогда не бывал на таких вечерах. А там много интересного... С людьми познакомился. Смотри ты — Трутиков! Я не знал, что он такой крепкий человек. Слушал его и удивлялся... Видишь, какой тополь? Вот!

Андрей подошел к молодому тополю, погладил рукой ствол, слегка встряхнул. Несколько мелких капелек росы скатилось ему на лицо, Вере на волосы.

— По-моему, его тогда не было? — нежно глянув на Веру, спросил он.

Вера знала, о каком «тогда», о каких минутах говорит муж.

— Не было, — подтвердила она, — это мы с детьми посадили после твоего ухода в армию. Вдоль реки теперь много таких...

Им не хотелось уходить от деревца, такое оно привлекательное, молодое, такой тихий и ласковый вид у него в этот летний вечер. Тонкий и стройный тополек будто на глазах поднимался выше и выше, жадно тянулся к небу. Блеснула звездочка в темно-синей голубизне и остановилась как раз над густой кроной дерева. Казалось, листва по краям немножко посветлела.

Несколько шагов прошли молча, потом Андрей начал тихо, задумчиво рассказывать:

— Когда мы стояли в Староконстантинове, там тоже была небольшая тополиная аллейка. С год назад, а то и больше, одним словом, задолго до нашего приезда протянули над молодыми тополями электрические провода. Со временем деревья разрослись, сплелись над аллеей кронами, и провода спрятались в листве. Вечером, когда зажигался свет, листья становились необыкновенно красивыми, а какие удивительные тени падали от них на исхоженную, утрамбованную армейскими сапогами дорожку! Днем там не очень было красиво: аллея совсем небольшая. Зато вечером казалось, что ничего более прекрасного нет на свете. Тянуло погулять там, посмотреть на искрящуюся листву, послушать ее чуть слышный шепоток.

Как только выпадала свободная минута, я всегда шел на эту аллейку... Иной раз потихоньку ходил, любуясь свежеблестящей полосой в листве, иной раз стоял под молодым тополем и слушал этот едва уловимый его шелест. И всегда мне казалось, что я или с тобой в Минске, на вишневой улице, или мы вместе вот здесь, в этом саду, на этой аллее...

Вера крепче прижалась к плечу мужа. Пышные темно-каштановые волосы ее мягкими завитками спадали на гимнастерку Андрея.

Сокольный продолжал:

— Мало мы прожили здесь, а все здешнее глубоко запало мне в душу... Сколько лесов, сколько пущ видел во время военных походов, а все они почему-то напоминали наш сад, нашу рощу за рекой. Сколько видел рек — всегда казалось, что это наша река. Раньше я не любил воды: не жил при реке, плавать не умею. А теперь, как увижу такое же тихое, прозрачное течение, как тут, у нас, так и отойти не могу. Хочется присесть на берегу, послушать воркование воды, зачерпнуть ладонями свежей, холодноватой и напиться... Что-то близкое сердцу, родное вызывает у меня теперь всякая река с зелеными берегами и с чистой проточной водой.

— А я люблю вон там сидеть, — вздохнула Вера и указала на берег, где на фоне темно-синего неба виднелись силуэты двух ветвистых деревьев.

— Между теми вербами? — спросил Андрей, ласково привлекая жену к себе.

— Ты помнишь их?

— А как же...

И Андрею вспомнилось, как после приезда в школу они часто сидели здесь тихими сентябрьскими вечерами. Между двумя старыми вербами когда-то росла еще одна, но ее спилили. Гладкий широкий пень, видимо, служил скамейкой влюбленным, а когда начал подгнивать, чьи-то догадливые руки положили на него доску и укрепили между вербами. Выше была прибита перекладинка. Бывало, не раз сидели они на этой не совсем обычной скамье и говорили о самых близких сердцу вещах. Вот и вздохнула сейчас Вера, вспомнив об этом.

Подошли к вербам. Скамья между стволами была та же. В ночной тени листвы показалось, что и цвет ее не изменился. Та же перекладина — спинка прибита к деревьям. Вербы росли, отклонясь друг от друга, а перекладина как бы соединяла их в неразлучную пару.

Когда сели на скамью, Андрей ощутил знакомый запах вербы, увидел тот же знакомый блеск воды, по-прежнему молодое и красивое лицо жены, и вдруг показалось ему, что не около двух лет не был он здесь, а, может, неделю, две — не больше. И перед глазами снова поплыли дни военной службы. Сколько пережито, сколько всяких впечатлений и событий отложилось в памяти. Нет, этого в две недели не уложишь, не перескажешь и за месяц...

Положив руку на перекладину и радостно заглядывая в глаза жены, Андрей снова начал вспоминать:

— Прошлым летом мы около месяца стояли под Белой Церковью. Невдалеке был полустанок. Идет, бывало, поезд, а меня так и подмывает выскочить навстречу, посмотреть, не приехал ли кто. Поезд приходил ежедневно, под вечер, и каждый раз у меня возникало такое желание. Чем дальше, тем оно становилось сильнее. Представлялось, что не сегодня-завтра, а все же должна ты приехать этим поездом. И не писала ты мне ничего, и я ни словом не обмолвился в письмах, потому что знал, нельзя тебе приехать, однако ждал. Проходили дни, постепенно это стало моей радостной необходимостью, и я начинал ожидать поезда уже с самого утра. Ожидал, как чего-то особенного, бесконечно желанного. Приближался вечер, я старался на минутку освободиться, чтобы сбегать на полустанок, и так — каждый день. Прибывал поезд, я с волнением стоял на перроне, жадно всматривался в каждого, выходящего из вагона. Незнакомые люди на мгновение впивались в меня глазами, потому что и я смотрел на них...

Помню, один раз опоздал к поезду: выбежал из городка, а пассажиры уже вышли из вагонов. Смотрю — недалеко стоит девушка. Чемоданчик в одной руке, плащ — в другой. Посматривает в разные стороны, наверное, не знает куда идти. Увидела она, что летит к ней какой-то военный, и — навстречу. Я бегу, а она ко мне, на бегу волосы поправляет. Вижу — твои волосы, твоя походка, даже рост твой! Приблизился, и боязно голову поднять: вдруг не ты?

Подбежали, глянули друг другу в глаза. У меня внутри все похолодело, а она стоит и смущенно улыбается:

— Не скажете, как пройти в такую-то часть?

Оказалось, она даже не в наш городок приехала...

Из-за реки, из-за густого ивняка набежала на вербы короткая волна ветра, перелетела в сад, поиграла с листвой и исчезла где-то за деревней. Снова стало так тихо, что, казалось, произнеси вслух слово, — в соседней деревне услышат.

Плеснула в реке рыба. Днем на этот плеск никто не обратил бы внимания, а теперь и он мог прервать разговор, даже испугать. Вера и Андрей взглянули на реку, ожидая увидеть что-то большое, может быть, сома или пудовую щуку, но круги по освещенной луной воде пошли совсем небольшие. Так иной раз ночью в лесу треск сухой веточки может показаться пистолетным выстрелом.

Кто-то весело заговорил возле школы, потом разговор послышался и в деревне. Видимо, молодежь, вернувшись с поля и поужинав, вышла на улицу. Чей-то звонкий грудной голос завел «И кто его знает». Дружный и слаженный хор подхватил песню, понес по улице.

Андрей прислушался, в глазах его загорелись живые огоньки.

— Как хорошо! — с искренним восхищением сказал он. — Сколько раз слушал эту песню, а все мало, хочется слушать и слушать. Ее начали петь, помнишь, когда я только собирался в армию. Запала она мне в душу, так и увез с собою. Долго ехал, а песня эта все звучала в ушах. На новом месте с месяц не слыхал ее, а потом, помню, сменился как-то с ночного поста, лег спать, и вдруг на улице, из рупора — песня! Проснулся я сразу, вслушался, и так тепло стало на душе, так грустно... Всплыло в памяти все домашнее, казалось, будто приблизилось ко мне, стало рядом, вроде никуда я и не уезжал, а живу в родных местах...

— Ты, бывало, и сам пел ее, — сказала Вера. — Помнишь?

— Помню, — кивнул Андрей. — И теперь люблю. Вот и наш Игнат Прокофьевич... Есть у нас там еще один, тоже бывший учитель, некто Донской. Родом из Саратова. Соберемся, бывало, и запоем... Или на дежурстве встретимся, или так где-нибудь. Игнат Прокофьевич берет высоко-высоко, под девичий голос. Закинет голову, прищурит глаза да как затянет! Только голос дрожит, переливается. А Донской баском подпевает. Уставится глазами в одну точку, надует губы и ведет спокойно, размеренно, будто о чем-то думает:

«В каждой строчке только точки...»

Иной раз Игнат Прокофьевич достанет из кармана увесистое письмо жены. И хочется ему прочесть, — рад, что Евдокия пишет горячие и длинные письма, — и стесняется нас с Донским, потому что наши жены, хотя и моложе, а пишут короче и сдержаннее... Повертит конверт в руках — и опять в карман. Вздохнет, покачает головой и все же не вытерпит, перескажет содержание. Потом, улучив минутку, исчезает. А мы знаем: пошел наш Игнат отвечать жене на письмо и, если дела не помешают, два часа будет писать, напакует конверт не меньше, чем четырьмя листами, исписанными с обеих сторон. Если не может ответить сегодня, допишет завтра. Пройдет два-три дня, ну, самое большее неделя, он опять получает письмо и садится за ответ. Хлопцы даже шутят, что ему в армии больше мороки с женой, чем дома...

— Смотри — звездочка! — вскрикнула Вера, указывая рукой на близкий темно-голубой небосвод. Звезда наискосок полоснула мягкую негустую тьму, отразилась в реке и исчезла...

— От наших институтских никаких вестей не было? — спросил Сокольный.

— Аня и Ольга пишут, — ответила Вера. — Недавно письма от них получила. Ольга замужем, муж у нее военный. Сама учительствует где-то в военном городке. А у Ани уже двое деток-близнецов. Живет хорошо.

Возле школы разговор стал громче. Видно, многие уже встали из-за столов. Девичьи песни на улице тоже плыли по направлению к школе. Заиграла гармонь на школьном дворе, и девушки сразу защебетали, заойкали, наверное, со всех ног бросились к школе.

— Посмотрим, как танцуют? — предложил Андрей.

— Посмотрим.

— А может, и мы осмелимся?

Вера взглянула на мужа с грустной улыбкой, помолчала, не зная, что ответить. Она бы не прочь потанцевать, как прежде: когда-то очень любила танцы, редкую вечеринку пропускала. И в студенческие годы так было и позже. А призвали мужа в армию, и все переменилось: музыка, песни нагоняли только грусть.

Они вышли на ту же тропинку, медленно направились к школе. Две тени бесшумно промелькнули впереди и исчезли в кустах.

— Кто это? — без особого любопытства спросил Андрей.

— Я не узнала, — неуверенно ответила Вера.

Андрей почувствовал только, как дрогнула ее рука.

— Что ты? — удивился он.

— Так, просто, ветерком потянуло...

И пока не дошли до школы, Вера не смогла больше вымолвить ни слова. Что-то незнакомое, обидное, не то боль, не то испуг сжало ей сердце: узнала она, кто пересек им дорогу, да только сказать об этом Андрею не могла. Узнала и Евдокию, узнала и Кондрата Ладутьку...

До слез стало тяжело смотреть Андрею в глаза.

IX

Сокольный подставил вотру голову с успевшими уже отрасти и чуть заметно потемнеть волосами. Он придерживал рукой Веру и жадно всматривался во все, что открывалось по сторонам дороги: в высокую, колосистую, уже налившуюся рожь, в яровые посевы, стоящие местами зеленой стеной, в перелески, шумящие молодыми дубками и веселыми березками. Смотрел на все это Андрей, покачивался, иной раз подскакивал, если машина на быстром ходу перелетала мостик, переброшенный через осушительную канаву. Сидеть на старом скате было твердо, сзади мешали пустые железные бочки, то и дело с грохотом перекатывавшиеся с места на место. Однако все это не раздражало ни Андрея, ни Веру. Наоборот, им было жаль, что путь их так короток, что до станции недалеко. Оба радовались за людей, своих земляков, хозяев отличного урожая, этих шумливых перелесков, добротных домов, часто встречающихся в придорожных деревнях. Вспомнилось Красное Озеро, откуда они лишь недавно выехали. Проводить Сокольных пришли Никита Минович Трутиков, один из хозяев и создателей вот этих зеленых просторов, и Анна Степановна, и Жарский, и почти все учителя. Пока садились на машину, устраивались, много было веселого, дружеского говора, шутливых советов, намеков, пожатий рук и объятий. Андрея растрогала эта искренность во взаимоотношениях, хорошее чувство людской дружбы. Он понимал, что далеко не все это относится к нему одному, и с особенной теплотой посматривал на Веру: значит, она здесь нужный человек, любят ее в коллективе и уважают...

...На небольшом лесном полустанке гостей встретил Верин отец, Устин Маркович, потомственный стеклодув, пожилой, слегка сутулый, но, как видно, веселый и жизнерадостный человек. С ним пришли две Верины сестры, — одна еще школьница, вторая — работница стеклозавода, и брат Сашка, самый меньший и, понятно, самый любимый человек в семье. Отец узнал зятя по фотографиям, пригладил усы и первым подошел к нему. Потом обнял дочь за голову и привлек к себе. Поздоровавшись со всеми, Андрей оглянулся было на вещи, привезенные с собой, — хотел что-нибудь взять в руки, но там уже ничего не было: каждый взял по узлу, по чемодану, и даже Саша нагрузился. Хотел было Сашу освободить от ноши, но тот так обидчиво заморгал глазами, что Андрей отказался от своего намерения.

Шли лесом, до заводского поселка было около трех километров. Протоптанная тропинка то раздваивалась, обминая пень, камень, ложбинку, то петляла, а то тянулась ровно, как по шпуру. Саша с небольшим узелком в руке шагал впереди, время от времени оглядываясь на гостей. Если те отставали, мальчик сворачивал в сторону, шнырял между можжевеловыми и ольховыми кустами, отыскивая землянику. В одном месте, в папоротнике, он увидал множество ягод. Прикрывшись зелеными листочками, они привлекательно краснели, маня к себе, — ой, как их тут много! Саша положил узелок на землю, стал на колени и осторожно, боясь раздавить, начал собирать крупные ягоды. Набрал одну горстку, другую, наконец снял кепку и стал собирать в нее.

— Сашка-а! — позвала одна из сестер, не видя мальчика впереди. Звучное эхо прокатилось по высокому сосновому бору, и, будто продолжая его, Саша откликнулся:

— А-у!

— Не отстава-ай!

Саша вскоре догнал их, подбежал к Андрею и протянул ему чуть ли не полную кепку ягод.

Андрей даже остановился, прислонил свою палку к сосне, взял кепку в обе руки:

— Земляника! Вот спасибо тебе, Сашок! Где же ты столько насобирал?

— У нас здесь много ягод, — с гордостью посматривая на сына, сказал Устин Маркович. — Всякие есть: и земляника, и черника, а попозже и малина будет. Дожди пройдут — грибы возами вози...

— А где твой узелок, Сашка? — спросила младшая сестра Валя, почти подросток, и карие чистые глаза ее, очень похожие на Верины, испуганно забегали по сторонам. — Где же узелок?

Мальчик растерянно заморгал глазами и со всех ног бросился туда, где только что собирал ягоды. Со смехом и криками за ним побежали сестры, а с ними и Вера. На тропинке остались Андрей и его тесть. Прислонившись к толстой, снизу шероховатой сосне, они шутливо посмеивались над случившимся и медленно, смакуя, ели землянику.

Узелок, конечно, легко нашелся, но хорошее настроение Саши как рукой сняло. Он хмуро плелся сзади, с обидой посматривал на узелок и не решался больше сворачивать с тропинки.

— Возьми, Саша, кепку, — дружески обратился к нему Андрей, — и не журись. Никуда узелок не делся, да если б и пропал, беда не велика.

Андрей угостил земляникой Веру и своячениц, а несколько ягодок все еще держал на ладони, с наслаждением вдыхая их аромат. И этот аромат, и протяжный ласковый шум леса вызвали в памяти картинки далекого детства. Когда-то и сам он так же, как сегодня Сашка, бегал по лесу, собирал ягоды, грибы... Роса омывала босые ноги, быстро залечивая проколы, ссадины, крапивные и комариные укусы. Родители тогда еще были молоды. Отец ходил косить сено за двадцать километров от дома. Отправлялся на рассвете, к позднему завтраку был на месте, целый день работал там, а вечером — опять домой. Приносил кусок недоеденного хлеба с сосновыми иглами — подарок от лисицы, и обязательно целый веник черники. Да, именно веник: не было времени собирать ягоды, так он рвал их с кустиками, — надо же порадовать детей! Андрей с меньшими ребятишками объедали с кустиков вначале спелые ягоды, а потом и зеленые, — до чего же вкусно!

Теперь отца нет, болел он тяжело и умер, а мать и младший брат живут в деревне, в отцовском доме.

Андрей вызвал брата сюда, к тестю, телеграммой. Побудет несколько дней, а потом, когда немного заживет нога, они вместе поедут домой, к матери, где Андрей и проведет весь отпуск...

В просветах между деревьями показались деревянные строения заводского поселка.

— Вот и наше жилье, — сказал Устин Маркович. — Настоящая деревня, зря и поселком называется. И места у нас глухие, — ладно хоть завод рядом. Зато река хороша и лес. У меня лодка есть, сам делаю, а вот ружья нет. А надо бы ружье нажить: зимой здесь зайцев бей прямо с порога...

Поселок действительно с трех сторон был окружен лесом. Только там, где протекала река, вначале виднелись песчаные холмы, а дальше шли поля и кустарники. Рядом с поселком, по эту сторону реки, вблизи от песчаных холмов, находился стеклозавод, из трубы которого валили темно-сизые клубы дыма.

На улице гостей встречала мать Веры, Полина Михайловна, миловидная женщина. Поздоровавшись с дочерью и зятем, она хотела помочь кому-нибудь, но зная, что никто из взрослых не уступит, обратилась к Саше:

— Дай мне, сынок. Ты, небось, и так устал.

Мальчик живо перебросил узел из одной руки в другую и отошел от матери.

— Ну, неси, неси...

В чистой половине дома был добела вымыт и выскоблен пол, из кухни доносился запах жареного и печеного. Вскоре начали собираться родственники и соседи. Устин Маркович знакомил их с Андреем и почти каждому говорил:

— Мой зять. К нам в гости приехал. Из армии.

За столом старик разошелся, стал уверять, что не дольше, чем через год — два выдаст всех дочерей замуж и обязательно за командиров или учителей. Зятья у него будут такие, каких ни у кого еще не было! Попробовал затянуть старинную, не то свадебную, не то жнивную песню, да не вышло, сорвался голос: очень уж много разных стеклянных вещей пришлось ему выдуть на своем веку, ушло на это немало сил, ушел и голос. Вдруг Устин Маркович признался, что никогда в жизни не хотелось ему так потанцевать, как сегодня! К сожалению, не нашлось никакой музыки, да и мать шепнула, что приближается время гудка на вторую смену...

Шел Маркович на завод, излишке старательно присматриваясь, куда ступить. Шел и, если встречал кого по дороге, на заводском дворе и на самом заводе, каждого останавливал и сообщал:

— Ко мне сегодня, слышь, зять приехал. Из армии!

На следующий день, как только спала роса, гости и вся молодежь семьи, кроме Саши, отправились в лес на прогулку. Саша собрался с отцом на рыбу. Было воскресенье, почти весь поселок высыпал на солнышко: кто в лес, кто на речку, а кто и за реку. Андреи шел потихоньку: нога хотя и поправлялась после операции, но все еще давала себя знать, особенно после вчерашнего перехода с полустанка.

По дороге попадалось много ягод, руки сами тянулись к ним, но Андрею тяжело было нагибаться. Концом палки отстранив листочки земляники, он с минуту любовался пригнутым книзу стебельком со спелыми, чуть не прозрачными ягодами и шел дальше. Зато девчата, как дети, бегали наперегонки, прятались в кустах, пели, смеялись, а тем временем собирали то черные, то красные ягоды, и каждая спешила угостить Андрея.

— Обкормите меня, — шутил Сокольный, ссыпая дары в бумажный кулек. Пока отыскали подходящее место для отдыха, у него собралось немало ягод. Расположились на мураве под толстой разлапистой сосною, где были и солнце, и тенек. Кто хотел, мог загорать, а кто, по желанию, лежать в теньке. На небе ни облачка, но девушки прикинули, что и в случае дождя под такой сосной не промокнешь.

Андрей расстелил газету и высыпал на нее все свои ягоды.

Земляника, рдея, искрилась на солнце, черника, пока не высохла, блестела, как лакированная.

— Теперь угощайтесь, — сказал он. — Выйдет запас, опять пополним.

— Давайте установим очередь, — предложила Валя.

— Есть ягоды или собирать?

— Собирать! — засмеялась девушка, слегка смутившись. — Есть будем вместе, а собирать по очереди.

— Я первая собирать! — вызвалась Вера.

— Нет, — возразила Валя, — давайте так: сначала я, потом Галя, потом ты, а потом... — и она опять смутилась и покраснела.

— Значит, я уже самый последний? — шутя запротестовал Андрей. — Тогда для меня и ягод поблизости не останется.

— Я вместо вас наберу, — пообещала Валя. — Я далеко могу сбегать.

— Поживем тут с недельку, — весело сказал Сокольный, — и я совсем поправлюсь. Мы еще побегаем!

Подошли две чужие девочки: одна лет тринадцати, вторая почти вдвое младше. Старшая, как показалось Андрею, на кого-то похожа, а на кого — не вспомнить.

— Сестры Ани Бубенко, — шепнула Вера, и все стало ясно. — Подросли вы. — Вера ласково посмотрела на девочек. — Прямо не узнать. Садитесь с нами.

— А мы по очереди будем ягоды собирать! — сообщила Валя. — Включить вас в очередь?

Старшая нерешительно улыбнулась, а младшая никак не реагировала на предложение Вали. Она сидела, слегка насупившись, и исподлобья рассматривала незнакомого военного.

— Аня приедет? — спросила Вера у старшей.

— Писала, что приедет, — ответила девочка. — Ждем телеграммы.

— А у нее уже два мальчика есть, — вдруг выпалила младшая, — один — Толя, другой — Владик.

— Ну, хорошо, — старшей девочке, видно, стало неудобно за болтливость сестры, и она протянула руку к ее плечу, словно предупреждая, чтобы та еще чего не сболтнула. Но девочка, наверное, не собиралась больше говорить. После замечания сестры она надулась, как пузырь, пухлые щеки стали еще толще, а губы сложились в плаксивую гримаску.

— Идем собирать ягоды! — вскочила Валя и взяла младшую девочку за руку. Та лениво поднялась, и они побежали: Валя — быстро, весело, а малышка тяжело и неохотно.

Незаметно шло время. Все по очереди отправлялись по ягоды, а с ними приносили то букетик лесных цветов, то молоденький боровичок, то ярко-зеленую дерезу. Место под сосною вскоре приобрело обжитый вид. Андрей даже подумал, не осесть ли тут на продолжительное время, не построить ли шалашик на случай непогоды.

Когда-то, еще в студенческие годы, он вот так же проводил свои летние каникулы: смастерил шалаш в загородном лесу и почти каждый день ездил туда, — купался, загорал, а в пасмурные дни читал. Случалось, и ночевал в шалаше. Отдохнул не хуже, чем на курорте...

Откуда-то издалека донесся мальчишеский голос. Все прислушались.

— Это Сашка! — уверенно сказала Валя, обрадовавшись, что первая узнала брата. — Меня зовет.

Как птичка, вспорхнула она и помчалась на голос, а немного спустя вернулась вместе с Сашей. Оба задыхались от быстрого бега. Саша от волнения часто моргал глазами. Вера сразу заметила это.

— Что ты, Сашка? Что случилось?

Мальчик заморгал еще чаще, казалось, вот-вот заплачет.

— Садись и рассказывай, — дружески похлопал его по плечу Андрей.

Саша послушно сел рядом с ним, доверчиво поднял на Сокольного растерянный, но полный надежды взгляд, и выпалил:

— Тетка Марья сказала, что — война!

Валя, как подкошенная, упала на колени и на руки, встревоженно уставилась на Сашу:

— Что-о?..

— Мы с таткам пришли с рыбалки, — продолжал мальчик, часто глотая слюну и все еще обращаясь только к Андрею, — вошли в хату, а на улицу выбежала тетка Марья Бубенко и давай голосить. Мы тоже бегом на улицу, подумали, может, — пожар, а тетка Марья и сказала, что война. Тогда тата велел мне бежать за вами...

Андрею вдруг стало больно смотреть на свежие ароматные ягоды, горкой насыпанные на газете, на лесные цветы, на венки из дерезы, лежащие рядом, на только что приготовленную Верой еду: все это сразу утратило свою прелесть. Зашумела сосна над головой, и шум ее показался не ласковым, как минуту назад, а зловеще-суровым.

Андрей заставил себя спокойно взглянуть на Веру и ее сестер... У каждой из них по-своему выражались не то удивление, не то испуг: у Вали глаза стали круглыми, странно блестящими, Галя сразу посерела, сжалась, девочки Бубенко притихли, прильнули друг к дружке. Только Вера молча и торопливо собирала все в узелок.

— Подожди! — решительно сказал ей Сокольный. И, обращаясь к Саше, добавил: — Все, что сказала тетка Марья, — неправда. Этого, Саша, не может быть, понимаешь? Вранье! Давайте лучше перекусим, а тогда видно будет.

И только сказал так, как все окружающее опять приобрело в его глазах будто бы прежний вид.

Вера послушно разложила еду, подвинула поближе газету с ягодами.

— Бери! — сказал Андрей Саше. — Вчера ты меня угощал, а сегодня — я, только чужими.

— Почему чужими? — еще не совсем уверенно улыбнулся мальчик.

— Потому что, видишь ли, не я собирал их, а Валя, Галя и... Как тебя зовут, девочка?

— Лала, — ответила младшая Бубенко и недовольно опустила глазенки, слегка заплывшие от полноты щек.

— Лара? — переспросил Андрей.

Девочка кивнула.

— Ну так вот, Лара тоже бегала за ягодами, а я, брат, с места не сдвинулся. Это ничего, ты ешь землянику, ешь! Лара, дадим Саше немного ягод?

Девочка снова кивнула.

Все старались шутить, смеяться, пробовали «налечь» на бутерброды, но смех звучал натянуто, а еда оставалась почти нетронутой.

Только Саша и Лара пригоршнями отправляли ягоды в рот.

Вскоре Вера опять начала связывать все в узелок, и Андрей не мешал ей на этот раз. Он медленно застегнул воротник гимнастерки, вытащил из кустов свою палку и резко поднялся на ноги. Будто по сигналу, стали собираться и остальные. Вера вдруг поймала себя на том, что уж очень крепко связывает она свой сверточек, будто идти ей с ним куда-то далеко-далеко, не день и не два. Саша по-хозяйски ссыпал оставшиеся ягоды в газету и взял с собой. Лара недобрым глазом посмотрела на него, но ничего не сказала.

Как только подошли к поселку, девушки с Верой заспешили домой, а Андрей и Саша остановились возле столба с репродуктором наверху. Репродуктор установлен тут недавно, и хотя у каждого есть дома радио, люди ее прочь послушать какую-нибудь передачу походя, по дороге на работу или с работы. А сейчас здесь собрались мужчины, женщины и даже дети. Все слушали молча, с суровым вниманием, словно боялись пропустить хоть одно слово диктора. Замер, весь превратился в слух и Андрей.

Передавали выступление Молотова.

Казалось, прямо над рупором стояло ясное июньское солнце. На него все чаще и чаще набегали небольшие облачка. Рваные тени от них ползали по земле, но солнце не становилось от этого менее ярким и теплым. Саша, задрав голову, смотрел на репродуктор, и солнышко светило ему прямо в глаза. Мальчик жмурился, но глаз не опускал. Чтобы понять, о чем говорят, он старался не шевелиться, боялся даже моргнуть. Когда же трансляция кончилась, Саша посмотрел на Андрея и вдруг заморгал часто-часто.

Домой шли молча. Недалеко от дома Андрей сказал:

— Тетка Марья, выходит, правду говорила. Но ты, Саша, не бойся: к нам война не дойдет.

— Я не боюсь, — решительно заверил мальчик. — А что там теперь, на войне? А?

— Там, брат, фашистские танки, — объяснял Андрей, — лезут на нашу границу, а наша артиллерия бьет по ним. Далеко они не пройдут, не бойся!

В хату идти не хотелось: что скажешь, что посоветуешь, чем поможешь? У Андрея туманилось в голове. Он знал одно: нужно немедленно, не откладывая, ехать в военкомат! А сам всего душой верил собственным словам, сказанным только что Сашке.

С тяжелым, тревожным чувством открыл Сокольный дверь в сени, прислушался. Ожидал услышать плач, быть может, нарекания, жалобы. Но в избе было тихо, только кот увивался возле кого-то, мяуканьем выманивая подачку. Не заметил Андрей особенных перемен и войдя: все занимались своими делами, разговаривали спокойно. Устин Маркович, сидя на лавке, кухонным ножом не спеша чистил рыбу, недавно принесенную с речки. Возле него и увивался кот.

— Что, хорош был клев? — спросил Андрей.

— Чтобы сказать очень, так нет, — охотно ответил Маркович, — однако ежели с полдня посидеть, так... Не всякий, правда, высидит. Вот этот рыболов, — показал он на Сашку, — только мешал: все жалел, что не пошел с вами в лес. И меня сбил. Я, наверное, еще посидел бы.

— На одну сковородку хватит, — заметила мать.

— И в две не вместишь, — подмигнул старик зятю.

Андрей понял: родные, как и сам он, не хотят говорить о вторжении фашистов, не хотят верить в то, что уже свершилось. Эта война для стариков — не первая: пережили империалистическую, пережили и гражданскую. Не сгладило все это ощущения недоброго, но приучило к стойкости, к умению более или менее спокойно смотреть на любой поворот судьбы.

— Мне в военкомат нужно сходить, — сказал Андрей, присаживаясь рядом с тестем. — Думал взяться на учет завтра или послезавтра, а раз такое дело...

— Завтра утром можно, — перебил старик. — Наши поедут, и вы с ними.

— Думаете, поедут?

— А как же! Которые сами, кого призовут...

— А я считаю, большой мобилизации не будет, — сказал Андрей. — Достаточно и тех сил, какие сейчас есть.

— Кто ж его знает, — уклонился старик от прямого ответа. — Лишний запас штыков делу не повредит.

Вера нерешительно подошла к мужчинам:

— Может быть, мне съездить в Красное Озеро? — вполголоса спросила она. — Забрать оттуда все?..

— Зачем ехать? — удивился Андрей. — Кончатся каникулы, тогда и поедем.

На следующий день, рано утром, приехал брат Андрея, Костя. Он выехал из дому еще позавчера, о вторжении фашистских полчищ узнал сразу на первой станции, но решил все же проведать Андрея. Братья крепко дружили с детства. Последние два года не встречались, но часто писали друг другу. В первый год службы Андрея Костя доучивался в Минском университете, а во второй — уже учительствовал в средней школе. В письмах к брату он всегда затрагивал какую-нибудь важную для себя жизненную проблему и просил Андрея высказать свое мнение о ней. Андрей отвечал, как мог, как позволяли обстоятельства службы, но и у него письма часто получались длинными, похожими на рефераты. Такая переписка увеличивала глубокое взаимное уважение, укрепляла дружбу.

Не удивительно, что обоим очень хотелось повидаться. К тому же Андрей приехал после тяжелой операции; как он выглядел, как себя чувствовал — это было очень важно и для брата, и для старушки-матери, — она всегда волновалась и переживала за Андрея.

Костя пришел с полустанка усталый и заметно взволнованный. Целую ночь он не спал, давно ничего не ел, — кусок застревал в горле. С полустанка тоже не сразу нашел дорогу в поселок, где никогда не бывал. Чтобы поднять настроение брата и придать встрече больше тепла, Андрей сходил в магазин. Водку уже не продавали, и пришлось взять разливного вина, на которое еще не было запрета. Вино — горьковато-кислое, будто с полынью, но, вероятно, последнее, и его особенно охотно пили сейчас стеклодувы.

Взял этой кислятины и Андрей.

Сели за стол. Устин Маркович сразу опрокинул полстакана и, поморщившись, покачал головой:

— Помои! Пускай его черти пьют!

Он торопливо вылез из-за стола, попросил гостей подождать и исчез за дверью. Вернувшись, поставил поллитровку на стол:

— Война войною, — сказал старик, — а выпить нужно.

В полдень братья отправились в лес. Здесь было по-прежнему красиво, тихо, уютно, а спелой земляники, кажется, еще больше, чем вчера: никто ведь сегодня не собирал ее. Шли узкой лесной просекой. Андрей — статный, подтянутый, ничего, что с палкой в руках; Костя — не такой рослый, но более подвижный, с неразлучной папиросой во рту и постоянной привычкой часто приглаживать рукой темно-русые волосы. Братья только начинали разговаривать, как вдруг на перекрестке просеки с дорогой появлялись грузовики, набитые людьми и узлами.

— В военкомат едут, — отмечал кто-нибудь из них, и разговор прерывался. Запах перегоревшего бензина щекотал ноздри. Снова начинали говорить, и снова что-то мешало.

Так в молчании и дошли до того места, где были вчера всей компанией. Трава здесь была еще примята. Забытый букетик цветов лежал недалеко от сосны. Цветы завяли, страдальчески сморщились. Андрей поднял их, понюхал, — запах цветов оказался резким и почему-то напомнил бензиновый перегар.

— Здесь вчера нас застала война, — сказал Андрей, стараясь казаться спокойным. — Присядем.

Костя сел на траву, скрестив ноги, и опять закурил. Дым от папиросы поднимался вверх, сливаясь с туманно-зелеными сосновыми иглами. Андрей задумчиво смотрел на знакомые, казалось, навсегда запомнившиеся места. Вот тут сидела Вера, тут Валя с маленькой пухлощекой Ларой... Тут была разостлана газета, а на ней — горка красных и черных ягод. Вот тут, почти рядом с Андреем, стоял Сашка и часто, взволнованно моргал...

Недавно все это было, а кажется, что прошло уже немало времени: очень многое изменилось за сутки.

— Рассказывай, — попросил Андрей, — как дома?

Костя, глубоко затянувшись, начал было говорить, и как раз в это время над лесом появились два самолета. Они пролетели над сосной, под которой сидели братья, потом — над поселком, над железнодорожным мостом через року и подались на запад.

— На фронт пошли, — приподнявшись, сказал Костя, — наши, бомбардировщики.

Андрей встал, приложил козырьком ладонь ко лбу, долго смотрел вслед самолетам. Потом молча сел, озабоченно понюхал вялый букетик.

Костя вопросительно следил за выражением его лица.

— Не похожи на наши, — хмуро сказал Андрей. — Я не авиатор, но, судя по всему...

— Так ведь на запад пошли! — то ли спрашивая, то ли возражая, отозвался Костя.

— На запад-то на запад, — согласился Андрей, — но ведь на восток они могли лететь и другой стороной.

— Неужто так далеко залетели?

— Мне тоже не хочется верить, что это так, — задумчиво сказал Андрей. — Из военкомата вчера передали: «Отдыхай, поправляйся, в случае чего позвоним». А все же...

Сокольный снова встал, снова приложил ладонь к пилотке.

— Что там? — начиная тревожиться, поднялся и Костя.

— Видишь? — Андрей махнул рукой в сторону запада. — Кажется, возвращаются!

Прикрывая глаза от солнца, он напряженно смотрел на усеянный белыми облаками небосвод. Рука начала неметь, в глазах покалывало от напряжения, а Андрей все старался не выпустить из поля зрения две загадочные темные точки.

«Чьи они?»

Вначале самолеты виднелись в отдалении, так, что трудно было понять, в какую сторону они летят, но потом стали быстро увеличиваться в размерах. Значит, возвращаются! Но ведь и наши могут возвращаться...

Чем ближе, тем самолеты опускались ниже к земле, о к мосту подходили совсем на бреющем полете.

— Погоди, погоди, — пробормотал Андрей сквозь крепко сжатые зубы, — сейчас узнаем в чем дело...

В то же мгновение земля дважды вздрогнула.

— Садись! — вырвалось у Кости, но сам он не шелохнулся, не отвел глаз от самолетов, со страшным ревом приближавшихся к лесу.

Стоял под сосной и Андрей. Стоял молча, с посеревшим лицом.

Самолеты проревели над головой, едва не задев вершины деревьев, а Сокольный все еще смотрел б ту сторону, где послышались взрывы. Наконец сел, осторожно вытянув на примятой траве негнущуюся ногу, и с тревожным удивлением посмотрел на брата. Костя сел рядом.

— Все понятно, — как-то особенно поспешно пригладив волосы, сказал он. — Метили в мост.

Андрей утвердительно кивнул.

Разговор не клеился. Каждый думал о том, чего не хотелось говорить вслух. Как будет дальше? На кого оставить старушку-мать? Как переживает все это Вера? Что сказать, что посоветовать ее родителям? Самому тяжело, мучительно думать об этом, а скажи вслух, и другим станет еще тяжелее. Нет, лучше молчать...

— А дни какие ясные! — глянув на солнце, сказал Андрей.

Костя тоже окинул взглядом небо, хотя и знал, что не об этом думает Андрей, не это у него на сердце. Рядом с вытянутой на траве ногой брата лежала его палка, та самая, отшлифованная в руках, с которой Сокольный приехал на побывку. Костя заметил, как потухали у брата глаза, когда он смотрел на палку.

— А не выпить ли нам еще немного этой кислятины? — предложил Андрей. — Выпьем, потом ты приляжешь, поспишь немного, — ведь не спал целую ночь. Завтра, кажется, рано будет пригородный, вот и поедешь.

— А сегодня поезда нет? — поинтересовался Костя.

— Не знаю. Спросим.

— Вино-то мы допьем, — смущенно улыбнувшись, сказал Костя. — А поеду я сегодня.

— Ладно, будет видно, — согласился Андрей и взял в руки палку: — Пошли!

Не успели они сделать и нескольких шагов, как встретили Веру с Сашкой. В руках у Веры узелок, у Саши — бутылка воды.

— Мы думали, вы здесь и обедать будете, — виновато, будто оправдываясь, сказала Вера.

— Дома пообедаем. Там ведь у нас вино есть, еще какое! — попытался отшутиться Андрей.

— Пока вино, может, воды попьете? — улыбнулась Вера. — Саша, дай дяде бутылку.

— Дяде! — засмеялся Андрей. — Какой же я ему дядя?

— Я все забываю, — спохватилась Вера и тоже засмеялась.

Как ни старалась она шутить, Андрей видел, что глаза жены полны тревоги, тяжелого раздумья. Он посмотрел на брата. Костя шел, положив руку Саше на плечо, о чем-то говорил с ним, а с лица его не сходило не свойственное ему выражение беспокойства. Андрей подумал, что, наверное, и у него самого сейчас такой же вид, хоть и старается держаться спокойно.

Когда подходили к поселку, Вера сказала:

— Люди в лес идут, а мы из лесу.

— Почему в лес? — не понял Андрей.

— Боятся, что опять налетят самолеты, — сразу упавшим голосом пояснила Вера. — Говорят, в городе разбомбили вокзал. А тут вон завод, железнодорожный мост через реку... Ничего, пойдем. Отец тоже дома: сидит возле хаты, лодку конопатит. «Поеду, говорит, вечером бреднем рыбу ловить, не то всю бомбами поглушат».

Саша услыхал их разговор, вмешался:

— Бомба в песке глубоченную яму вырыла, — часто-часто моргая и слегка заикаясь, сообщил он. — Хата наша спрячется, вот какую. Мы было залезли туда, так чуть вылезли. А в воду попало возле моста, так белый столб поднялся... Высокий-высокий, как заводская труба! Мертвой рыбы мало всплыло, под мостом она не любит жить, поездов боится.

Жители поселка в самом деле встречались в лесу, — то семьями, то поодиночке.

— Откуда они знают, что будут налеты? — тихо спросил Андрей, когда Костя с Сашкой немного отстали.

— Да ниоткуда, — поспешно ответила Вера. — Пугают люди друг друга... Ну, и потом в двенадцать часов сводку передавали...

— Что там?

— Немцы уже возле Баранович...

— Правда?

— Правда.

— Не может быть!

— Я сама слышала.

Подошел Костя.

— Ты не знаешь, — будто продолжая начатый разговор, обратился Андрей к жене, — сегодня есть какой-нибудь поезд в сторону города?

Вера испуганно взглянула на него, но, поняв, в чем дело, ответила:

— В восемь часов вечера отправляется пригородный.

— Вот и хорошо! — обрадовался Костя.

За час до отхода поезда братья отправились на полустанок. В лесу стояла необычная тишина, и на тропинке, редко когда пустовавшей, тоже не было ни души. Казалось, даже птицы насторожились и притихли, а может, просто улетели из этих мест, где все еще пахнет пороховым дымом и людям угрожает опасность.

На полустанке тоже было пусто. Возле подъезда важно вышагивал одинокий голубь, выискивал крохи, оставленные пассажирами, а по перрону задумчиво прохаживался дежурный, очень молоденький милиционер, и к чему-то прислушивался. Касса была закрыта. Милиционер сказал, что поездов сегодня не будет. Постучали в окошко начальника станции и услышали тот же ответ.

Значит, ждать нечего. Братья присели на ступеньку крыльца, подумали, рассудили. Костя задымил папиросой.

— Двину по шпалам, — решительно сказал он. — Дойду до города, а там будет видно.

Андрей вынужден был согласиться, что иного выхода нет.

— Я провожу тебя, — с болью в душе сказал он.

— Не надо, Андрюша, — отказался Костя. — Натрудишь ногу, хуже будет. Тебе отдыхать нужно.

— Ничего, пройдусь!

И они пошли по железнодорожному полотну.

Шли долго, и если бы не надо было Косте спешить, шли бы, может, до темноты, а то и целую ночь... Никто им теперь не мог сказать, сами же не знали, — встретятся ли когда-нибудь или нет. Может, это была их последняя прогулка, последний братский разговор...

Железная дорога двумя натянутыми струнами пересекала большой сосновый бор. Вдруг откуда-то появилась тропинка, довольно широкая, хорошо утоптанная. Зажелтела, заметалась между сухими пеньками и пошла прямиком вдоль железной дороги. Андрей и Костя спустились на нее. Идти стало легче и приятнее: не нужно считать ногами шпалы. Прошли так больше километра — речушка. Поперек железнодорожной насыпи для нее проложена бетонная кладка. Журчит речушка светлыми кристальными струями, говорит что-то тихонько и так притягивает своей красотой, покоем, что как ни торопишься, а хоть на минуту остановишься возле нее.

— Давай, Костя, напьемся, — предложил Андрей.

— Давай.

Братья легли на мягкую, шелковистую мураву, оперлись руками на мокрые, отшлифованные водой камни и стали пить. Пили медленно, длинными глотками и видели в воде отражения своих лиц. Родниковые струйки набегали на отражения, шевелили бровями и веками, заставляли смешно гримасничать. Беззаботные струйки! Люди хотят пить, а они шутят!

А может, не шутят? Может, эти прозрачные струйки знают, что людям не хочется пить? Не хочется, а пьют... Припали губами к свежему, с детства знакомому холодку и не могут оторваться, хочется еще и еще оттянуть расставание с родником и друг с другом.

Костя поднялся первым, вытер губы, пригладил волосы.

— Ну, брат, распрощаемся, — с волнением, но бодро сказал он, будто только теперь вернулась к нему решительность. Подошел к Андрею и хотел помочь ему встать.

— Я сам, — отвел его руку Андрей, ловко, по-военному приподнялся на ладонях, подогнул левую ногу и оттолкнулся от земли.

— Назад пойду без палки! — решительно сказал он и, уверенно ступая, сделал два шага к брату. — Прощай, мой родной! Увидишь маму, поклонись ей от меня и от Веры. Скажи, что, мол, операция у меня была совсем пустяковая и что я уже совсем здоров.

— Скажу, обязательно, — заверил Костя, обнимая Андрея. — А палку ты все же возьми, не помешает.

Он с трудом, будто делая усилие над собой, оторвался от Андрея, без разгона, а лишь взмахнув руками, перепрыгнул речушку и широко зашагал по тропинке, которая и дальше желтоватым шнурочком тянулась вдоль железнодорожного полотна. Шел не оглядываясь.

Андрей знал, почему он не оглядывается: обернется — и не выдержит, заплачет. Пусть лучше так уходит...

Постояв еще немного на берегу речушки, посмотрев вслед брату, пошел домой и Андрей. Он тоже не мог оглянуться на щуплую фигуру брата, ставшего в этот день таким близким, каким, кажется, не был еще никогда. Костя сейчас, наверное, уже отошел порядочно, и не видно его среди зеленых кустов. Неужели не суждено им больше увидеться? Неужели расстались навсегда?

Андрей все же не выдержал, оглянулся. Костя был уже далеко, из густой зелени кустов видна была только его голова. Будто по какому-то наитию, оглянулся и он, стал на что-то высокое, может быть, на пенек и, словно стремясь взлететь, как птица, прощально помахал обеими руками.

У Андрея закололо в глазах.

И сегодня, на второй день войны, была тоже удивительно хорошая погода. Когда Сокольный возвращался домой, солнце опускалось уже к самому лесу, но все еще припекало. На тропинку, по которой шел Андрей, выползла годовалая полосатая змея, выбрала нагретое место и свернулась в клубок. Андрей так задумался, что чуть не наступил на нее. Змея подняла голову, вытянулась и пружинисто поползла к железнодорожной насыпи. В другое время Сокольный, пожалуй, только пугнул бы ее чем-нибудь, а теперь со всех ног бросился за змеей. Гадюка прижалась к насыпи, зашуршала телом по заросшему травой песку. Размахнувшись, Андрей ударил ее, но палка переломилась пополам, а гадюка приподнялась, словно намереваясь стать на хвост, и неожиданно метнулась в сторону. Не ощущая боли в ноге, Андрей забежал ей наперерез и обломком палки ударил еще раз. Попал по голове, змея запетляла желтоватым туловищем, свернулась и, пока он успел ударить снова, очутилась на насыпи. Еще момент, и она перекатилась бы на ту сторону, в густую траву и папоротники.

Покончив со змеей, Андрей почувствовал, что напрасно потратил на нее столько сил. Можно было просто растоптать сапогами. Он с сожалением посмотрел на сломанную палку, с которой вышел из госпиталя и приехал домой. Убитая гадюка лежала на рельсах, высунув раздвоенное жало, и Андрей, подцепив ее обломком палки, швырнул под откос. Сильно прихрамывая, он спустился с насыпи, подошел к густому ольховому кусту и воткнул глубоко в землю наполовину расколотый, блестящий, отлакированный руками обломок. Среди стройных молодых ольшинок его почти не было видно. Попробовал идти без палки, но скоро почувствовал, что не дотянет до полустанка. Пришлось свернуть с тропинки. Высмотрев неподалеку молодую березку, он срезал ее и присел на пенек очистить от сучков. Палка получилась не хуже прежней, только не такая гладкая. Идти сразу стало легче.

Через несколько минут послышался гул моторов. Он нарастал до того быстро, что можно было подумать, будто самолеты поднялись с земли где-то поблизости. Андрей остановился. Над его головой пролетели шесть бомбардировщиков, и так низко, что видны были черные кресты на их крыльях. Летели они, казалось, как раз вдоль железной дороги.

Недалеко от полустанка Андрей увидел милиционера, который недавно ходил взад-вперед по перрону. Лежа на земле, он следил за самолетами, но едва услышал шаги Андрея, как сразу испуганно вскочил, отбежал за сосну, пригнулся и дрожащим голосом закричал:

— Стой! Кто идет?!

Сокольный не остановился и не ответил.

Еще больше испуганный его молчанием, милиционер, не разгибаясь, перебежал к другой сосне, потолще, прижался к ее стволу и хрипло скомандовал:

— Руки вверх!

Став на одно колено, он начал поспешно вытаскивать из кобуры наган. Кобура почему-то не расстегивалась, и пока милиционер справился с ней, Андрей был уже рядом. Гул самолетов снова стал приближаться, — было видно, как фашистские стервятники совершают некий маневр.

— Спрячь оружие! — тихо, но твердо приказал Андрей. Из-за гула самолетов постовой не расслышал его и продолжал неуверенно вертеть наган в руке, не зная, что делать.

— Спрячь оружие! — уже со злостью крикнул Сокольный.

— А вы кто такой? — чуть смелее спросил милиционер.

— Командир Красной Армии, — ответил Андрей. — Не видишь?

— Вижу, — постовой приободрился, — только говорят, будто немецкие десантники тут где-то высадились... Такую, как наша, форму носят...

— Десантники не станут ожидать, пока ты расстегнешь кобуру, — сурово заметил Андрей. — Да и виделись мы недавно на перроне. Или забыл?

Милиционер не успел ответить: где-то близко раздалось несколько взрывов. Они грянули не совсем слаженным орудийным залпом, и эхо от них оглушительно раскатилось по озаренному заходящим солнцем лесу, даже заглушив гул самолетов.

Постовой бросился на землю, быстро пополз к вывернутой ветром сосне. А Сокольный, насколько хватало сил, помчался в поселок. Самолеты еще раз сделали круг и подались на восток, откуда и прилетели.

«Неужто город бомбить?» — с острой болью подумал Андрей.

На улицах поселка и возле завода вначале никого не было, но скоро появились встревоженные люди. Они куда-то бежали, что-то искали... В одном из переулков вдруг послышались женские причитания. Андрей бросился туда и возле старого почерневшего забора увидел сумрачного Устина Марковича с Ларой на руках. Девочка лежала, безвольно откинув назад белую головку, ее пухлые щечки осунулись и потемнели. Тетка Марья, Ларина мать, с таким же темным, как у дочурки, лицом, громко плача и сама не понимая, что делает, расшнуровывала ботиночки на ногах мертвого ребенка.

Подошли еще люди. Устин Маркович понес Лару по улице, а за ним пошли все, и с каждой минутой людей становилось больше и больше...

X

Накануне войны в Красноозерской школе стала устанавливаться обычная каникулярная жизнь. Большинство учителей разъехались к родителям, в гости, на курорты и в дома отдыха. Поехала к родителям в Барановичскую область и Анна Степановна Трутикова.

Вдоль школьного двора все еще лежал сваленный бурей тополь. Никита Минович, не надеясь на директора, пришел однажды и принялся сам осматривать дерево. Зашел с одной стороны, с другой, измерил длину, толщину и решил, что из тополя можно смастерить лодки. На доски его не распилишь, пилы такой не подберешь, на что-нибудь другое — не подходит, товар не тот.

Позвал Минович Жарского и спросил:

— Будем делать лодки?

— Давайте, — согласился Жарский. Его не интересовало, на что пойдет выворотень, лишь бы скорее убрали со двора.

На следующий день пришли колхозные плотники и принялись кромсать ствол на части. На стук топоров вышли некоторые учителя и их жены, прибежали несколько старшеклассников.

Работа закипела, и вот в это-то время сюда и прилетела весть о войне.

Школьный двор сразу опустел, одна Евдокия продолжала суетиться — выбирала сучья потолще, очищала их от ветвей и листьев и все перетаскивала в свою пристройку.

Под вечер всех коммунистов Красного Озера вызвали в районный центр. Трутиков повесил на дверь хаты замок, сел верхом на спокойную, выносливую кобылку и поехал.

Возвратился он на рассвете. Отдал лошадь конюху, вошел в хату, сел, задумавшись, у стола и неожиданно задремал. Приснилось старику, будто у него полон дом гостей. Жена в самом лучшем платье сидит рядом с ним за столом, держит рюмку, весело улыбается гостям и ему, хозяину. По правую руку от него — старший сын, летчик, по левую руку от матери — младшие.

Вдруг открывается дверь, входит стройная, высокая девушка, вся в белом.

— Доченька моя! — вскинулась мать...

Никита Минович проснулся. В голове шум, в глазах темно. Почему приснилось такое? Ну, известно: о жене и сыновьях думал.

Уехали все, оставили его одного дома. А почему умершая дочь приснилась? Неужели и о ней были мысли? Возможно, были...

Трутиков снова опустил голову на руки, но дремоту как рукой сняло, теперь ее нескоро дождаться. В голове теснились суетливые, сбивчивые мысли.

«Вот прошли войны: одна, вторая... Все пережито. И вдруг третья, а ты — один. Жену отпустил в гости, старший сын уехал в часть, младшие — в город. Заболей отец, и воды подать некому... Может, и в войну придется вступать вот так, одному».

И теперь не во сне, а как бы воочию, явилась перед ним покойница-дочь: была бы уже совсем взрослой, осталась бы с отцом в тяжкую годину... Но нет дочери: умерла неожиданно от лютой болезни...

Трутиков встал, надел шапку, прошелся по хате, резко размахивая руками, бормоча что-то себе под нос, и вдруг двинулся в правление.

— Позови всех бригадиров и звеньевых! — приказал он дежурному.

На рассвете в колхозе началось собрание.

Трутиков коротко сообщил собравшимся, о чем говорили в райкоме партии. Перво-наперво — быть готовым к тому, чтобы в случае необходимости помочь всем чем можно Красной Армии. Затем — поддерживать в колхозе самый образцовый порядок и дисциплину, дабы в любой момент осуществить приказ партии и Советской власти.

Целый день потом Трутиков ездил, ходил по бригадам и фермам, осматривал свинарники, прикидывал запасы зерна и другого колхозного добра. Под вечер вместе с бригадирами выехал в поле. Урожай был везде хорошим, а в Красном Озере — прямо необыкновенный. Рожь стояла в рост человеческий, все наливалось, входило в силу.

...А успеет ли все это созреть? Будет ли возможность сберечь до конца золотое богатство?..

Поздно возвратился домой Никита Минович и долго еще сидел один у стола, обдумывая, как сделать лучше для колхоза, как уточнить свое личное место в новой и, наверное, самой суровой войне. Все больше и крепче зрело в нем решение взяться за оружие, встать в ряды воинов, как было и в империалистическую, и в гражданскую. Только возраст теперь не тот: кто возьмет старого человека в армию? Правда, был дед Талаш на Полесье...

Прошла, промелькнула короткая летняя ночь. Начинало сереть, когда Никита Минович прилег на топчан, чтобы немножко собраться с силами: наступающий день нес с собой много новых забот. А прилег, и опять нахлынули думы. Бередил душу тревожный вопрос: дошли его телеграммы жене и сыновьям или нет? Смогут ли они быстро вернуться домой, особенно жена?..

Так в ту ночь не навестил сон Никиту Миновича, так и не сомкнул старик глаз до самого восхода солнца. А там нахлынули дела и дела...

XI

Поздним вечером на второй день войны Андрей по телефону попытался связаться с военкоматом. Днем никто не ответил, позвонил ночью — тоже молчат. Вскоре выяснилось, что военкомат эвакуировался.

«Не слишком ли рано? — удивился Андрей. — Впрочем, там, на месте, виднее».

И стал собираться в другой военкомат.

В хате была вся семья. Отставив в сторону больную ногу, Андрей опустился на здоровое колено и начал скатывать шинель. Вера стояла рядом и внешне спокойно наблюдала за мужем. Она готова была прийти на помощь, но Андрей легко и ловко справился сам.

Надев скатку на плечи, Сокольный посмотрел на жену:

— Готово! — тихо сказал он.

— И у меня готово. — Вера показала рукой на небольшой сверточек на лавке возле стола.

Андрей неуверенно взглянул на отца. Тот твердо встретил его взгляд. Мать отвернулась, вытерла слезы, однако ни словом не возразила против их ухода.

На минуту стало тихо. Андрей чувствовал: именно в этот момент нужно что-то сказать, что-то сделать, что-то решить. А не находил нужных слов, не мог сделать нужного шага. Радость за Веру, за ее преданность готова была взять в нем верх над всеми другими чувствами, но как смотреть на главное, что посоветовать жене: идти с ним — дорога не гладкая, оставаться здесь — тяжело и подумать об этом. Что же делать?

Заговорил Устин Маркович.

— Когда я шел на войну в четырнадцатом, так вот она, — кивнул на старуху, — провожала меня аж до Синявки, до первых окопов. Я тогда был в силе, мог идти куда хочешь, а она все же провожала. У тебя раны... Ну, не раны, так все равно швы, ходить тебе нельзя. Вот и пусть проводит до военкомата, а нет, так и до части. Вернется потом и, даст бог, нас здесь застанет. Тогда уже вместе: где мы, там и она.

Андрей подошел к тестю. Тот встал, протянул руку, — попрощаться.

— Я пойду один! — тихо, но твердо сказал Сокольный.

Вера вздрогнула, будто холодом обдало ее: как один, разве можно?! Подбежала к мужу, взялась за скатку.

Андрей ласково обнял жену за плечи.

— Нельзя иначе, Верочка, — здесь ты со своими. И расстаемся мы ненадолго, фронт задержат. Если завод эвакуируют, и вас с заводом... Мне будет легче от мысли, что все вы вместе.

— Ну что ж, — Устин Маркович провел рукой по черным от корня усам, — пожалуй, так...

Андрей попрощался с родителями, с сестрами жены, остановился возле Саши.

— И я пойду с вами, — попросился мальчик. — Хоть через речку вас перевезу!

— Через речку? — погладил его Сокольный по выгоревшим на солнце волосам. — Через речку, пожалуй, можно. А далеко ты теперь один не ходи. Ну, будьте здоровы. Смотрите тут друг за другом, вместе будьте, и чтоб...

— Ну, ну! — подняв ладони, остановил его Устин Маркович. — Тут мы... Вот что... Не стоит об этом...

— Ясно! — виновато улыбнулся Андрей. — И провожать меня всем, думаю, незачем. Все ведь просто и обычно: я служу в Красной Армии, началась война, и мое место на фронте.

Он отдал честь, быстро повернулся и вышел.

— А палка? — догнал его в сенях Сашка.

— Палка? — Андрей взял свою березовую трость, повертел перед глазами, будто первый раз видел, и сказал: — Что ж, придется, пожалуй, взять.

Вера провожала мужа до реки, а когда шла назад, песок под ногами казался ей слишком желтым, темные тени назойливыми пятнами мелькали на земле.

Миновав пышные поля, Андрей вошел в большой лес. Старая, заросшая травой гать пробивалась через ломкий сосняк и плыла вдаль тонкой, чуть заметной полоской. От ранней весны по ней никто не ездил: рядом была более ровная дорога. Андрей шел по этой дороге и старался определить, скоро ли кончится лес или будет тянуться до самого центра соседнего района. В здешних местах он никогда не бывал, и, быть может, какою-то пустотой веяло на него отовсюду. Дорога, дорога, а ни одного пешехода на ней, ни одной машины или подводы. И тишина вокруг, тяжелая, настораживающая...

...Нога побаливает, не очень гладкая березовая палка натирает руку, солнце, как назло, остановилось над гатью и припекает, припекает, все увеличивает мокрую полосу под скаткой. При других обстоятельствах не нарадовался бы солнцу: снял скатку и гимнастерку, подставил бы лучам голую спину и грудь! А тут нужно шагать и шагать, и не знаешь, когда отдохнешь, когда дашь отойти натруженной ноге.

Солнце же смалит и смалит...

По дороге встречаются, притягивают к себе еще покрытые росою теньки: один за одним, один за одним. Однако не тот сегодня день, не те у человека права, чтобы посмел он остановиться. Еще вчера это было бы величайшим наслаждением, а сегодня — только в случае крайней необходимости. Необходимость такая может появиться, ничего не поделаешь, а пока — вперед!

Километров через пять Андрею повстречался такой тенек, пройти мимо которого было почти невозможно. Возле самой дороги, не тронутый солнцем, он ласково обнимал густую влажноватую мураву. Тут и всякому с руки отдохнуть, а человеку с больной ногой сам бог велел!

Андрей тяжело опустился на траву и, увидев заросшую мхом кочку, осторожно вытянул ногу. Нога гудела, в жилах до того дергало, будто кто вырывал их. Сокольный снял скатку, и плечам сразу стало легко, живой холодок поплыл по спине. Андрей приставил скатку обручем к ореховому кусту, лег на нее и закрыл глаза. Хотелось полежать так несколько минут, пока утихнет боль в ноге.

Прошло, верно, с полчаса, когда до слуха его донеслись чьи-то торопливые шаги. Кто-то не шел, а бежал по гати, потому что звук шагов то усиливался, то ослабевал: нога, видно, попадала то на бревно, то на траву.

Сокольный прислушался, подняв голову. Нигде никого. Закрыл глаза. Шаги затихли, наверное, кто-то сошел с гати на боковую дорогу. Полежать бы еще немного. А в голове мысли разные. О чем думается, то и перед глазами. Вера, очевидно, теперь сидит где-то одна, нахмурив густые брови, молчит, никому не жалуется, милая!.. Не много счастья выпало тебе за эти два года, не много радости...

Андрей подложил под голову руку, сомкнул веки. Тонюсенький лучик солнца, прокравшись сквозь ореховую листву, робко скользнул по лицу. Андрей повернул голову и вдруг увидел за кустом неподвижную человеческую тень. Как от тревожного сна он подхватился, сел: в двух шагах стояла Вера с узелком в руках и с болью смотрела на шинельную скатку, обрызганную каплями росы, на его лицо.

— Андрейка, родной! — она бросилась к мужу на грудь и заплакала горько-горько. Впервые в жизни Андрей ощущал плач любимой женщины. Вера вся дрожала. С ней вместе дрожал он сам и все крепче и крепче прижимал жену к себе. Не было нужного слова, да и есть ли они на свете?.. Груди стало горячо от Вериных слез: они пробили гимнастерку.

— Верочка, не плачь, — целуя жену в голову, умоляюще попросил Андрей. Провел рукой по мягким волосам, поправил голубую косынку, съехавшую на шею... Хотел еще что-то сказать, но почувствовал, — нечем дышать, да и голос изменяет.

— Не обижайся на меня, Андрюша, — постепенно успокаиваясь, но не поднимая головы, попросила Вера. — Я не могу иначе, не могу... Я пойду с тобой!

Андрей ничего не ответил, но по тому, с какой нежностью гладил он ее волосы, Вера поняла, что не обижается, хотя и встревожен, но всем сердцем одобряет ее поступок.

Дальше пошли вместе, и обоим сразу стало легче: не так зло припекало солнце, не так быстро млела нога Андрея.

— Дай я поднесу скатку, — предложила Вера, заметив, что подсохнувшая было полоса на гимнастерке опять темнеет от пота.

— Что другое отдал бы, — добродушно ответил Андрей, — а скатку нет. Какой же я воин без скатки? Все равно что без оружия.

— Так ты ведь и так без оружия, — шутливо подхватила Вера.

— Без оружия, — согласился Андрей, — а вот если еще и без скатки, так совсем не боец.

Военкомат соседнего района был еще на месте, хоть возле него уже стояли две нагруженные и покрытые брезентом автомашины.

Вооруженный часовой в гражданской одежде, с суровым военным видом похаживал возле машин, отгоняя коз, норовивших взобраться передними ногами на колеса и потянуть зубами брезент.

Военком, простой и ровный в обращении с людьми капитан, принял Андрея почти на ходу, в проходной комнате, и приказал взять его на учет. В отделе проверили документы и направили Сокольного на медицинскую комиссию. Врачи были в сборе. Глянули на швы Андрея, замахали руками и сразу написали заключение: «Старший сержант такой-то освобождается от воинской службы на два месяца».

Андрей обулся, вышел. Мелкими неслышными шагами за ним выбежала старушка в белом халате. Среди членов комиссии Андрей ее не заметил, наверное, в это время была за ширмой.

— И вы ходите? — удивленно и предостерегающе спросила она. — Много ходите? — И, не ожидая ответа, категорически посоветовала: — Вам ходить еще нельзя! Послушайте меня: навредите себе и можете остаться инвалидом на всю жизнь... Ваши вены могут не принять на себя функций тех, которые у вас удалили. Я вам говорю как старый врач и как ваша мать...

В ее голосе действительно слышались мягкие сочувственные нотки.

Андрей поклонился старушке, направился к выходу, но, сделав несколько шагов, остановился, растерянно заморгал: в коридоре, за фанерной перегородкой, сидела Вера и, конечно же, слышала разговор с врачом!

— Ну, что? — поднялась она навстречу мужу.

— Ничего особенного, — обходя неприятное, ответил Андрей. — Будем пока при военкомате. Когда они выедут, и мы с ними.

— А нога? — понизила голос Вера. — Что сказали на комиссии?

— На комиссии? — Андрей смутился. — Комиссия, видишь ли, смотрит еще глазами мирного времени, а тут... Сама понимаешь...

Вера потупилась.

— Ты же знаешь, — как можно убедительнее продолжал Андрей, — хожу я немало, с каждым днем чувствую себя лучше. Значит, все идет нормально. Может быть, как раз и хорошо, что я хожу смело, тренируюсь.

Лишь когда они вышли на улицу, Вера сказала:

— Я слышала, что тебе посоветовали. По-моему, эта старая женщина очень умный врач.

— Скорее сердечный, — поправил Андрей. — У меня она увидела самое плохое. А в госпитале, наоборот, советовали ходить как можно больше, чтобы заставить вены взять на себя дополнительную нагрузку.

— Все же ты попроси, — робко начала Вера, — чтобы мне разрешили ехать с тобой. Хоть до какой-нибудь части, до какого-нибудь определенною места.

— Я попросил, — успокаивая, взял ее Андрей под руку. — Все будет хорошо, родная...

В местечке еще работали столовая и гостиница. Проезжие и прохожие, военные и гражданские, заходили в столовую, «выбивали» обеды, запасались хлебом и другими продуктами. Все хвалили местные власти за то, что в столовой всего вволю.

В гостинице Андрею удалось выпросить для Веры койку, а сам он решил переночевать в военкомате. Не столько переночевать, сколько подежурить, чтобы снова не остаться одному. Ночь наплывала медленно, будто раздумывая, стоит ли окутывать все своей тьмой. С наступлением сумерек на проходящих через райцентр дорогах и на улицах усилился гул автомашин, от лязга гусениц дрожали стекла в домах: шли и ехали бойцы Красной Армии.

Андрей вышел на улицу.

— Отступаем? — спросил он какого-то бойца.

— Сам видишь! — зло ответил тот и отчаянно махнул рукой.

Возле военкомата все еще стояли две нагруженные автомашины. На ступеньке одной из них сидел постовой с винтовкой и, не обращая внимания на уличный шум, клевал носом — усталость брала свое. Андрей чувствовал, что стоит также сесть, как и он задремлет. А хотелось самому разузнать обстановку, не надеяться лишь на то, что скажут в военкомате. Он пошел вдоль главной улицы, на которой ненадолго установилась тишина: одни части уже прошли, другие или еще приближались, или где-то поблизости заняли оборону. В конце улицы Андрей увидел, что кто-то бежит прямо к нему через поле, изредка тревожно оглядываясь назад. Поравнявшись с ним, человек остановился, часто дыша, и, едва выталкивая из себя слова, сообщил:

— Немцы в Несятах!.. Танки... немецкие!..

И сразу бросился дальше, а Сокольного как варом обдало: верить или нет? Паникеров нынче хватает...

Он заспешил назад и вскоре увидел возле калитки какого-то дома пожилую женщину: жители местечка тоже не спали.

— Далеко отсюда Несяты? — спросил у нее.

— Семь километров, — ответила женщина и закрыла за собой калитку.

Нужно было торопиться в военкомат, а потом бежать за Верой.

Нагруженных автомашин возле военкомата не оказалось. В здании стояла пыль столбом, дверь в кабинет военкома была распахнута настежь и, казалось, чуть заметно качалась на петлях.

«Уехали! — понял Андрей. — А меня не взяли. Сам виноват, надо было на месте сидеть. Да и вопрос еще, взяли бы меня или нет. Скорее всего нет».

Что же делать? Если немцы в Несятах, значит, скоро могут появится здесь. Похоже, наши не намерены здесь держать оборону.

И Андрей решил, что следом за войсками надо уходить и ему с Верой.

В гостинице везде стояли койки и топчаны: в коридорах, на веранде, даже в умывальнике. Люди лежали и под койками, и между коек так густо, что некуда было ступить. Чтобы добраться до Вериной кровати, Андрею пришлось разбудить несколько человек и попросить приподняться. Военного слушались, старались дать ему пройти.

Ни Вера, ни другие женщины в комнате не спали. Увидав Андрея, все насторожились, ожидая, что он скажет. Он сел на кровать жены, снял пилотку.

— Ты совсем не спала?.. — тихо спросил он.

— Почему не спала? Спала.

— А если правду?

— Немножко вздремнула, потом тебя ждала.

— А я думал, ты спишь, — ласково и сочувственно зашептал он, — жалко было так рано будить, но нам нужно идти.

— Нужно?

— Да...

— Я готова. — Вера торопливо поднялась.

На соседних кроватях зашевелились женщины, начали поспешно собираться. Связывали узлы и те ночлежники, которых Андрей разбудил, пробираясь к жене.

Не успели Сокольные уйти, как уже все люди в гостинице были на ногах.

...Ночь, места незнакомые. Ни компаса, ни карты. Видел Андрей, по каким дорогам отходили наши войска, пошли и они с Верой в том же направлении, не особенно придерживались какой-нибудь определенной тропинки. Шли наугад.

За местечком — лес. Дорожка попалась трудная, вся в колдобинах и рытвинах, и километра через четыре Андрей почувствовал, что дальше не потянет, даже если и немцы будут нагонять. Слишком много ходил днем, не успел с тех пор отдохнуть, вот и отказывает нога. Пришлось искать место для привала, а везде кустарники, лощинки, залитые водой, в которой поблескивают отраженные звезды. Чудом удалось найти сухую кочку. Андрей провел по ней палкой, — зашуршала жесткая осока, вспугнутая жаба плюхнулась в воду. Сели. Сыровато, но терпимо: еще бы одну такую кочку, можно бы и прилечь.

Вдруг все вокруг осветилось, и Андрей с Верой увидели вокруг себя множество луж. Свет стоял над местечком. Оттуда же доносился и гул самолетов. Потом задрожала земля от взрывов, по лесу пронесся испуганный свист. Не успел этот свист замереть, как снова послышались взрывы, потом еще. А огромное зарево все стояло над местечком. И как только оно исчезло, появилось новое, но уже не сверху, а снизу, мигающее, багровое — горели постройки.

Зарево пылало всю ночь, и чем дальше, тем с большей силой. На рассвете стало видно, как из-за леса поднимаются огромные клубы сизого дыма. К полудню Сокольных стали нагонять жители местечка. Оказалось, вражеские бомбы попали в гостиницу, в военкомат и в другие здания. Выгорело почти все. Но немцев в местечке пока не было.

На пятый или на шестой день неимоверно трудного пути к Андрею подошел пожилой запыленный майор с двумя бойцами. Андрей остановился, отдал честь.

— Ваши документы? — спросил майор.

Сокольный расстегнул планшет и достал из него все, что было. Майор внимательно посмотрел справки, свидетельства, медицинские заключения, потом тепло, дружески взглянул на изнуренную Веру.

— Жена? — сочувственно спросил он.

— Да, жена.

— Недавно встретились?

— Да.

Майор взял Андрея под руку, отвел немного в сторону.

— Знаешь что, старший сержант, — тихо, однако так, чтобы и Вера слышала, заговорил он, — по закону я не имею права тебя задерживать. Ты можешь пробираться в тыл. Но нам приказано занять вот тут оборону и любыми средствами задержать фашистов. Мы должны обеспечить нашим основным силам возможность переправиться через реку и перегруппироваться, понял? Так что решай, старший сержант!..

XII

Вера несколько минут стояла неподвижно. Андрей удалялся медленно, а ей казалось, — едва не бежит. Рядом с ним шел боец, посыльный майора. Посыльный сильно прихрамывал, и это настолько бросалось в глаза, что хромота мужа почти не замечалась.

Недалеко от Веры, на дороге, все еще стоял майор. Он молча посматривал на нее и, нерешительно переступая с ноги на ногу, хмурился. Вероятно, ему хотелось что-то сказать, помочь, а как — не знал.

Андрей оглядывался уже не в первый раз, но теперь трудно было рассмотреть его лицо, трудно понять, улыбнулся он, чтобы приободрить жену, или посмотрел печальнее, чем раньше.

Майор шагнул к Вере, тихо, как о будничном, спросил:

— Вы, прошу прощения, давно вместе? — он кивнул в сторону Андрея.

— Скоро два года.

— И дети есть?

Вера отрицательно покачала головой.

— Не обижайтесь на меня, — майор, глядя себе под ноги, подошел еще ближе, — я поступил по отношению к вашему мужу так, как обязан был поступить по долгу службы. Но я мог и пропустить его, вы слышали...

— Вы правильно поступили, — твердо глядя на него, ответила Вера. — Иначе нельзя.

Майор удивленно вскинул глаза. В голосе женщины не слышно ни слез, ни отчаяния.

— Я могу помочь вам эвакуироваться, — предложил он. — Будут идти машины, остановлю.

— Спасибо, — отказалась Вера. — Я сама. Спасибо...

И, перебросив шинель, оставленную Андреем, на левую руку, пошла. Муж отдал ей последнее и, вероятно, самое главное... Дорога вела к недалекому лесу. Вера шла быстро, будто старалась кого-то догнать или от кого-то уйти. Поднимаясь на пригорок, почувствовала, как от усталости сильно бьется сердце, спирает дыхание, но продолжала идти и идти, боясь остановиться хоть на минуту. Остановись она, и еще сильнее заболело бы, запекло в груди. Могла упасть на землю, а тогда, кто знает, хватило ль бы сил подняться, взять себя в руки, идти дальше...

А лес все ближе, густой, зеленый. Вера не знала, что там, за лесом, не знала даже, куда идти. Дорога сама выведет: люди ведь ходят по ней. И чем дольше всматривалась в дорогу, тем сильней двоились мысли: много тут может быть троп, есть и вперед, есть и назад. Может, лучше вернуться домой и остаться там, с отцом, с матерью? Или остановиться где-нибудь на опушке и подождать: а вдруг не примут Андрея, разрешат пробираться в тыл? Он, конечно, пойдет этой дорогой... Однако день близился к вечеру, страшновато одной в лесу и — надо, надо идти.

Неуверенно, будто исподволь, созрело наконец решение: остановиться в ближайшей деревне, переночевать, и если за это время или завтра утром Андрей не появится, уходить в свое Красное Озеро. Оно все-таки не так близко, да за тремя реками, не доберется туда враг, но допустит Красная Армия...

Пока прошла через лес, постепенно стало смеркаться, а деревни все нет. Может, до нее еще очень далеко? Дойти можно, хотя ноги горят, шинель на руке становится все тяжелее. Даже узелок и тот оттягивает руку. Только очень не хочется удаляться от мужа. Если его отпустят, пожалуй, не скоро доберется сюда, придется несколько раз отдыхать.

Деревня, однако, вскоре показалась. Она выплыла из-за пригорка совсем неожиданно и встала перед Верой большим новым амбаром на обочине, потемневшими в сумерках и, казалось, слишком густыми садами. По обе стороны улицы — хаты, возле них небольшие палисадники, где растут, заглядывая в окна, роскошные георгины и лопушистый табак. Почти у каждого плетня, а то и возле хат — лавочки. Вера миновала одну, вторую, но потом не выдержала, подошла к скамье и провела по ней рукой. На ладони остался густой слой пыли. Вырвав возле плетня несколько лопушин, смела пыль, положила на лавку шинель, узел. Руки стали удивительно легкими, казалось, могли сами взлететь в воздух. Присела на лавку. Приятная легкость разлилась по ногам, мелькнула мысль, что хорошо бы разуться, прилечь, хоть и узенькая лавка, короткая.

Совсем недавно на каждой из таких скамеек сидели, конечно, парни и девушки. На улице было говорливо, весело. А теперь — ни души. Хоть бы кто-нибудь показался! Неужто все выехали? Ни шороха, ни звука...

Где же переночевать?

Во дворе рядом скрипнула калитка, и на улицу осторожно, будто крадучись, выползла сгорбленная простоволосая старушка. Недоверчиво посмотрела в одну сторону, в другую.

— Добрый вечер вам! — поздоровалась Вера.

Старушка быстро юркнула во двор, закрыла за собой калитку и только тогда ответила:

— Добрый вечер, детки.

— Бабушка, — обратилась к ней Вера, — может, вы посоветуете, где можно переночевать? Мужа провожала в армию, ночь меня тут и застала.

— Что же я вам посоветую, детки? — печально отозвалась старуха. — Мы и сами теперь дома не ночуем. Пройдите в тот конец, может, кто и пустит...

И Вера пошла: после такого разговора оставаться возле хаты не хотелось. Даже в этой деревне не хотелось задерживаться! Не заглядывала больше во дворы, не искала глазами жителей. Почему-то казалось, что каждый тут скажет то же самое.

Крайняя хата была обнесена почерневшим забором. На улице, напротив окон, лежали два больших камня. Они, наверное, заменяли скамейку. Во дворе тоже белели камни, только поменьше. Ни дерева во дворе, ни зеленого куста. Настежь распахнуты ворота...

Этот последний уголок в деревне, где можно было бы остановиться, показался Вере таким пустым и неуютным, что пропало всякое желание останавливаться здесь на ночь. В хате тоже никого нет. Фронт близко, каждую минуту пролетают вражеские самолеты, вот и покинули люди свое жилье.

За деревней стеной стояла высокая колосистая рожь. Узенькая, похожая на межу тропинка вилась через поле и в густых сумерках быстро исчезала вдали. На тропинке было до того тихо, что слышался едва уловимый шелест колосьев. Пахло хвощом, желтой ромашкой и полевым клевером. Вера отошла немного в сторону от тропинки, с жалостью примяла ногами рожь и опустилась на свежую скрипящую солому, на жестковатые колосья. От земли тянуло влагой, — место, как видно, низкое, но незачем бояться сырости, есть шинель, а в узле постилка.

Постилка в клеточку! Вера помнила ее с детства. Когда-то ею по праздникам застилали детскую кроватку, потом стали застилать почти ежедневно. Вытканная из шерстяной разноцветной пряжи, она была удивительно долговечной. Все домашние привыкли к постилке, как к чему-то очень необходимому и в то же время обычному в хате, и если б она вдруг исчезла, пожалуй, появилось бы ощущение, что хата лишилась какой-то части своего тепла.

Когда неделю тому назад Вера ушла из дому следом за Андреем, мать догнала ее за рекой и упросила взять с собой вот эту постилку. «Может, дождь, может, ветер. Мало что может случиться в такой дороге...»

Теперь, развязав узел и достав постилку, Вера почувствовала близкий сердцу домашний запах. И вдруг до боли стало жаль своих близких, страшно захотелось увидеть их...

Постилка создала сразу подобие уюта: вытоптанное во ржи ложе под ней стало похоже на постель, даже напомнило один такой близкий уголок в отцовской избе. Меньше ощущалась и сырость. Но Вера, прежде чем лечь, все-таки набросила на себя шинель Андрея, плотно укуталась ею. Стало так тихо, будто все вокруг уснуло крепким сном.

Немного спустя на западе, там, где остался Андрей, послышался далекий раскатистый гул. Вскоре самолеты появились и над деревней. Вера еще плотней укуталась шинелью, чтобы не слышать этого ненавистного гула, оставила только маленькую щелочку — дышать. Вдруг в этой щелочке стало светло-светло, и Вера сразу приподнялась. Над деревней висел большой фонарь, ярко освещая все вокруг. Вера уже не раз видела такие фонари и почему-то вспомнила старуху, которая недавно так боязливо закрывала свою калитку. Сидит, наверное, где-то в яме, жмурит от света старческие глаза и со страхом ждет — вот-вот бомба упадет прямо на голову. Стало жалко старушку, обида на нее сразу рассеялась, исчезла: в самом деле сейчас лучше ночевать в поле, чем в деревне!

Вера снова легла, с головой накрылась шинелью. Если б раньше кто-нибудь сказал ей — пойди в поле, переночуй одна, — ни за что не согласилась бы, не смогла бы даже представить себе, как отважиться на такое. А пришлось — и ничего, никакого страха. Или потому, что рожь густая, как надежный страж, вокруг? Или от сознания, что завтра может быть еще и хуже и не такие трудности ждут впереди?

Гул моторов то затихал, то усиливался. Неожиданно Вера почувствовала, как под ней раз, другой сильно вздрогнула земля. Вслед за тем и по ржи полоснули резкие, трескучие взрывы. Через секунду земля вздрогнула еще сильнее, и после этого гул самолетов стал постепенно отдаляться. Ночная тишина, быть может, опять попыталась бы распространить на все свою власть, но из деревни внезапно послышался пронзительный и отчаянный крик.

Вера вскочила. На улице, ближе к этой околице, было светло, но не так, как недавно от вражеских фонарей. Светилось в одном месте, и свет этот был неровный, мигающий.

Снова закричала женщина. Крик был страшный, он приводил в ужас. До слуха отчетливо долетело: «Спасите!» Женщина кричала и еще что-то, но другие слова ее заглушались плачем. «Наверное, пожар!» Вера скомкала постилку, поспешно сунула в узел, схватила шинель и побежала к деревне. Поравнявшись с крайней хатой, сразу увидела, как неподалеку бушует жаркое, безжалостное пламя, в свете которого камни возле крайнего забора то выступают белыми глыбами, то исчезают во тьме. Горела третья или четвертая от конца деревни изба. Возле нее суетились люди, а какая-то женщина с криком металась между ними, не зная, что делать, за что ухватиться.

Хату уже нельзя было потушить, и люди старались не пустить огонь дальше. Вера нерешительно глянула на шинель и узел: «Куда девать?» Пламя огромным столбом метнулось вверх, и возле крайней хатки Вера увидела двух девочек. Они сидели на одном из белых камней, тесно прижавшись друг к дружке, и со страхом смотрели на пожар. Старшая плакала, на ее щеках сверкали слезы, а младшая сидела тихо и только плотнее прижималась к ней. Вера подошла к ним.

— Чего ты плачешь, девочка? — наклонившись, спросила она старшую.

Та вытерла рукою слезы и недоверчиво посмотрела на незнакомую тетю, а младшая со страхом пояснила:

— В нашей хате позал.

— Это в вашей?

Теперь уже и старшая подняла на Веру заплаканные глаза, утвердительно кивнула головой.

— Не плачьте, девочки! — сказала Вера. — Сейчас потушим.

Она оставила возле камня свои вещи, погладила девочек по головкам и побежала к месту пожара. Здесь уже не было суеты и растерянности. Женщины, старики и подростки работали дружно, решительно, подчиняясь распоряжениям одного человека. Без шапки, но в свитке, с распахнутым воротом нижней рубашки, он сидел на соломенной крыше соседней хаты и то и дело зычно подавал команды:

— Воды сюда, воды!

Седые волосы и борода его были всклокочены, несильный ветерок над крышей отбрасывал их то в одну сторону, то в другую, а люди по приставным лестницам все подавали и подавали старику ведра с водой.

— Воды, бабы, воды давай! — неслось с крыши.

Вера схватила пустые ведра и тоже стала таскать воду. Она подавала ведра одно за другим, старик еле справлялся выливать их на крышу. Другие женщины водой из колодцев наполняли бочки. Ушедших в армию взрослых пожарников заменили подростки, они притащили с колхозного двора пожарный насос, направили тонкую струю из брандспойта на горящую хату, но струя, беспомощно шипя, исчезала в огромных языках пламени.

— Крышу с той стороны поливайте, крышу! — закричал им косматый дед. — Следите, чтоб там не занялось.

Ребята с отчаянной старательностью стали качать воду на крышу хаты, противоположной той, которую отвоевывал у огня старик. Там, едва держась за солому, беспомощно плакала женщина: солома могла загореться от первой же искры. Но как только струя воды стала бить по крыше, женщина начала громко подбадривать добровольных пожарных.

Огонь тем временем разрастался, вот-вот должна была рухнуть крыша горящей избы. Искры и даже угли могли полететь на соседние строения, если не уберечь их, пожар двинется дальше.

— Берите багры! — подал команду дед, и некоторые старики и, конечно, подростки бросились выполнять ее. Но к огню нельзя было подступиться.

Хозяйка горящей избы, закрыв лицо платком, подалась было к пламени, хотела зацепить багром за стропила, уже видневшиеся сквозь огонь, но тут же упала на землю. Женщины оттащили ее в сторону, облили водой. Придя в себя, она села, прижалась головой к срубу колодца и с отчаянием застонала. От кофты и волос ее пахло гарью.

Вера подавала и подавала ведра с водой. Она стояла на верхней перекладине лестницы, ближе к деду. Женщины, одна за другой, подносили ей ведра, и она их передавала на крышу. От сильной жары крыша очень быстро высыхала, и старик с удивительной подвижностью бросался то к одному, то к другому месту, заливая угольки и россыпи искр.

Но пожар достиг уже огромной силы. Все больше углей и искр летело на крышу. А тут еще начали обрушиваться перегоревшие стропила вместе с остатками пылающей соломы, кострицы и всего, что было на чердаке. После каждого обвала мутно-красное пламя поднималось вверх и тут же опадало на крыши соседних построек. На сады, на головы людей падали сизый пепел и угли. Выпрямившись с очередным ведром, Вера глянула на крышу и едва не закричала, не позвала на помощь, так затянуло все дымом, густо пронизанным искрами. Деда на крыше не было видно. Дым с искрами шуганул на Веру, и она с трудом устояла на лестнице, едва не выронив ведро.

— Где вы? — задыхаясь, позвала она.

Ответа не последовало, но через минуту Вера почувствовала, что кто-то выхватил из ее рук ведро. Она приподняла голову и в слегка рассеявшемся дыму опять увидела старика. Глаза его горели решимостью, мокрые волосы и борода слиплись и обвисли, стали черными от сажи и пепла. Отбежав к коньку крыши, дед обдал себя водой из ведра, видно, уже не первый раз, потом сорвал с плеч свитку и принялся бить ею по занимающимся на соломе язычкам пламени.

— Воды, бабы, воды давайте! — снова закричал он зычным, полным ярости голосом. — Больше воды!

Еще раз шугануло на Веру горячим дымом, лицо и руки ожгло пламенем. Деда опять не стало видно за дымом, только мокрая свитка его, как чье-то чудесное крыло, поднималась и падала в разных местах. Вера почувствовала, что у нее млеют ноги и руки и с испугом подумала, что свалится, не выдержит, и тогда пожар пойдет по всей деревне. И тогда она в отчаяние закричала что было силы:

— Воды, воды!

Но воду подавать стали реже: в ближайших колодцах всю ее вычерпали. К счастью, после того как обвалились стропила, огонь стал уменьшаться. Горел только сруб, и больших огненных взрывов можно было не опасаться. Вера глянула вниз, где несколько человек баграми растаскивали обгоревшие бревна. Повеселевшие мальчуганы энергично качали насос. Им, сменяя друг друга, помогали женщины. Подул ветер, отогнал немного в сторону пламя, и Вере стало несколько легче. Полегчало и деду. Широко расставив босые ноги, он все еще ходил по крыше с мокрой свиткой в руках, иногда бил ею по соломе, но уже не кричал, не подгонял женщин и реже обмакивал свитку в ведро, а когда пожар наконец утихомирился, подошел к лестнице и устало сказал:

— Все, дочушка. Можно спускаться...

И тут же сел на краю крыши, прищурил воспаленные глаза и спросил:

— А ты чья же будешь? Что-то не припомню.

— Я нездешняя, — с трудом ответила Вера. — Была тут неподалеку, услыхала крик и прибежала вот...

— Ну, коли так, то спасибо тебе, — мягко сказал дед, и, когда Вера опустилась на землю, осторожно поставил ногу на перекладину лестницы, сошел по ней вниз, заглянул в одно ведро, в другое: все ведра были пусты. Тогда старик опустился на задымленную, истоптанную траву возле обгоревшего огородика и крикнул одному из мальчишек, толпившихся возле насоса:

— Мишка, принеси-ка воды попить.

А Вера пошла к крайней хате, туда, где оставила шинель и узел, к девочкам, сидевшим на камне. Но детей здесь уже не было. Вера обошла огородик, выглянула с другой стороны избы. Девочки сидели на траве, в ложбине, хоть рядом тоже был камень, плоский и большой. Шинель и узел лежали рядом.

— А я чуть нашла вас, — ласково сказала Вера. — Не бойтесь, пожар затушили, уже он совсем маленький теперь.

— Когда мы сидели, — сказала старшая девочка, — на нас искры так и сыпались. Мне вон руку обожгло.

— Мама не приходила?

— Нет, мама там. А разве вы знаете нашу маму?

— Немножко знаю, — ответила Вера, вспомнив сидевшую у сруба колодца женщину. — Побудьте еще немножко здесь, я приведу ее.

Женщина, по-видимому, мать этих девочек, в прежней позе сидела там же. Вера узнала ее по густым черным волосам, по клетчатой кофте, от огня и пепла изменившей свой цвет. Рядом стояла какая-то старуха, а остальные люди все еще растаскивали дымящиеся бревна и носили воду. При свете пожара старуха срывала листки подорожника и прикладывала их к обожженным местам на руках и на шее женщины.

— Вот и все, — приговаривала она, — вот с божьей помощью и пройдет.

— Думала, глаза обожгло, — устало пожаловалась женщина. — Темно вдруг стало, даже огня не видела...

— А теперь видишь? — спросила старуха.

— Лучше б не видеть, — заплакала погорелица. — Боже ты мой, где мои бедные девочки? Убежали от огня, а куда, где их искать?..

И тут как раз подошла Вера.

— Я знаю, где они. Пойдем, я вас провожу.

Женщина подняла голову, снизу вверх посмотрела на Веру, благодарно закивала головой:

— Вы их видели? Пойдем, скорее пойдем!

— Они тут, недалеко, — успокаивающе промолвила Вера. — Там и шинель моя и узел.

— А вы? — женщина растерялась. — Разве вы не здешняя? Я подумала, может, новая учительница или доктор...

— Угадали: учительница. Только из другого села. Пойдем.

Старушка, вспоминая, прищурилась, вплотную подошла к Вере:

— Вы недавно переночевать просились?

— Я.

— Вот он какой у нас, ночлег, — старуха горестно развела руки.

Девочки, увидев мать, бросились к ней, прижались головками одна к одной руке, вторая — к другой.

— Тихонько, мои маленькие, — ласково говорила мать. — Руки мне обожгло.

— Голацо твоим луцкам? — сочувственно спросила младшая. — Больно тебе?

— Больно, доченька.

— Так идем домой, помазем.

— Теперь нема у нас хаты, дочушка, будем ночевать на дворе.

Возле камня, на котором недавно сидели дети, Вера расстелила шинель, достала из узла клетчатую постилку.

— Ложитесь-ка тут, детки, — предложила она. — А мы посидим возле вас.

— Где-то у нас в погребе есть кое-что из постельного, — забеспокоилась женщина. — Только там, небось, все закидано.

— Ничего, пускай так поспят, — сказала Вера. — Все равно до рассвета я никуда не пойду.

Дети легли и, убаюканные лаской матери, быстро уснули. Обе женщины приютились возле них. Нелегко поддаются сну растревоженные сердца, но усталость и летнее тепло все-таки свое берут: женщины притихли, слушая сладкое сопение детей, и тоже уснули. Сон их был беспокойным, и все же тревоги на какое-то время отступили.

Рассвет подкрался медленно, исподволь. На пожарище поблекли угли, на нетронутой, не засыпанной золой траве местами блестела роса. Летнее утро наступило тихо, красиво, как всегда в такую пору. Казалось, вот-вот в деревне пробудятся люди и пойдут на полевые работы.

Однако нигде не было видно ни души. На улицах и в окрестностях царила необычная, настороженная тишина. Девочки под утро замерзли, скорчились под постилкой и прижались друг к дружке, но спали так сладко, что было жалко их трогать. А Вере уже нужно было идти. Она смотрела на свои покрывшиеся росой вещи, и ей было приятно, что приютила детишек, хоть сама почти не спала. Между тем мать девочек, услышав, что Вера встала, тоже поднялась, тихо охнула от боли и начала поправлять волосы, потом прожженную местами одежду.

— Наденька! — позвала она старшую дочь. — Вставай, дитятко, пойдем. Тете шинель нужно взять.

— Куда ж вы пойдете? — спросила Вера.

— Сама не знаю, — подняв к ней глубокие заплаканные глаза, ответила женщина. — К себе во двор пойдем.

— А если немцы?

Женщина испуганно заморгала:

— Неужели придут?

— Трудно сказать. Фронт ведь близко.

— Боже мой, боже!

— Вчера я мужа проводила на фронт, — продолжала Вера. — Он остался километров за десять отсюда.

— Мужа? — Женщина подошла к Вере.

— Несколько дней назад встретились и опять расстались. Не знаю, увидимся ли еще...

— А я своего позавчера отправила, — приглушенным голосом сообщила женщина. — Дети еще не знают: сказала, что в район уехал. Все ожидают, скоро вернется.

— Может, разбудим девочек и пойдем потихоньку? — неуверенно предложила Вера. — Жалко мне вас покидать.

— Куда же мы пойдем?

— Хоть в наш район. Туда, где я работаю.

— Далеко?

— Отсюда километров пятьдесят будет.

— Ой, нет! — вскрикнула женщина. — Как же я тут все брошу? У нас ведь и скотинка, и то да сё...

На западе, за смутно синевшим вдали лесом, стало что-то греметь. Гром доносился равномерно: то мощные глухие раскаты сотрясали землю, то вдруг они сливались в один сплошной зловещий гул.

— Опять летят! — испуганно сказала женщина и начала будить девочек, чтобы укрыть их за камнями.

— Нет, это что-то другое, — вздохнула Вера, — там, видно, бой идет. — У нее больно сжалось сердце: «Там и Андрей. Напрасно я его ожидаю».

Взяв с земли свои вещи, Вера стала прощаться. Девочки, хмурые и заспанные, уже сидели на камне. Им было зябко, а еще больше обидно оттого, что так рано разбудили. Покидая их, Вера с жалостью посмотрела на шинель и постилку, еще хранившие тепло детских тел.

Долго потом перед ее глазами были хмурые лица девочек, которые очень хотят спать.

Дальше
Место для рекламы