Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава шестнадцатая

Бойчак писал правду. Мелитопольская дивизия взяла штурмом эту крутую гору, по склонам которой проходила железная дорога на Севастополь, но и сама изошла кровью, насыпав у подножия высокую братскую могилу. В ней спали вечным сном тульские оружейники и уральские сталевары, мелитопольские садоводы и баштанники, донецкие шахтеры и грузинские виноградари. Внезапная и геройская смерть полковника Горпищенко, которого солдаты и матросы любили за доброе сердце и отчаянный нрав, сделала их еще более свирепыми в штыковых атаках. И когда дивизия подошла к этой горе, за которой лежал родной Севастополь, остановить ее уже никто не мог. Справа на горе высился белый камень, где когда-то погибли пять моряков во главе с политруком Фильченковым, остановившие вражеские танки. Немцы испугались тогда страшной, нечеловеческой отваги и больше не пошли по этой дороге. Теперь белый камень лежал у мелитопольцев за спиной. Они залегли на последней перед морем возвышенности, что притаилась сотнями неожиданностей в густых кустах дубняка.

На море угасал горячий день, в горах повеяло прохладой.

Новый командир дивизии склонился над картой, сморщив лоб. Он не мог больше рисковать. Резервы еще не подошли, что творится там, у немцев, по ту сторону горы, он точно не знал. На его карте были обозначены огневые точки противника, линия обороны, стократ укрепленная и усиленная дзотами и дотами.

Немцы за два года сделали ее почти неприступной, опоясав бетоном, сталью, железом. Это все было ясно. Но что происходит там, за линией обороны, на близких подступах к Севастополю и в самом городе? Какие там у фашистов резервы и куда они нацелены? Где их ахиллесова пята, в которую можно ударить острием матросского ножа? Этого командир не знал, и даже разведотдел не мог ему ничем помочь.

—  «Чайка» прекратила свои радиопередачи из Севастополя, — доложил начальник разведотдела. — Неожиданно. Даже не сказала, что переходит на прием.

— Нужен хороший, бывалый и стреляный разведчик, — вдруг сказал комдив.

— Навряд ли найду такого, — развел руками начальник разведки. — Трое погибли под Симферополем. Двое под Бахчисараем, а четверо — на этой горе...

— Замолчите, майор! — побледнел комдив и грохнул кулаком о стол.

— Слушаю, — проговорил майор и опустил голову.

— Мне нужен «язык». Немедленно. Слышите? — тоном приказа произнес комдив. — Иначе мы слепы как котята. Я не могу бросать остатки дивизии вслепую, в пропасть, не зная, что там меня ждет, в этих кустах... Ясно?

— Ясно, — повторил тихо майор.

— Так кто же пойдет за «языком»? — тоном, не терпящим возражений, спросил комдив.

Михаило Бойчак — офицер связи при штабе дивизии — зашевелился в углу возле телефона, встал по стойке «смирно».

— Разрешите мне пойти, товарищ комдив? — сказал он.

— Вам? — удивился комдив. — А вы кто такой, чем отличились в разведках?

— Я ничем особенным не отличился, но не раз бывал во вражеском тылу с разведчиками полковника Горпищенко, еще во время обороны. Да под Новороссийском и под Ростовом чуть не каждый день ходил с разведчиками в тыл. Орден за это получил... Я тут все стежки знаю, товарищ комдив...

Выпалил единым духом, словно боялся, что комдив оборвет его на полуслове и вышлет из блиндажа прогуляться. А сам думал: «Что сказал полковник Горпищенко перед смертью? «Люди хотят мира. Великий голод на него везде, на мир... И мы должны его завоевать для людей, этот желанный мир...» Вот что он сказал. И его куклу надо возвратить ребятишкам... Что же тут долго раздумывать, адъютант Бойчак? Надо действовать. Нечего травить якорь...» Комдив пристальным взглядом смерил Мишка с ног до головы, спросил:

— А как вы пойдете?

— Очень просто, — задорно улыбнулся Бойчак.

— Как это «просто»? Не понимаю, — уже ласковее проговорил комдив. Ему начинал нравиться этот стройный и подвижный моряк.

— Разрешите объяснить? — попросил Мишко.

— Прошу, — показал на табурет комдив и сел рядом.

— Я сам артист, — начал Бойчак. — Вы только не смейтесь. Я играл на сцене в драмкружке. Еще в своем селе и потом на флоте. Я умею хорошо гримироваться. И немецкий язык немного знаю. Простые разговорные фразы у меня здорово получаются...

Комдив с майором вопросительно переглянулись, и майор вдруг заговорил с Мишком по-немецки. Мишко кашлянул и быстро без запинки ответил ему. Что-то там о том, как проще пройти на Севастополь, где именно находится походная кухня и куда сейчас ушел командир батальона. Комдив весело хлопнул Мишка по плечу, и это было высочайшей похвалой.

— Так вот, — продолжал Мишко, — надо найти убитого немецкого офицера, я переоденусь в его форму и загримируюсь соответственно. Пропуск и документы тоже будут убитого. Я постараюсь пробраться прямо в штаб батальона. Он там в пещере под скалой. Мне бы только через линию фронта.

— Прикроем, — заверил комдив и спросил майора:

— Ну, как?

— Идея! Это просто блестяще! — майор обрадовался, что так легко нашелся выход из трудного положения. А то, чего доброго, самому пришлось бы идти за «языком». Он знал крутой характер нового комдива. Уж если прикажет, в доску расшибись, а выполни.

— Выполняйте. Только осторожно, чтоб живым вернуться. Слышишь? Чтоб живым быть.

— Есть, живым быть! — козырнул Мишко и выбежал вслед за майором.

Земля еще дрожала от разрывов снарядов и мин. Над горой стлался густой едкий дым, словно горел кудрявый зеленый лес. Горел без пламени и потрескивания и как-то тихо, исподволь, будто тлела прошлогодняя опавшая листва. Уже вечерело, и бой заметно утихал. Связисты ползали, разыскивая обрывы проводов, готовились к ночной работе минеры. Кашевары в долине разливали в большие термосы обед.

Похоронная команда убирала убитых, снося их в новую братскую могилу. А когда зарыли могилу, принялись и за трупы немцев, тоже густо застлавших эту каменистую землю. Майор разведки осмотрел с Бойчаком вражеские трупы и наконец нашел подходящего. Все документы были при нем в планшете, только кобура оказалась пустой.

— Ну-ка, кто взял парабеллум? Кладите на место! — крикнул майор.

Его сразу узнали, и старший похоронной команды устало проговорил:

— А кто его знает, кто проходил тут. Выбирайте вон из этих...

Он показал на брезентовый мешок, в котором лежали трофейные пистолеты, тесаки, несколько кортиков и электрические фонари. Винтовки, карабины и автоматы сбрасывались прямо в кучу под куст густого шиповника.

Мишко выбрал новый парабеллум, две запасные обоймы к нему и, присев над убитым, стал раздевать его.

— Помогите. Разве не видите? — приказал майор.

— Айн момент, — бросился один солдат из похоронной команды к немцу.

Скоро его оттащили в сторону в одном белье.

Мишко взял под мышку одежду и побежал в штабную землянку. В санчасти, которая разместилась в подвале разбитой железнодорожной будки, у медсестер раздобыл пудру, губную помаду, крем, черный карандаш, а заодно прихватил и зеркальце. Закрылся изнутри, быстро надел немецкое обмундирование и аккуратно загримировался. Осмотрел себя в зеркало — вышло неплохо. Не очень резко и не очень черно, а именно в самый раз, как и бывает после боя: офицер запылился немножко, словно подгорел в пороховом дыму. Просмотрел еще раз пропуск и остальные немецкие документы. Повторил в уме: «Вагнер! Как композитор. Нет. Не забуду, если он как композитор Вагнер. Отто Вагнер.

Старший офицер при штабе дивизии. Значит, офицер связи. Пакеты носит, приказы. На пропуске штамп номер один. Везде пропускать. Везде. Так.

Лейтенант Вагнер. Отто Вагнер...» Он отошел в темноту, то и дело прорезаемую огнем трассирующих пуль, брызгами и сиянием ракет.

Не успел Мишко и шага ступить, как его со всех сторон прижали часовые, приставив к груди и затылку холодные дула автоматов.

— Стой!

— Хенде хох!

— Фриц...

— Вяжи его! Вяжи...

Мишко встрепенулся, вдруг вспомнив, кто он теперь такой в этой форме, и чуть не засмеялся. Но автоматы щелкнули на боевом взводе, и в груди похолодело. Он стал как вкопанный, громко крикнув:

— Тю на вас! С ума сошли, что ли... Это же я...

Хорошо, что оказавшийся здесь майор защитил его от автоматчиков, а то была бы беда. А может, это майор и подстроил ему такую встречу для проверки?

Не сказал. Сгреб под руку и втолкнул в землянку разведчиков.

Разведчики готовились к ночной операции, старательно подгоняли амуницию, чтобы не звякала, перетирали гранаты, выкладывали на железную бочку курево, спички. В дело они ходили без огня. Так было безопаснее. Мишко понял, что хочет от него майор, и с угрозой крикнул:

— Хальт!

Разведчики бросились на него, словно каждый сидел на стальной пружине.

Один упал Мишку под ноги, второй прыгнул сзади на плечи, третий скрутил руки.

Майор еле остановил рассвирепевших разведчиков, расшвыряв их в стороны:

— Стойте! Не тронь его!

Они узнали своего начальника и, тяжело посапывая, стояли, зло посматривая на немецкого офицера. Майор объяснил, в чем дело, и они захохотали. Присматривались придирчиво, внимательно однако не нашли ни единого изъяна. Немец как немец. И не скажешь, что подставной.

— Это и нужно было доказать! — радостно крикнул майор. — Теперь ведите его через линию фронта и хорошо прикройте. И ждите в засаде, пока не вернется. Ясно?

— Ясно.

— Выполняйте!

— Есть, выполнять!..

И пропали в ночи, словно растаяли во тьме или их смыло волной. Они проводили Мишка к переднему краю, и старший шепнул:

— Да не забудь пароль, не то свои тебя пристукнут, когда будешь возвращаться обратно...

— Добро, — сказал Мишко.

Разведчики залегли на холме, а ему показали проход в чаще горного дубняка к долине. Мишко пополз, а разведчики ударили по немецким окопам и блиндажам из автоматов, сыпанули на них из ручного пулемета, зашвыряли гранатами. И там, у немцев, сразу все задвигалось, концентрируясь в месте предполагаемого матросского прорыва.

Мишко видел, как ходами сообщения пробежали в ту сторону немецкие солдаты, громко перекликаясь. И, выхватив парабеллум, бросился, пригибаясь, и сам вслед за ними, словно подгонял их. Но вот вспышки от выстрелов стали затухать, и он, упав под куст шиповника, тихо пополз вперед. Разведчики переносили свой огонь все дальше и дальше на правый фланг, как и было условлено, и Мишко медленно оглянулся, поднимаясь во весь рост. Он увидел немецкого часового, скрывавшегося за выступом скалы, вышел к нему, зло ругнувшись:

— Доннер веттер!

И стал отряхивать китель, весь облепленный песком и землей, делая вид, что не замечает часового.

Тот насторожился, направив на него автомат.

Мишко выхватил из планшета пропуск и протянул часовому.

— Где командир? — спросил так быстро, что часовой еле разобрал.

Взглянул на пропуск, осветив его затемненным фонариком, потом на Мишка, молча указал на черный проем пещеры, в которой наверняка помещался штаб батальона. Майор говорил правду: «Смотри, где часовой стоит. Там и будет штаб». Мороз пробежал по спине Мишка, словно кто-то приставил автомат к затылку.

Но это длилось какое-то мгновение. Мысль как молния блеснула и вмиг погасла. Мишко вбежал под каменный свод и, откинув суконное одеяло при входе, увидел за дощатым столиком немецкого капитана, который за что-то ругал своего ординарца или вестового.

Капитан был утомлен. Его небритое лицо казалось при свете керосинового фонаря серым. Капитану было жарко, китель расстегнут, рубашка распахнута, и сам он дышал с трудом.

Рассматривать дальше Мишко не мог. Капитан его уже заметил. С порога, даже не подходя к столу, Мишко с отчаянием и вместе с тем с угрозой, глотая слова, выкрикнул:

— Ругаетесь? А вторая рота готовится сдаться в плен русским!

— Что? — заревел капитан, выбегая из-за столика. — В плен? Ах они тыловые крысы!..

Он кое-как застегнул китель, толкнул на свое место вестового и, выхватив парабеллум, побежал к выходу. Мишко выхватил и свой.

— Гады! — бешено крикнул капитан и рванул Мишка за рукав. — За мной, лейтенант! За мной! Я покажу им плен, вонючим крысам!..

И выбежал из пещеры первым, а Мишко вслед, еле успевая в темноте за ним. Часовой даже отшатнулся, узнав своего командира и того самого лейтенанта, который только что вошел в штаб и поднял такой переполох. Что случилось? Неужели снова кого-нибудь хочет забрать гестапо? Вчера уже троих увели... Ох, беда, да и только...

Капитан побежал направо, в гору, и скоро эта гора так его доконала, что он замедлил бег, стал тяжело дышать, сопя и отплевываясь. Мишко мигом сообразил. Пора! Он рывком подскочил к гитлеровцу, и тот даже ойкнуть не успел, как кляп забил ему рот, а руки в одно мгновение были крепко скручены за спиной. Мишко упал на него сверху, прижал к земле и услышал, как тот хрипит и тяжело дышит. И еще услышал, как громко стучит, вырываясь из груди, собственное сердце. А вокруг лежит глухая и темная ночь, и стрельба уже идет где-то там, на левом фланге. Разведчики не дают покоя немцам на другом участке.

Мишко выхватил пистолет и для большей уверенности стукнул рукояткой капитана по темени, чтоб тот потерял сознание. Потом взвалил его себе на спину и потащил к железнодорожной насыпи. Капитан уже не хрипел, а еле дышал. И тогда Мишко вдруг подумал: «А что, если и вестового прихватить!

Идея!..» Запрятав свою добычу в кустах, Бойчак бросился обратно в штаб. Уже не пригибаясь и не таясь, бежал он. Часовой даже автомата не поднял, а отскочил в сторону, давая дорогу офицеру, у которого в пропуске стояла цифра один.

Такого надо пропускать везде и не копаться.

Влетев в штаб, Мишко передал вестовому приказ капитана немедленно идти во вторую роту. Тот вскочил с табуретки и, грустно вздохнув, пошел к двери.

Бойчак за ним, строго заметив в спину:

— Быстрее! Капитан сердит!..

Вестовой рысцой побежал по тропке. Когда не стало видно часового, Мишко проделал с вестовым ту же операцию, что и с офицером. И приволок в кусты, где лежал капитан. Тот уже пришел в себя и стал шевелиться, ерзая коленями по земле. Мишко поставил их на ноги, привязал к поясным ремням веревку и потянул, как волов на налыгаче. Пошли. Медленно, нехотя, но двинулись.

Только тихо постанывали.

Тут не было сплошной линии окопов, но Мишко услышал впереди немецкую речь. Фашисты, наверное, все-таки вышли к траншее. Раздумывать было некогда.

Он одну за другой швырнул в окоп две гранаты, а сам с пленными укрылся за выступом голой скалы.

Блеск огня, отчаянный крик.

Бойчак рванул немцев за веревку и бросился бежать сквозь дым по горячей еще земле. О том, что тут уже свои позиции, он догадался, когда его схватили матросы, блеснув ножом у горла. И он тихо сказал им пароль:

—  «Мачта».

Увидев двух других немцев со связанными руками, с кляпами во рту, матросы никак не могли понять, что же, наконец, тут произошло.

—  «Мачта», братцы, «Мачта»! — повторил Мишко. — А отзыв — «Маяк».

Поняли, браточки, господа бога...

Услыхав крутые, соленые словечки, «браточки» сразу все поняли и, схватив обоих пленных, потащили их в блиндаж разведчиков. Мишко едва успевал за ними.

Тут его давно уже поджидал майор из разведотдела и сразу закричал:

— К комдиву! К комдиву!

Комдив обнял Мишка и расцеловал:

— Жив, моряк, жив! Спасибо за службу!..

— Служу Советскому Союзу! — лихо прищелкнул каблуками Мишко. Но сразу же увял и, пошатнувшись, сел на скамью — одолела усталость, сдали напряженные до предела нервы.

Пленные со страхом взглянули на него и испуганно заморгали.

Разведчики развязали им руки, вынули изо ртов кляпы, на стол перед полковником легли все их документы, планшет капитана, в котором комдив сразу нашел все, что ему было нужно, — карту дислокации первого и второго эшелонов немецкой обороны. Значит, их тут не густо. Из допроса стало ясно, что подкрепление прибудет только на рассвете. Железная дорога почти свободна от войск. Там стоят тылы. На руинах бывшей тридцатой батареи тоже пусто. Там перевязочный пункт.

— Это так? — спросил комдив капитана.

— Так точно, — ответил тот.

Комдив еще раз уточнил некоторые неясные для себя детали; до сих пор не пришедшие в себя немцы покорно отвечали. Все было ясно. Нельзя было терять ни минуты. Надо ударить немедленно, потому что на рассвете, когда к врагу подойдет подкрепление, будет поздно.

Командир дивизии вскочил с табурета и кивнул начальнику штаба:

— Начали! С обоих флангов начали! Ясно?

— Ясно! — подхватил начштаба, потом спросил:

— Артподготовка?

— Все. Все бросить на штурм станции Мекензиевы Горы, — приказал полковник.

Он подготовил эту операцию еще задолго до возвращения Мишка Бойчака из вражеского тыла, разместив ударные группы по флангам, а в центре оставив при себе лишь небольшой резерв и роту автоматчиков. Они тоже были приведены в боевую готовность. Оставалось только передать по телефону сигнал о наступлении и пустить в воздух две ракеты: зеленую и красную.

По проводам полетел приказ. Две ракеты взвились над горами.

И земля задрожала от артиллерийской канонады. Немецкий капитан упал на колени и, заломив руки, неожиданно заговорил на ломаном русском языке:

— Помилуйте! Я честный немец. Я спас на маяке вашу девушку и дал ей пропуск. Я был на свадьбе, когда ее сестра выходила замуж. Я фотографировал свадьбу, потому что я фотограф. В моем планшете лежат эти фото. Я этнограф.

Помилуйте меня... Я Вульф...

— Ну и что из того, что ты Вульф? — равнодушно бросил комдив и ушел в соседнюю землянку, где разместился его командный пункт. Он махнул майору разведки: разбирайтесь, мол, сами, что это за этнограф.

Немец ползал на коленях, умоляюще сложив руки.

— Встать! — приказал майор.

Тот поднялся.

— Подождите-ка, подождите! — вдруг сказал Мишко. — Дайте я с ним поговорю. Что ты сказал, капитан? Кто там выходил замуж?

— Оксана. Фрейлейн Оксана Горностай, — обрадовался немец.

— За кого?

— За врача. Но его уже нет. Гестапо. Хорошо, что фрейлейн Оксана выгнала его из дому. Она не виновата. Я свидетельствовал за нее в гестапо.

Вот можете ее спросить в Севастополе. Она в типографии работает и ни в чем не виновата. Я свидетельствовал это, господа офицеры...

— Та-ак, — протяжно промолвил Бойчак, вытирая рукавом покрывшийся испариной лоб. Его вдруг бросило в жар, словно он вскочил в трюм к котельным машинистам.

— Товарищ майор, он, наверное, говорит правду, этот фриц, — сказал Мишко. — Я знаю Оксану Горностай. И сестру ее Ольгу знаю. Там что-то случилось, в Севастополе. Горе ты мое... — И, словно вспомнив что-то, спросил капитана:

— А ты Ольгу Горностай знаешь? Сестру этой Оксаны!..

— О! Это красавица, господин! Недоступная красавица! Она-то и выгнала врача из дому...

— Кого выгнала? Врача? А кто он такой, этот врач?! — нетерпеливо сыпал вопросами Мишко.

— О мой бог! Это врач Момот. Он давал в больнице всем девушкам фиктивные справки про разные болезни, только бы не ехали на работу в Германию...

— А где он теперь? Где?

— Нет. Его повесили, — опустил голову немец.

Мишко бросился к столу и среди бумаг, которые были в планшете капитана, разыскал несколько выцветших фотографий.

— Да, герр, да! — льстиво закивал головой фашист. — Я всех их знаю. Это мои добрые знакомые по Севастополю...

— Добрые знакомые? Какие же они тебе знакомые, ирод? Влез им на шею, схватил за горло, а теперь бормочешь, что они твои добрые знакомые! Захватил нашу страну, вешал людей и жег наши города и села, а теперь ползаешь на коленях, собака!..

Мишко до боли сжимает зубы и бледнеет. Перед ним лежат фотографии, и он узнает на них Ольгу за свадебным столом. Она прижалась к каким-то девушкам, словно боится, что ее сейчас оторвут от них и уведут на глумление и издевательства. На второй фотографии косматый поп, а перед ним Оксана рядом с каким-то усатым подслеповатым мужчиной. Сбоку стоит боцман Верба и испуганно смотрит на горящую свечку, которую держит Оксана, опустив глаза, прикрыв их длинными густыми ресницами. Почему прячешься? Думаешь, мы не придем в Севастополь? Глупа ты, девушка. Ох как глупа! Где же твоя совесть?

Продала? Кому же ты ее продала? На кого променяла своего Павла Заброду? Ну, ладно. Мы с тобой поговорим. Уже недолго ждать, еще день, ну, пусть неделя, и мы снова будем в Севастополе. Что ты тогда скажешь, Оксана, про это венчание? У кого совесть займешь?

Дальше он видит старую Варку Горностай с соседкой. Хмурые, худые, крепко сжали губы, склонили головы. Только малый Гриць растянул рот до ушей, словно подмигивает косматому попу и смеется над ним. А в стороне стоят какие-то нищие. И откуда они только взялись в Севастополе?

Мишко кладет на руки тяжелую голову. А из нее не уходит горький вопрос: «Оксана! Что ты натворила, чтоб тебе добра не было!.. Так обесчестила, так опозорила всех севастопольских девушек и женщин. Почему ты матери не послушала? Видишь, какая стоит печальная и несчастная мать твоя, всеми уважаемая Варвара Горностай? Видишь, до чего ты ее довела? Разве такой должна быть мать во время венчания своей дочери? Где же твоя совесть и честь, Оксана? Где?..» — Ну, хватит! — прерывает мысли Мишка майор. — Я поведу его к себе! Он мне все точно расскажет. А вы, товарищ Бойчак, отдыхайте.

— Отдыхать? — вскочил Мишко. — О нет! Я им еще отомщу за полковника Горпищенку. За всех отомщу!!! Перед нами ведь Севастополь, а не какая-нибудь Балта или Голта. Это понимать надо...

Он схватил автомат, поправил на поясе гранаты и бросился к двери.

— Стой! — остановил его майор. — Комдив приказал никуда тебя не выпускать. Ты ему еще будешь нужен, раз таким проворным оказался. Слышишь, что я сказал?

— Слышу, — глухо сказал Мишко и побрел в угол, к топчану, где сидел телефонист.

— Пошли! — махнул пленным майор.

Те испуганно заломили руки, в один голос воскликнув:

— Капут?

— Нет, — усмехнулся майор. — Гитлер капут, а вы живите, раз попали в плен. Может, поумнеете у нас...

— Яволь! Яволь! — бормотал капитан, увлекая за собой бледного как смерть посыльного.

А земля гудела и дрожала, и горы стонали от победного грома, и по глубокой долине катилось могучей волной до самого моря грозное и неумолимое:

— Ура! Полундра!

— Бей! Полундра!

А Мишко сидел на нарах и все шептал:

— Оксана! Что ты натворила, Оксана!..

* * *

А бедная, встревоженная Оксана шла развалинами Корабельной стороны, до боли сжав побледневшие губы. Шла навстречу собственной смерти, одинокая среди обожженных камней и страшных руин. И уже не могла свернуть с этой дороги, побежать напрямик к своему дому, чтобы хоть подать воды больной матери.

Мать металась и стонала в страшном жару, все звала отца и кричала на детей, чтобы слушались ее. У нее был сыпной тиф, неизменный спутник голода и нужды. Немцы даже отметили их дом большим белым крестом: «Берегитесь. Тут сыпной тиф». Дети разбрелись кто куда, их всех разбросала война, и мать осталась в опустевшем доме с глазу на глаз со смертью.

Ольгу и Грицька немцы угнали в горы на строительство укреплений, и они до сих пор не вернулись. Может, там и погибли? Говорили ведь люди, что немцы всех пленных, которые строят укрепления и блиндажи, потом расстреливают, чтоб те не выдавали расположения этого строительства.

Оксана, хоть и не ходит на работу в типографию, дома не сидит. Все ей некогда, все куда-то убегает, словно ищет ветра в поле. Приготовит матери чаю с сахарином, положит каткие-то порошки, чтобы та пила три раза в день, и отправляется бог знает куда. Может, она боится, что немцы поймают ее дома и угонят на каторгу? Но не до нее теперь фашистам. Матросы прижали их со всех сторон к морю, а земля днем и ночью гудит от тяжелых разрывов. Скоро уже.

Скоро наши ворвутся в Севастополь. Только бы дожить Варке, а там можно и помирать... Что? Помирать? О нет, Варка. У тебя дочки на руках и Грицько где-то носится. Кто же их в люди выведет, если тебя не будет? Тебе надо жить. Надо быть возле них... Крепись, старая, борись с проклятой хворью.

Оксана шла в полинявшем ситцевом платье, плотно облегавшем стройную девичью фигурку. В одной руке старая плетеная корзинка, в другой железная кочерга, ею Оксана шарила среди развалин, собирая в корзину кусочки угля, щепочки, — одним словом, все, что годилось в печь. Так все севастопольцы делали с тех пор, как немцы заняли город. Но сегодня улица была почему-то пуста, ни детей, ни подростков, постоянно копавшихся на пепелищах, не видно.

Это насторожило девушку.

Что теперь будет с ней? Ее одинокая фигура вызовет подозрение, фашисты могут схватить ее. Да еще куда-то исчез Вульф, который иногда заходил к ним после свадьбы. И нет никого, кто свидетельствовал бы за нее... На миг перед глазами возник родной образ Павла Заброды. Оксана огляделась вокруг. Голые, пустынные холмы Северной стороны, ослепительный блеск моря и ясное, манящее и дорогое до слез в глазах высокое небо. Нет Павла. Нет уже и Момота, медлительного и неповоротливого, всегда ворчавшего на нее, хотя сам он терпеливо и молча сносил любые невзгоды. И девушке стало жаль, что за эти неполные два года она ни разу не пожалела его простой девичьей жалостью. Он стоил этого. А теперь его нет.

Оксана снова оказалась между молотом и наковальней. Молот этот то опускался, то вновь поднимался, но на этот раз он, кажется, навис над ней неумолимо, и никакая рука его не отведет обратно. И главное, даже мать ничего не знает. Может, догадывается, а наверняка ничего не знает.

Сразу же после свадьбы Варка заметила что-то неладное в отношениях между Оксаной и Момотом и стала было отчитывать дочь:

— Раз уж ты обвенчалась с ним в церкви, значит, должна ему быть настоящей женой...

— А разве я не настоящая? — удивленно подняла глаза Оксана.

— Не знаю. Ничего я, дочка; не знаю. Только в первую же ночь удирать от мужа, скакать козой по горам, тоже не дело. Да еще где скакать? Возле дома этого пьянчужки, немецкого прислужника боцмана Вербы. Что люди скажут? Что твой законный муж скажет? Ты же с ним в церкви венчана...

— А он уже жаловался вам? — не выдержала Оксана.

— Не жаловался, но по глазам вижу, скоро пожалуется, — укоряла мать. — Где это видано, чтоб муж и жена сторонились друг друга? То ты от него бежишь, то он от тебя, выдумывая чуть ли не каждую ночь какие-то дежурства в больнице. Знаю я эти дежурства. Чует моя душа, чем все это кончится... Там санитарок полно, а медсестры вокруг него так и вьются. Сама видела, и люди сказывают...

— Ой, мама, какая вы! Пускай вьются. Честный — выстоит. А нечестный — тут я его и проверю.

— Проверишь, когда он нос боится дома показать, все норовит убежать куда-то, как будто ад у нас какой. Вот пойдет в приймаки к кому-нибудь, тогда запоешь... Ни девушка, ни вдова. Думаешь, ему не докладывают, как ты с этим Вульфом, чтоб он повесился, на глазах у всех лясы точишь и хаханьки разводишь?

— Пускай доносят! Не замуровали меня, мама, хоть и обвенчана я. Не заковали меня в кандалы. Дайте и мне с людьми поговорить, и так на сердце тяжко...

— С людьми! — вскипела Варка. — Разве он человек, этот фашист проклятый? Опомнись, дочка!..

— А что ж? Разве немцы все одинаковые, мама? Разве они все такие, как их бесноватый Гитлер? О нет, мама. Не все они такие... Слышали ведь по радио, что не надо путать Гитлера с немецким народом. Так чего же вы ко мне пристали?..

— Слышала. Я многое слышала по радио. Что и земли своей не отдадим ни пяди. А где они сейчас, наши армия и флот?..

— А вы не говорите глупостей, мама, — не выдержала Оксана. — Вы, что же, не знаете, где наши армия и флот? Так пойдите на базар в Артиллерийскую бухту и там услышите. Там безногий матрос на гармошке играет и поет...

— Отстань со своим матросом. На сердце и так тяжко, а ты матроса мне тычешь. Что я, спятила, чтобы в такое время песни по базарам слушать?!

— По мне как хотите. А я по-своему живу, и не мешайтесь в мою семейную жизнь. Не мешайтесь, мама.

— Значит, так? — угрожающе спросила мать.

— Так.

— Ну, так знай, дочка, я тебе ни словечка больше не скажу. Хоть головой о стену бейся, не скажу. Ты еще вспомнишь меня, да поздно будет. Ох, поздно, доченька...

Так Оксана поссорилась с матерью, чего никогда прежде не было. И на мужа стала все чаще огрызаться. Но мать всегда мать. Скоро забыла о своем. И снова принялась уже не упрекать, а просить:

— Смилуйся, доченька, что о нас люди скажут? Вы же как собаки. Что ни день — грызетесь. Разве так можно? В нашем роду испокон века такое не водилось.

— А зачем он так делает?

— Как?

— Выслуживается перед ними, — вспыхнула Оксана. — Все врачи как врачи, а он — словно подкупил его кто... Всех, кто придет к нему на медосмотр, стрижет под одну гребенку. Годен. Здоров. Поезжай на каторгу в чужой край. И пачками людей в эшелоны... Не одна уж мать прокляла его...

Варка ушла в сад и горько заплакала. Она и словом не обмолвилась, когда на следующий день Оксана выгнала Момота из своей комнатушки, выбросив за порог его чемодан с бельем. Соседи все это видели и встали на сторону Оксаны. Туда ему и дорога. Продался немцам, пусть же не будет ему от людей ни ответа ни привета.

Но время шло, и скоро гестаповцы напали на след какой-то подпольной группы, забрали Момота. Оксана от страха не знала, что и делать. Но слух о том, что она давно не живет с Момотом, давно выгнала его из дому, ходил по городу, и гестаповцы не тронули Оксану.

Момота повесили средь бела дня на сожженной площади. Зрителей не было.

Как ни сгоняли людей на казнь, все разбегались. И тем не менее из-за каменных руин за казнью следило множество внимательных глаз, и люди услышали, как Момот крикнул на всю площадь: «Смерть немецким оккупантам!» И эта весть прокатилась по Севастополю как раскаты грома, грянувшего в небе и теплым дождем смывшего пелену с глаз людских. Все поняли — Момот не был предателем, он погиб смертью героя...

— А теперь что ты скажешь мне, дочка? — вздохнула мать. Оксана заплакала.

Разве могла она рассказать обо всем матери? Ни за что на свете. До сих пор она ходила по земле, словно по шатким мосткам над пропастью. По одну сторону мостков стояла мать, по другую — Момот. Теперь эти мостки рухнули. К ней уже и боцман Верба не заходил, и соседи не здоровались, искоса бросая укоризненные взгляды. Но девушка ничего не могла поделать, чтобы оправдаться перед ними, не имела права сказать ни словечка... Из-за этого человеческого неведения Оксана очутилась между молотом и наковальней. Так и настал ее последний час.

Она с самого утра пробралась к себе на пост подземными ходами, которые извивались то по подвалам разбитых домов, то по канализационным трубам, и включила рацию. Здесь было тихо и безопасно. Верба все предусмотрел, когда переносил рацию со старого места, куда Оксана попадала прямо из своего виноградника на юре. Там, глубоко под землей, было мертво. Две лампочки всегда сигнализировали ей об опасности, потому что наверху, среди развалин, внимательно следили за всем районом недремлющие очи подпольщиков. Вспыхнут красная и зеленая лампочки — немедленно прекращай работу, отключай рацию и прячься. И жди, пока не вспыхнет только зеленая. А если вспыхнет одна красная — беги. Но пока все шло хорошо, Оксана работала спокойно. Теперь уже дважды в день. Утром и вечером.

Тихо в подвале. Но вот рация заработала, и в эфир полетели обычные шифрованные слова:

—  «Чайка»! Говорит «Чайка»! Вы слышите меня?

— Слышим. Переходим на прием, — отвечал далекий голос там, на воле.

Теперь этот голос был совсем близко, за высокими горами, которые стонали день и ночь от артиллерийской канонады. Голос требовал все новые и новые данные о том, что происходит сейчас в Севастополе, на его причалах, бухтах; какие и где именно расположены вражеские резервы. Какие корабли в бухтах? Как хотелось Оксане увидеть радиста, сидевшего там, за горами!

Мягкий, теплый голос его напоминал голос Павла. Он вел прием задушевно и просто, никогда не сердился, не кричал. Когда-то голос этот был далеким, недосягаемым, он летел из-за моря, а теперь слышался совсем близко. До него было подать рукой... Еще день. Ну, может, несколько дней, и Оксана увидит радиста, расцелует его при всех. Кто бы он ни был. Старый или молодой...

Ясно и четко летят Оксанины цифры в эфир. В них все данные о том, что происходит сейчас в Севастополе, в его бухтах, на Малаховой кургане, возле Панорамы, на Сапун-горе, в Инкермане и на Северной стороне. Бейте фашистов, родные, спешите к нам.

И вдруг прямо в глаза ударил красный свет.

Оксана встрепенулась и выключила рацию. Выключила быстро, как требовал сигнал, даже не послав в эфир последних слов привета. И нырнула в глубокий люк, задвинув его тяжелой чугунной крышкой. Меж камнями, ржавой проволокой, перепрыгивая через лужи, она наконец выбралась из руин, держа в руках плетеную корзинку с углем и щепками.

Вокруг ни живой души. Только фашисты в зеленых мундирах, с автоматами наперевес. Идут со всех сторон, все теснее смыкая круг. Они еще далеко, но Оксана хорошо их видит.

Засекли рацию пеленгатором. Прочесывают развалины. Круг сужается. Где же ты, боцман Верба? Почему раньше не предупредил ее, почему не подал сигнала? И адмирал почему-то не предупредил. И кто он такой, этот таинственный адмирал, который после смерти Момота руководит и направляет ее работу? Где он? Знает ли он, что Оксана смело и спокойно идет навстречу фашистам, прямо к ним в лапы? А что ей делать? Не сидеть же возле аппарата, чтоб там и схватили? Собаки найдут след и приведут к рации. А если не найдут собаки, немцы пустят во все подвалы и люки отравляющие газы, как в Керчи пускали в катакомбы...

Оксана идет и идет, подбирая с земли щепки... Вот враги заметили девушку. Рванулись со всех сторон:

— Хальт! Хальт!..

Оксана остановилась, оглядывается по сторонам. Может, это они кричат кому-то другому? Но, кроме нее, никого нет. Она да гестаповцы, которые держат на длинных поводках собак. Собаки рычат, рвутся вперед. Оксана смотрит на свои ноги в стоптанных, запыленных тапочках, с застывшими на них пятнами солярки и смолы. Вот почему Верба приказывал выходить из тайника только через телефонный люк, в котором была разлита вонючая солярка и смола!

Там только ступишь ногой — и никакой собаке не взять след.

К Оксане направляется офицер в темных очках, торопливо перепрыгивая с камня на камень, словно вокруг вода и он боится упасть в нее. Кто же он такой? О, если б это был Вульф, гулявший у нее на свадьбе... Оксана бы и горюшка не знала. Но нет. Не он.

Офицер срывает очки, пронизывает Оксану острым взглядом зеленых глаз.

— Документы? — отрывистым, лающим голосом бросает он, показывая полный рот золотых зубов.

Оксана отвернулась, вынула спрятанный на груди типографский пропуск, подала гитлеровцу. Он долго разглядывал захватанный картонный пропуск с печатями, словно взвешивал, как ему поступить, потом кисло улыбнулся и негромко сказал:

— Здесь работает вражеская рация. Мы ищем ее.

— Рация? — удивилась Оксана, словно впервые услышала это слово. — Какая рация, господин?

— Радио! Партизан! Ты видела здесь кого-нибудь?

— Нет, не видела, господин...

— Где живешь?

— Вот там. — Оксана указала на свой дом, он был совсем рядом. — Видите, там белый крест на двери и воротах. Тиф у нас. Мама при смерти. Я выбежала дровец набрать. Надо хоть чай вскипятить...

— Чай! Чай! Я тебе покажу чай! — заорал офицер, хлопнув себя резиновым стеком по голенищу.

— Господин! За что, господин?

Он не ответил, а только махнул рукой, и два автоматчика скрутили Оксане руки, бросили в закрытую машину, стоявшую у дороги. К ногам швырнули корзину с топливом.

А на улице ярко светило солнце, в бухте ласково шумело море, сладко пахли цветами и свежей зеленой листвой сады. И над всем этим стоял такой гром за горами, что захватывало дух. Наши совсем близко. Вот-вот покажутся, родные, дорогие.

Оксана поглядела на свой дом, увидела белый крест на двери и до боли закусила губу. Дверцы захлопнулись, и сразу стало темно, как в яме. Мотор взревел, и машина покатилась вниз к разрушенному вокзалу. Девушка догадалась, что ее везут к вокзалу, потому что колеса на переезде запрыгали по рельсам и потом машина свернула направо, взбираясь на гору. А дальше начались повороты, повороты, но девушка все равно угадывала, по каким улицам и куда ее везут. Это район больницы, где работал Момот, недалеко от тюрьмы.

Там все рядом. Больница. Тюрьма. Кладбище. Как построили при царизме, так все и осталось до сих пор...

Машина въехала в какой-то двор, и Оксана очутилась за тюремными стенами. Часовые отвели ее в сырой подвал, бросили в одиночку. Она слышала над головой грохот, топот ног и приглушенные голоса. Потом во дворе загудели грузовики, словно их нагнали сюда бог весть сколько. Донеслись женские вопли и отчаянные крики. Затем все надолго стихло. Только бой за горами не стихал, а все нарастал и крепчал, и Оксана чувствовала, как дрожит пол в ее каземате.

Вначале допрашивали спокойно, даже ласково. Два следователя. А три гестаповца стояли у двери.

— Там, где ты собирала уголь, прячется советская радистка. Ты не помнишь, кто из твоих подруг увлекается радио?

Оксана даже обрадовалась. Значит, они ничего не нашли. Ничего не знают.

— Нет. Мои подруги любят плавать и танцевать...

— А боцмана Вербу ты давно видела? Где он теперь?

— Какого боцмана? Я не знаю никакого боцмана.

— Как не знаешь? Он ведь на свадьбе у тебя был.

— Курносый? Разве он боцман? А я и не знала, что он боцман, да еще Верба...

— Где твои сестра и брат?

— Забрали на окопы.

— А сестра тоже танцует и не интересуется радио?

— Да.

Оксана была красива и привлекательна, и в первый момент гестаповцы не знали, что с ней делать. Сразу начать с пыток или насладиться вдоволь ее телом, пока нет главного начальства. И они уже собрались осуществить свое намерение, но тут влетел тот самый офицер с полным ртом золотых зубов, который задержал Оксану на развалинах Корабельной стороны.

Он в бешенстве закричал на тюремщиков, затопал ногами и стал ругаться, думая, что Оксана не понимает по-немецки. Она не выдала себя ни единым движением, хотя удивляться было чему.

Офицер бесился не зря. Немцы прочесали и обыскали весь район Корабельной стороны, но ничего не нашли, вернулись с пустыми руками. И не успели и рук помыть, как пеленгаторы снова засекли работу рации там же, на Корабельной стороне. Они бросились туда, но рация опять замолчала.

Почерневшие от злости фашисты вернулись в гестапо, и снова их поднял на ноги пеленгатор. Он засек сразу две рации. Одна работала на Северной стороне, вторая под самым носом у гестаповцев, где-то в районе улицы Ленина и Панорамы. Офицер неистовствовал. Он кусал ногти, бил солдат, пристрелил двух лучших собак следственного отдела, но все было напрасно — таинственные подпольные радисты смело выстукивали свою неугомонную дробь, посылая ее за горы, где катилась страшная для немцев лавина советских танков, орудий, авиации и неистовых в своей ненависти матросов.

Офицер метался по городу, взбешенный. Он приказал погрузить всех задержанных в последние дни женщин, стариков, детей на громадную металлическую баржу якобы для эвакуации в Одессу. Вот чьи вопли слышала Оксана со двора тюрьмы. Катер вывел баржу в открытое море. С наступлением темноты ее затопили. Только этого Оксана уже не видела и не слышала.

А золотозубый все не унимался, все не находил отдушины для своей нечеловеческой, осатанелой злобы. Он помчался на пеленгаторную станцию и собственными ушами услышал, как уже в трех районах Севастополя безнаказанно и дерзко стучали таинственные радиостанции. Гестаповец чуть не разбил дорогую аппаратуру. В тюрьму, где он был полновластным хозяином и палачом, гитлеровец вернулся до предела взбешенный.

— Красивая? — заревел он, указывая стеком на Оксану. — Развлекаетесь, распутники? Всех расстреляю, если она не скажет, где рация... Молчит?

— Молчит, — покорно поклонился один из следователей.

— Углей и раскаленные щипцы.

Два охранника выскочили в коридор, а Оксана еще крепче закусила губу.

Офицер рванул с нее платье, обнажив упругое белое тело. Оксана даже не вскрикнула, прикрыв руками острые девичьи груди, и съежилась, сжалась, как стальная пружина. Перед глазами проплыла солнечная полоска ласкового моря, крикнула чайка и растаяла в прозрачной дали. Дверь родного дома с белым крестом распахнулась, и на пороге выросла худая, поседевшая мать. Она глядела на Оксану пристальным, острым взглядом, словно проверяя ее.

— Где рация? Скажешь ты наконец или нет? — заревел офицер, схватив ее за горло жилистой рукой.

— Что вы хотите от меня? Я же ничего не знаю, — спокойно и даже как бы удивленно ответила девушка.

И замолчала. Так ничего и не сказала в этот страшный день.

Глава семнадцатая

Поезд дальше не шел. Павло соскочил с подножки вагона, набитого солдатами и матросами, и остался на симферопольском перроне, как на развилке, не зная, куда теперь двинуться. Война гремела уже далеко, на чужих землях Европы, и здесь было тихо и спокойно. Радио ежедневно приносило радостные вести. Румыния вышла из войны. Освобождались от фашистской неволи народы Болгарии, Венгрии, Польши. Впереди лежали Чехословакия, Югославия.

Там начинались народные восстания. Советская Армия не только добивала врага, но и несла освобождение народам Европы. И эти народы, взяв в руки оружие, поднимались на помощь своим освободителям.

А на сердце у Павла до сих пор было беспокойно. Он очень переживал, что с опозданием явился на флот, хотя это произошло и не по его вине. Это каждому ясно и понятно. А Павлу все же как-то неловко и тревожно. Словно он нарочно прятался где-то в лесу, пока его ровесники завоевывали ему волю и мир, сложив в боях свои головы. С чего это? И сам не знает. Ведь с того дня, когда он ступил на советскую землю на пограничной станции Ленинакан, ему никто и Слова укора не сказал. Даже не намекнул о том, что он где-то так долго задержался. Ни во время проверки в Тбилиси, ни в штабе, ни в санотделе Черноморского флота, ни на первом месте службы в охране водного района, сокращенно называвшегося ОВР. Наоборот, Павло чувствовал, что к нему все относились с какой-то предупредительностью, о нем заботились. Все моряки, которые теперь окружали его, старались всегда сделать ему приятное, услужить ему, словно он был маленьким избалованным ребенком или сиротой. Это иногда смущало Павла, но он знал, что все это от чистого сердца, и не сердился на них. Да и как было на них сердиться, если никто даже вида не подавал, что замечает, как Павло боится моря, как оно ему опротивело.

Трудно было Павлу, но он боролся, побеждал себя, вновь постепенно восстанавливая свою любовь к морю. Он долго не мог сесть в обыкновенную четырехвесельную шлюпку, которая иногда приходила за ним с крейсера, всякий раз находя повод, чтобы добраться на крейсер катером. На крейсере уже поняли, что новый врач Заброда боится моря. Но в глаза этого ему никто не сказал. Когда заходил разговор о разных приключениях на воде и в это время подходил Заброда, моряки умолкали и сразу переводили разговор на другое.

Они даже не сказали Павлу, что видели вечерами, как он приходил на берег и, опасливо озираясь, ложился в шлюпку и подолгу там лежал. Потом отплывал немного от берега, загребая воду одним веслом, и очень скоро возвращался обратно.

Павло долго тренировал себя, и наконец настал час, когда он решился и свободно сел в шлюпку, на которой матросы перевозили командиров на крейсер.

И даже не пошатнулся, руки не положил на борт. Плыл как все. Словно никогда с ним ничего не происходило. Еще и шутить стал. И матросы искренне обрадовались перемене, которая произошла с их корабельным врачом, и тихо запели... Без слов. Только мелодию какой-то песни... Павло понял, что поют они для него, приветствуя его первую победу над морем, и у него перехватило дыхание.

Потом его видели далеко в море со старым боцманом Зотовым, у которого Павло квартировал. Рыбачью шаланду качала крепкая волна, но Павло снова и снова забрасывал сети, как ребенок, радуясь богатому улову. Он думал, что его никто не видит. Но когда море закипело, вспенилось, а шаланда застонала от бортовой волны, возле нее, словно случайно, оказались две шлюпки.

— Ну, как дела, врач? Может, помочь надо? Шторм уже начинается...

— Спасибо за внимание! — крикнул им Павло, ставя с боцманом паруса. — Нам не впервой...

— Ой смотрите! — предостерегающе бросили матросы и пошли своим курсом к крейсеру, но так, чтобы все время не выпускать из поля зрения рыбачью шаланду.

Шаланда летела под парусом, как на крыльях. Павло стоял на корме, чуть придерживаясь за канат, и сердце его пело от радости. Надо же! Море, которое причинило ему так много горя и обид, теперь снова смеялось во весь голос, говорило штормовой волной, и он перед ним не отступил. Победил стихию.

Победил свой страх перед ней.

И только на берегу заметил, что за ним следили и ждали результатов поединка с разбушевавшимся морем. Не успела шаланда причалить к пирсу, как к ней со всех сторон бросились знакомые офицеры, санитары, матросы, выхватили из шаланды Павла и стали кричать:

— Ура!

— Да здравствует!

Что это они? Выдумывают... Словно нет у них другой работы.

А старый боцман Зотов хитро подмигивает им, показывая на Павла.

Смотрите, мол, каким он смелым стал! Это моя работа! Все ваши уставы тут ни при чем. По уставам не вышло. А я вот повез его ловить рыбу в море, и он позабыл обо всем на свете. Так увлекся ловом, что не заметил даже, как заштормило, как крутая волна ударила в борт и море в злобе запенилось и застонало. Теперь с этим покончено, браточки, раз и навсегда. Море снова признало в Павле Заброде настоящего моряка.

В это время война приближалась к Крыму, и Павло больно переживал вынужденную пассивность. Полковник Горпищенко со своими батальонами или, может, полками, наверное, подходит уже к Перекопу, а он на палубе крейсера в компании терапевта и зубного врача бьет баклуши. Он представлял себя в землянке, среди раненых матросов. Их несут, все несут санитары, а он не успевает даже покурить, стоит, не разгибаясь, за операционным столом. А рядом Оксана, подает Павлу еще теплые хирургические инструменты. Может, они теплые не от кипятка, а от нежной Оксаниной руки? Что там с ней в Севастополе, как она себя чувствует?

Начальник санслужбы вернул Павлу оба его рапорта, в которых тот просил послать его на фронт, в бригаду Горпищенко. Все его старания были напрасными, начальник и слушать ничего не хотел. Правда, намекнул на какую-то боевую операцию, которая скоро должна произойти в море. До сих пор воевали главным образом только подводные лодки, тральщики и эсминцы, а крейсер все чего-то ждал...

И вот однажды ночью он рванулся к крымским берегам, завязал там отчаянный бой, высадив десант на Керченском полуострове, а потом стал перебрасывать туда и Приморскую армию. «Началось! Оксана, ты слышишь, как дрожит земля? Мы уже идем. Крепись, родная, не сдавайся!» Павло представлял, как он бросится с матросами на эту каменистую землю и пойдет по ней до самого Севастополя. Но его снова не пустили на сушу. На крейсер стали прибывать раненые. Павло принимал их, делал перевязки, накладывал шины, бинтовал раны. Ему помогали терапевт, зубной врач и фельдшер с санитарами. А море ревело и стонало: начался шторм.

На крейсер с очередной партией раненых подняли матроса, который боролся со смертью. Спасти его могло только немедленное хирургическое вмешательство.

Павло сразу это понял и приказал положить раненого на операционный стол.

Терапевт и зубной врач со страхом взглянули на Павла и онемели. Что он думает? На море такой шторм, в каютах все ходуном ходит, а он собирается делать операцию? С ума сошел! Да он же на ногах не устоит, а у него в руках скальпель...

— Надо! — сухо бросил Павло.

Рана была трудная, в грудь. Матрос потерял много крови.

— Приготовьте кровь для переливания, — приказал Заброда.

Ему уже надели маску и тонкие резиновые перчатки. Он взял в руки скальпель и приказал:

— Держите меня!

Терапевт с дантистом крепко обхватили его с двух сторон, и он склонился над раненым, которого держали два санитара.

Выбрав мгновение, когда палуба медленно клонилась назад, он расширил скальпелем рану и застыл на какую-то долю секунды, ожидая, пока крейсер выровняется. Вот и первый осколок. Выхватил его из горячего тела, бросил, не глядя, в блестящее ведро.

А волны бушевали и неистовствовали. Море словно решило во что бы то ни стало вырвать матроса из рук Павла и забрать себе. Оно было снова грозным и страшным, но Заброда его теперь не боялся. Он полностью ушел в работу, приспосабливаясь к переменчивому ритму моря. Только бы держали крепко, чтоб не пошатнуться, не сделать лишнего движения, и все будет хорошо.

— Пульс падает, — известил фельдшер.

— Дайте кровь, — взмахом руки приказал Павло и бросил в ведро второй осколок, который засел у самого сердца. Еще какое-то мгновение — и он коснулся бы острием нежной сердечной ткани.

Фельдшер наладил переливание крови. Медленно, неуклонно наполнялся пульс. Раненый оживал. Дышал. Боролся со смертью. Кровь поступала в тело по капле, давая ему силу жизни, словно сладкий чай, который так жадно на палубе чужого корабля глотал когда-то Павло.

А вокруг все гудело и содрогалось. И палуба, и обшивка крейсера, и тяжелые железные переборки — вся крейсерская артиллерия крупного калибра вступила в бой. Из-за этого грохота Павло уже не слышал, как тонко и жалобно вызванивали стеклянные пузырьки с лекарствами, как позвякивали хирургические инструменты в металлической коробке. Он только бросил взгляд на графин с водой, который стоял в мертвой подставке: вода в нем едва не расплескивалась через высокое узкое горлышко...

Павло быстро зашил глубокую рану. Жаль, что он не взглянул на часы и не заметил, сколько времени длилась операция. Первая его операция на палубе корабля в такой шторм. И никто из присутствующих не заметил этого. А жаль.

Павло грузно сел на кругленький железный стульчик. Он тяжело дышал, на лбу блестели крупные капли пота. Ассистенты до сих пор не выпускали его из рук, боясь, чтобы он не упал от усталости и огромного напряжения.

— Да отпустите вы меня наконец! Отпустите, — устало сказал Заброда.

Жизнь матроса была спасена. Скоро он очнулся и попросил воды. Павло сам напоил его из длинноносого чайничка сладким чаем и, почувствовал в груди что-то теплое, радостное. Ему хотелось выбежать на палубу а всем рассказать о том, что он вырвал из холодных объятий смерти еще одного матроса, что он уже больше не сидит в тылу сложа руки, он снова на переднем крае борьбы со смертью...

Крейсер несколько раз подходил к крымским берегам, где кипели тяжелые бои, доставляя пополнение, боеприпасы и продовольствие, а в обратный рейс забирал раненых.

Но весь флот еще не мог идти в Севастополь, потому что море кишело якорными, магнитными и плавучими минами. В глубинах еще ходили вражеские подводные лодки, и, хотя торпедоносцы вели с ними бой, они перерезали все морские коммуникации. Ни один немец не ушел из Севастополя морем. Командиры торпедных катеров рассказывали, что они не могли подойти к Херсонесскому маяку — так много плавало в море немецких трупов.

Павло горевал, что не мог принять участия в этой справедливой расплате, и горькая досада снова начала сосать его сердце. Это наконец понял начальник санотдела и дал Павлу возможность побывать в Севастополе. Только добираться пришлось не по морю, как на это рассчитывал Павло, а по железной дороге, которую уже проложили заново до самого Симферополя.

Так Заброда оказался в Крыму, тревожный и онемевший от смешанного чувства радости и скорби. Радость принесла весть об освобождении Севастополя. Скорбь шевельнулась при воспоминании о тяжелых днях, которые он запомнил на всю жизнь.

И вот он стоит на этой многострадальной земле, щедро политой кровью его предков, чубатых запорожцев. На земле, которую прославили матросы трех революций, пронеся красное знамя с кораблей на сушу. На земле, которую овеяли неувядаемой славой его ровесники и побратимы в дни второй героической обороны Севастополя.

Эшелон мигом опустел. Матросов и солдат словно ветром сдуло, а Павло все стоял у края перрона, перебирая в памяти все, что с ним произошло после возвращения с чужбины. Да всего и за год не передумаешь. Напрасны старания.

Старое не возвратится. Иди, браток, вперед. Там твой Севастополь.

Павло прошел вдоль перрона мимо разбитого здания вокзала и под обгоревшими тополями снова остановился. Тут линия, которая вела в Севастополь, обрывалась, рельсы были загнуты вверх, как полозья саней, а сверху даже скреплены двумя шпалами. Тупик, и все. Надолго ли? Нет.

Павло присел на шпалу, закурил. Его жизненный путь тоже уткнулся было в тупик. Из Москвы, из отдела кадров, пришла справка, в которой точно было сказано, что личное дело врача Павла Ивановича Заброды закрыто в тысяча девятьсот сорок втором году, в августе месяце, что он погиб в боях за Севастополь и снят с военного учета. Но пришлось разбить этот тупик, открыть снова Яичное дело. Так будет и с этими рельсами. Скоро и их раскуют. И побегут они снова к морю. И люди привыкнут к ним, скоро забудут обо всем и станут думать, что так было всегда.

Но, к сожалению, не все забывается. Павло чувствует: вовек ему не забыть того, что он испытал. Очень глубокие рубцы оставило море в его душе, трудно их заживлять. Если бы не люди, кажется, вовек не залечил бы эту рану.

А. люди помогли. Они все могут, простые советские люди. И гору передвинуть, и реку повернуть в другое русло, и человека к жизни вернуть.

Люди. Первые дни Павло чувствовал буквально голод по людям, не мог наговориться с ними.

Но по-настоящему отогрелась его душа только в Туапсе, куда он приехал по месту своей новой службы и попал на квартиру к боцману Зотову. Старому боцману он не раз рассказывал о том, что произошло в море и на чужбине.

Ничего не скрывал Павло, хоть потом и трудно ему становилось, потому что сызнова переживал все, что хотел забыть.

На квартире он постоянно держал под кроватью три банки рыбных консервов. И сам не мог объяснить — зачем. Если иногда съедал одну банку со старым боцманом, он тут же на следующий день приносил новую и клал под кровать.

— Зачем ты так, сынок? — спрашивал боцман.

— Пусть лежат, они есть не просят, — отмахивался Павло.

— Так, так, я тебя, кажется, понимаю, — вздыхал боцман.

— Ну так не спрашивайте, если понимаете, — сухо бросал Павло и выбегал из комнаты в сад, чтоб не продолжать этот неприятный разговор.

Боцман Зотов сначала удивлялся и даже пошел советоваться к знакомому врачу, но тот его успокоил: со временем это пройдет. И боцман стал еще пуще прежнего заботиться о судьбе квартиранта. Как только мог. Подушку новую где-то раздобыл ему из чистейшего пуха и незаметно подложил вместо слежавшейся и жесткой, набитой сеном. Мягкие тапочки сшил. Старенький, но еще не вытертый половик положил у кровати и повесил на окно большую штору: чтобы не било в глаза солнце, если Павло захочет днем соснуть часок. А когда уж уснет, боцман выходил из дому и садился на траве у ворот, чтоб остановить каждого, кто шел к Павлу.

— Нет. Ушел куда-то. Что ему передать?..

А охотников поговорить с Павлом было много. И свои, крейсерские, и знакомые моряки из штаба. Но боцман никого не пускал. Разве что вестового, если тот иногда приходил и немедленно звал врача на крейсер. Тогда боцман шел в дом и слегка тормошил Павла за плечо:

— Павлуша! Ты прости меня, Павлуша, но служба свое требует. Пора на крейсер. Вестовой прибегал...

Милый, хороший боцман Зотов! Как его отблагодарить за все это? Павло до сих пор не может забыть, как старик взволновался, когда узнал, что его квартирант наконец едет в Севастополь. Он бросился к соседям, побежал на базар, в порт и принес Павлу угощение для севастопольских друзей. Тут были сушеные фрукты и вобла, сельди и вяленый лещ, изюм и брынза. Павлу пришлось приложить немалые усилия, чтобы отговорить боцмана от этой затеи. Еле уговорил. Тогда боцман надавал Павлу столько севастопольских адресов, что тому пришлось бы целую неделю разыскивать товарищей боцмана но флоту и близких его родственников. Чтоб не обидеть старика, Заброда взял адреса без колебаний.

Тускло и холодно поблескивают загнутые вверх рельсы, а дальше на насыпи лежат перевернутые шпалы. Два усатых железнодорожника выковыривают эти шпалы ломами, тянут в сторону и складывают в штабель. Они искоса посматривают на Павла, подозрительно оглядывающегося по сторонам, словно высматривающего что-то. Павло заметил это и спросил:

— Эгей, машинисты, а как у вас до Севастополя добираются? По шпалам?

— Кто как может. Если не к спеху, можешь и по шпалам, — буркнул один из них.

— А если дело спешное, так валяй на машину. Только, наверное, опоздал, морячок, — прибавил второй.

— А как машиной? — спросил Павло.

— Иди к почтамту, там рядом автобусная станция, — объяснили они.

Павло поблагодарил за совет и быстро пошел в город, стараясь не смотреть на разбитый, искалеченный вокзал. В городе зияли руины, на трамвайных путях росла трава.

За почтамтом возле скверика на самом деле было что-то похожее на автобусную станцию без единого автобуса. Там стояли старые и расшатанные грузовики, крытые заплатанным брезентом. Они скорее напоминали рыдваны, чем машины дальнего следования, как значилось на фанерных табличках, которые висели на бортах. Разве такие машины ходили когда-то на Алушту, в Ялту, Ливадию и Севастополь? На одном из грузовиков Павло увидел табличку с надписью «Севастополь» и очень обрадовался. Переспросил шофера, действительно ли он едет в Севастополь, и, купив билет, вскочил в кузов, перегороженный неотесанными досками, на которых сидели пассажиры. Машина скоро тронулась через базар на окраину, где начиналась ровная степная дорога к морю.

«Хоть бы покрытие снял, пакостный. Ничего ведь не видно», — с досадой подумал Павло про шофера и оглянулся.

В темноте дремали несколько пехотинцев и два летчика. Да еще какая-то женщина прижимала к груди большой узел с подушкой. Кто они и зачем едут в Севастополь? Коренные жители или по месту службы направляются? Через задний проем в брезентовой крыше были видны знакомые пейзажи. По обе стороны дороги лежали побитые немецкие танки и пушки, перевернутые телеги и бронетранспортеры. Все они лежали носами вперед, к морю, видно, удирали на Севастополь, да не ушли. То там, то здесь трепетали на шестах красные флажки — мины. Целые минные поля вдоль дороги.

На поле стояли самолеты истребительной авиации. Задрали в небо свои тонкие стволы зенитки. Над крытыми грузовиками поднималась стальная паутина высоких антенн. И куда ни взглянешь — стрелки с какими-то цифрами, что означали размещение воинских частей. Не то, что было в сорок первом, когда даже автоматов не хватало. На всю бригаду Горпищенко их было разве с полсотни, да и то половина трофейных. Ни минометов не было вдоволь, ни самолетов, ни танков. Как только они выдержали оборону Севастополя целых восемь месяцев, имея перед собой вооруженного до зубов противника? А ведь выдержали. Восемь месяцев, а немцы не смогли удержаться и неделю. Так и рухнула вся их оборона буквально в несколько дней, хоть оружия у них было по-прежнему много. Вот тебе и военные теории. Видно, дело не только в оружии, есть еще что-то большее. Та идея, за которую солдат идет в бой...

Вот она и победила. Победила и тогда, в сорок втором, хоть Севастополь и пришлось сдать... Победила и теперь, когда он пал за четыре дня.

— А какой он теперь, Севастополь, ребята? — вдруг спросил маленький пехотинец. — Я там никогда не был. У Толстого только когда-то читал. А какой он теперь?..

Летчик, сидевший в глубине, у самой кабины, резко бросил:

— Никакой. Теперь нет Севастополя...

— Нет? Как это нет? — удивился пехотинец. — Ведь мы туда едем...

— Мало что. А вот нет его. Все сгорело, все легло развалинами на землю.

Все, — сказал летчик и закурил. Огонек спички выхватил из темноты его худое, усталое лицо со шрамом через высокий лоб.

— А как же люди? — так и потянулся к нему пехотинец.

— Вот так и люди, — сказал летчик. — Кто выжил под землей, тот и остался. Но таких очень мало. Так мало, что даже страшно... Да вот сами увидите. Там только армия. Даже флот еще не вернулся...

Павло побледнел от этих слов, в горле защекотало, хотелось крикнуть: «Молчите! Зачем пугаете парня? Пусть сам все увидит. Хорошо, что он не видел, что тут творилось в сорок втором».

Один из летчиков застучал по кабине, машина остановилась, и оба они вышли.

Павло пересел на их место и приник к дырочке в брезенте над кабиной.

Машина мчалась, ловко обходя засыпанные воронки от бомб и снарядов. Видно, шофер был крымчанин. По обе стороны дороги начались уже знакомые места. Вот справа вынырнула гора, на которой в неравной схватке с танками погибли пять матросов. Немного дальше виднеется первый дот с широкой амбразурой для корабельной пушки. А вот по левую руку разостлалась богатая садами Бельбекская долина. Но что с ней стало? Мертво и голо вокруг. Ни деревца, ни кустика. Все скосила война. И железнодорожный мост, переломанный пополам, рухнул в пропасть. Вот почему не ходят до Севастополя поезда. Везде словно огненный смерч прокатился. Земля так перекопана снарядами, что живого места на ней не осталось. Все сожжено огнем дотла. И трава уже не растет.

Вот и последняя гора, и возле нее второй, еще более крупный дот, в котором когда-то Павло прятался от артиллерийского обстрела. Машина остановилась. К ней подошли милиционер и лейтенант-моряк.

— Пропуска! — сказал милиционер.

Пехотинцы подали документы.

Через борт перегнулся моряк, легким кивком головы поприветствовал врача. Павло молча подал свои бумаги. Все было в порядке, и машина стала взбираться на крутую гору.

Павло увидел под горой белый высокий обелиск, возле которого копали землю солдаты. Выскочил из грузовика, дальше ехать он уже не мог. Здесь начиналась та земля, которой он отдал здоровье, молодость, ради которой он перенес в море голод, зной и нечеловеческий страх.

Машина ушла, а Павло подошел к обелиску и снял мичманку. Что это за памятник, он еще не знал. Солдаты, приводившие могилу в порядок, вытянулись перед Павлом по стойке «смирно», но он приказал им продолжать работу, только спросил:

— Чья?

— Мелитопольская. Дивизия полковника Горпищенки, — ответил сержант.

— Повторите, — попросил Заброда.

Сержант вытянулся и четко отрапортовал:

— Могила воинов Мелитопольской дивизии, которой командовал полковник Горпищенко.

— Павел Филиппович?

— Так точно...

— А сам Павел Филиппович? — тихо, с болью спросил Заброда.

— Смертью героя — там, — и сержант указал рукой на степь. — Под Мелитополем...

Заброда склонил голову. Это был первый удар в грудь, которого Павло не ожидал. Лучше бы он ехал дальше своей дорогой и не останавливался возле этой братской могилы. Лучше бы там, в Севастополе, сразу узнал обо всем... Но что поделаешь? Война.

Бойцы примолкли, закурили. Павло тоже свернул самокрутку из самосада, спросил:

— Может, вы что слыхали и о Бойчаке, адъютанте полковника?

— Слыхали. Знаем! — загудели солдаты и яростно задымили самокрутками, видно, речь зашла о близком для них человеке. — Мишко Бойчак. Наш моряк Мишко.

— Да мы ведь здесь работаем по его приказанию, — объяснил сержант. — Чтобы могила была справная. Здесь проходит шоссе, и это первая могила героев, которые штурмом брали Севастополь. Надо, чтобы все, кто едет или идет в Севастополь, видели ее так же, как и вы...

— А где сейчас Мишко?

— Его уже от нас забрали. Всех моряков, знающих флотскую службу, взяли.

Он где-нибудь на причалах или в порту. Готовит акваторию для кораблей. Скоро уже и корабли вернутся в Севастополь. Скоро... Ну, братцы, бросай курить, надо сажать цветы, — сказал сержант и поднялся.

Солдаты загремели лопатами и ведрами, склонились над свежей рыжеватой землей, перемешанной с мелкими белыми камешками.

«Нет худа без добра. Вот уже и Мишко нашелся, — подумал Павло. — А там и Оксана выбежит на порог. Оксана! Как до нее теперь близко! Но не надо спешить. Она, должно быть, на работе, и надо прийти к ней под вечер, чтобы застать дома. Хочется именно ее встретить первой в доме Горностаев, а не мать или Ольгу». Он ждал ее так долго и сильно, забывая обо всем на свете, что может и еще немного, до вечера, подождать. За это время ничего не случится.

Павло остановил какую-то машину, идущую в Севастополь, вскочил на подножку. Даже в кабину не захотел сесть, а ехал так, как когда-то ездили здесь моряки. Одна нога на подножке, а другая наготове свисает, чтобы вовремя соскочить на землю. Он спрыгнул в Инкермане, за Черной рекой, и побежал только ему одному известной тропочкой к своему блиндажу в скале, где была его санчасть, где Павло делал операции, спасал матросам жизнь.

Смерть и опустошение царили вокруг. Скала рухнула, и каменные глыбы погребли под собой все, что здесь было. Вокруг валялись истлевшие обрывки военной формы, ржавые проволочные шины. Павло узнал их. Это были его шины.

Как они попали сюда? Ведь он увез отсюда всех раненых и отправил их в госпиталь. Ах да, он ведь перешел в землянку на хутор Дергачи, а раненые все еще шли и шли к этому старому пункту в поисках спасения. Здесь их, верно, и расстреливали фашисты.

Нет, не расстреливали. Вот глубокая воронка от бомбы. Павло склоняется над ней, и ему все становится понятным. На дне воронки виднеются кости, черепа, пряжки с якорями. И повсюду меж человеческих костей — проволочные хирургические шины. Как свидетели страшного преступления, валяются ручки от гранат, длинные, чтобы дальше можно было бросить гранату. Кто не знает этих немецких гранат с длинными деревянными ручками? Значит, здесь лежали раненые матросы, и фашисты закидали их гранатами. Раненых, окровавленных, чуть живых людей. Звери.

Павло шел вверх полем и повсюду натыкался на кровавые следы войны. Вот полузаваленный окопчик. Павло присел отдохнуть и припомнил, как когда-то он нес этой тропкой консервированную кровь, а враг пошел в атаку и прижал матросов к скале. Павло оказался на поле боя. Перед ним вырос здоровенный фашист с черепом и скрещенными костями на рукаве. Фашист уже целился в Павла из парабеллума, но врач спрыгнул в окопчик и скосил немца автоматной очередью. Вон там, под кустом шиповника.

Растет шиповник, зеленеет. А вокруг него, насколько хватает глаз, алеет горный мак. Словно кровь из земли проступает. Матросская кровь... Что же там сейчас, под кустом, где упал немец?.. Павло подходит, пристально всматривается, но там пусто. Выстрелянные гильзы, ржавые осколки бомб и снарядов. И везде красные маки. А где же гитлеровец, которого он убил? «Вот чудак, — думает Павло. — Сколько времени прошло, а я немца ищу. Да уж и кости его сгнили».

Огромное слепящее солнце садилось в тихое море. В косых его лучах лежал на холмах Севастополь. Да, именно лежал. Груды битого кирпича, горы обожженных камней, исковерканные тавровые балки, сухие корни вывороченных деревьев. И лишь на высокой горе сиротливо маячил купол Панорамы, что светила огромными пробоинами, зияющими в стене. Поодаль одиноко высилась колокольня собора, в котором были похоронены адмиралы — участники первой обороны — Корнилов, Нахимов... А вокруг чистые, словно зеркало, бухты и синее море. Ни конца ему, ни края. Мороз по спине пробежал — такое оно большое и неоглядное, и человек на нем — как капелька или пылинка. Кто уж только по тому морю не плавал, как только его не изведал, но так, как Павло, пожалуй, редко кто знает и понимает это море.

Художник залюбовался бы его красотой на закате, а Павло, стиснув зубы, только горько вздохнул и опустил глаза в землю.

Земля вернула ему силы. В море он думал о ней. А море что? Море — всегда море... Но хорошо, что Павло хоть чуточку разгадал его и предупредил людей. Не бойтесь, люди, моря. Не бойтесь его, если стрясется беда. Соленая вода не смертельна. К ней можно привыкнуть. Главное — нервы и выдержка, только бы не сдали нервы.

На хуторе Дергачи он немного повеселел. Землянка, из которой он отступал на Херсонес, была цела и невредима. Ржавая бочка, перевернутая вверх дном, так и стояла посреди землянки, густо припорошенная пылью. На полу ровным прямоугольником росла трава, именно там, куда светило сквозь сорванную дверь солнце. Возле бочки валялась потускневшая снарядная гильза, которой пользовались как коптилкой, вокруг были свежие и старые воронки от снарядов и бомб. Но землянка была цела. Хоть сейчас перебирайся и живи себе на здоровье. А вот от хутора Дергачи и следа не осталось. Словно тут никогда никакого хутора и не было.

— Ну что ж, прощай, старушка, — обратился к землянке Павло. — Скоро к тебе новые хозяева придут. Зенитчики, а то, может, трактористы.

И пошел стежкой напрямик, обходя вехи с обозначением неразминированных полей. И оказался на тихом Лабораторном шоссе. Здесь все дома целы и не тронуты войной. Видно, высокие горы, между которыми пролегала извилистая улочка, защитили этот кусок города от бомб и снарядов.

Павло поглядел на пустынную улицу и не смог спокойно идти дальше.

Он побежал. Вечерние сумерки опустились над Севастополем, и во мгле еще страшнее казались глубокие раны, нанесенные городу. Летчик в машине говорил правду. Даже того, сожженного и разбитого Севастополя, который Павло помнил по обороне, больше не было. Город лежал в развалинах. И только море плескалось у берегов. Оказывается, даже руины можно стереть с лица земли.

Именно это и сделали проклятые фашисты.

Держа путь на Корабельную сторону, Павло на миг остановился под горой, чтоб перевести дух. В ноздри ударил тошнотворный запах гари, трупный смрад и еще что-то гадкое и мутное. Как и тогда, когда он оставлял эти улицы, направляясь к Херсонесскому маяку с раненым Крайнюком. И чуть не вскрикнул от радостного удивления. В серой полутьме, среди густой зелени, увидел домик Горностаев. Каменный трап круто взбирался вверх. Белели штакетины над трапом, и калитка та же. Ого! Да вон у калитки стоит кто-то. Какая-то женщина, вся в черном. Стоит и смотрит поверх руин куда-то в морскую даль, где гаснет тоненькая линия горизонта. И руку приложила к бровям, словно дожидается кого-то...

Оксана! Она. Тот же взмах руки и этот шелковый платок с длинными кистями. Разве их можно забыть? Павло где угодно узнает их. Они снились ему ночами в лагерях, мерещились в голодном, знойном море. Разве можно их забыть? Нет. Такое не забывается... Оксана! Пусть стоит! Не спугнуть бы ее.

Павло подкрадется незаметно и крепко ее обнимет. Больше никогда уж не выпустит из рук, что бы ни случилось, не выпустит.

Павло сворачивает с дороги и осторожно становится на первую ступеньку, потом на вторую. Вот и площадка. Крутой поворот, и еще несколько ступенек. А девушка все стоит и стоит, неподвижная, как застывшая мумия, и кажется, уже никто не в силах ее вернуть к жизни. Но Павло не может больше таиться. Он так устал, что, пожалуй, не дойдет до калитки. Он тянет кверху руки, словно боится, что Оксана упадет на камни, и радостно зовет:

— Оксана! Родная моя!..

Позвал и замер, словно прирос к ступеням. Девушка не откликалась. Она даже не шелохнулась. Так и стояла, неподвижная и безмолвная, устремив взгляд в морскую даль.

Павло испугался и еще раз окликнул ее. Девушка медленно опустила руку, положила ее на высокую грудь и глухим, каким-то далеким и глухим голосом тихо спросила:

— Кто это там?

— Оксаночка! Это же я, Павло!

— Павло? Какой Павло? — перегнулась через забор девушка, пытаясь узнать моряка.

— Родная моя! Что с тобой? — горячо говорил Павло, не слыша собственного голоса.

Девушка взмахнула белыми руками, совсем как чайка, собравшаяся взлететь над морем, равнодушно проговорила:

— А-а-а, Павло. А я и не знала... Что же вы так поздно?..

Павло рванулся к ней, спотыкаясь о ступени:

— Оксана...

Девушка отпрянула от него, словно испугалась.

— А я не Оксана, — ответила она все так же тихо и безразлично. — Я Ольга.

У Павла потемнело в глазах. Он тряхнул головой и выпрямился. Откуда-то из-за горы выплыл месяц и осветил сожженную-пережженную землю и девушку осветил. Что она говорит? Оксана! Стоит перед ним нежная, взлелеянная в мечтах, а называет себя Ольгой. Тут что-то не так...

— Ты дожидалась меня, родная? — спрашивает Павло.

— Нет, — глухо отвечает девушка. — Оксана ждала, а я нет...

— А где же Оксана? — так и рванулся Павло.

Девушка удивленно подняла на него широко раскрытые глаза, вздохнула.

— Я сейчас иду к ней, к Оксане. Если хотите, пойдемте вдвоем. Вот вернулась с работы и иду...

Павло только теперь разглядел, что перед ним и впрямь стояла Ольга.

Когда-то он уже ошибся, а теперь, видишь, снова.

— Пойдемте же! Пойдемте, — обрадовался Павло и, нащупав в сумерках калитку, распахнул ее настежь.

Да. Это была Ольга. Она вышла к Павлу, стройная, гибкая. Черное платье еще резче подчеркивало ее молодость и красоту. Павло взял ее под руку и почувствовал, какая она горячая, трепетная, словно только что сбежала с высокой горы и прижалась к его плечу, чтоб не упасть.

Шли молча, и Павло, казалось, не замечал окружающего. Ни сожженной, почерневшей от копоти Графской пристани, ни чудом уцелевшей старой церкви, ни безлюдной улицы, взбиравшейся на Черную гору, к Херсонесскому маяку.

— А вы к нам морем или машиной? — вдруг спросила Ольга.

— Машиной.

— Морем еще нельзя. Мины, — вздохнула Ольга.

— Я знаю, — сказал Павло, лишь бы что-то ответить.

Девушка снова замолчала, окунув лицо в большой букет белых роз, который она подняла из травы, когда выходила к Павлу. Видно, Ольга только что сорвала цветы, потому что на лепестках еще дрожали капли вечерней росы.

Они шли по безлюдной улице, где не было ни машин, ни прохожих. Куда она его ведет? Вот и городская больница, где Павло не раз бывал, когда там размещался госпиталь. За больницей тюрьма. Вот беда с этой Ольгой. Она еще и тогда была какая-то скрытная и неразгаданная. Что тут у них случилось? Павло все хотел спросить, но не решался. А когда решился, завидев тюрьму, вдруг заговорила Ольга:

— А вы знаете, Мишко Бойчак женился.

— Я слышал.

— Женился. На артистке.

— Ну и как?

— Счастлив, — вздохнула Ольга.

— А он был у вас?

— Забежал на минутку и снова умчался. Разве вы его не знаете? Каким был, таким и остался.

Какие-то кусты, словно заброшенный парк. Куда она его ведет? Да это же кладбище. Повсюду гранитные обелиски. Дальше, на старой половине, покосившиеся кресты.

И вдруг девушка остановилась у свежей могилы. Павле даже опомниться не успел, как она положила на могилу белые розы, тихо шепнув ему:

— Оксана!

— Оксана? — вскрикнул Павло и опустился на колени, прижавшись грудью к свежей земле.

— Да, — едва шевельнула губами Ольга, но Павло ее не услышал.

Он лежал на могиле, обхватив ее раскинутыми руками. Только широкие плечи вздрагивали от рыданий, и Ольга впервые увидела, как плачут мужчины.

Тихо, беззвучно, но горько. Новая мичманка упала с головы и покатилась под куст жасмина. Густые волосы рассыпались по лбу. Ольга подняла мичманку и слегка обтерла ее белым платком, вышитым по краям голубыми цветами.

Над городом лежала глубокая дремотная тишина. Только тополя шептались острыми листьями да море пенилось и шумело, ударяясь о каменистые берега.

— Ольга, — не поднимаясь, застонал Павло, — как же это, Ольга?

— Да так. Как видите, — вздохнула Ольга. — Мы и сами ничего не знали.

Оказывается, Оксана была в подпольной группе радисткой. Они запеленговали ее рацию и арестовали Оксану. У них не было никаких доказательств, конспирация была полной. Оксана нарочно вышла замуж за одного врача, в церкви венчалась, чтобы заранее отвести удар. Не подумайте чего... Этот врач и не прикоснулся к ней... Мать сердилась не раз, но она ведь тоже ничего не знала...

— Врач... Какой врач?

— Момот...

— А-а-а... — неуверенно протянул Павло.

— Но она ничего им не сказала. В тюрьме был наш человек и все видел.

Боцман Верба вам может точно обо всем рассказать. Он у них связным был. И наш Гриць был. Теперь все выяснилось, а тогда ведь никто ничего не знал...

Она никому и слова не сказала. Меня и Гриця угнали на окопы, и мы убежали в горы. Там и дождались наших. А мама тяжело переболела тифом... Соседи ее выходили... Нас не было возле мамы...

Павло с трудом поднялся и взглянул на Ольгу полными слез глазами. Она стояла перед ним прямая и суровая, так удивительно схожая с его Оксаной.

Даже похолодел весь. Присматривался к Ольге, словно хотел найти в ее облике ту черточку, которая отличала ее от Оксаны, и никак не мог отыскать.

Вернулись домой, разбудили Варку и Гриця, уже устроившихся на ночлег.

Ольга постучала в боковое окно и, когда Варка откликнулась, сказала:

— Мама, я не одна. К нам гость...

— О, боже, — всполошилась Варка. — Какой гость?

— Павло, мама...

— Какой Павло?

— Доктор. Павло Заброда. Забыли разве?

— Ой, горюшко, дайте я хоть платье накину, — заохала Варка.

Грицько, рослый и худой, прижался расплющенным носом к оконному стеклу, радостно закричал:

— А-а-а, привет хирургу Пирогову. Я сейчас открою. Вот здорово...

Они долго сидели за столом и, затаив дыхание, слушали рассказ Павла о море, которое он переплыл, и о чужой земле, к которой его прибило волной. А потом Варка и Гриць рассказывали Павлу о своих скитаниях, а он все смотрел и смотрел на Ольгу, разыскивая, что отличало бы ее от покойной Оксаны.

Варка показывала ему письма мужа, что вот-вот должен был вернуться с заводом в Севастополь. Уже кое-кто и вернулся...

Погостив несколько дней, Павло поехал к матери в Сухую Калину.

Но скоро в Севастополь прибыл весь флот, и Павло снова вернулся. Он зашел к Горностаям на тихую Корабельную сторону, и его усадили за стол и принялись угощать, щедро подливая в рюмку. Вся семья была в сборе — приехал с Кавказа и сам хозяин. Но Павло не мог ни есть, ни пить, как Варка его ни упрашивала.

После этого Павло часто бывал у Горностаев, и они привыкли к нему, как к родному. Но вот однажды он пришел прощаться: его переводили в Кронштадт, и он не мог не сказать об этом Ольге и всем Горностаям. Сказал — и они все как-то притихли, загрустили. Жаль было расставаться, но что поделаешь. Такое время...

Но скоро и самим Горностаям пришлось выехать из Севастополя. Старика назначили на строительство нового завода в Прибалтике, где нужны были такие, как он, специалисты кораблестроения. Вслед за ним уехала и Варка с дочкой и сыном. А на том месте, где стояла их полуразрушенная хата, вырос многоэтажный дом...

Глава восемнадцатая

В романе «Матросы идут по земле» Крайнюк изобразил Павла Заброду таким, каким тот был в жизни. Всегда веселым и немного мечтательным. Молодым и рано поседевшим. Честным и до забвения преданным своей профессии хирурга. В романе он остался жив, спасая и дальше людей от смерти. Крайнюк иначе не мог сделать.

Проходили годы, писателя волновали новые темы. Он ежедневно видел людей неутомимого мирного труда, которые строили свою счастливую и величественную жизнь. Он рассказывал о них в газетах и журналах, выступал по радио, прославляя свою родную землю и ее чудесных героев. Он написал две большие книги о мирных днях страны, и они стали такими же популярными, как и роман «Матросы идут по земле». Он работал теперь над новой книгой, в которой жили и боролись уже сыны и дочери матросов и солдат, сложивших головы на Херсонесском маяке, возле озера Балатон, под Берлином и Прагой. Отцы отдали свою жизнь, чтобы задушить эту войну. Дети боролись, чтоб она больше не возвращалась. Крайнюк знал, что врача Заброды давно нет, но его светлый образ вновь и вновь вырастал в его воображении как живой. Он приходил к Крайнюку ночами и на рассвете, родной и дорогой, а бывало, склонялся и над письменным столом, заглядывал через плечо в написанное. Заброда словно спрашивал Крайнюка: «Ну, как ты живешь, дружок? Все пишешь... А не забыл ли ты случайно о нас, о тех, кто погиб на Херсонесском маяке и под Севастополем? О тех, кто сломил войну на волжских кручах, кто прогнал фашистов с нашей родной земли, голубь? Не забывай. Они стоят большего и величественнейшего. Расскажи о них, чтоб дети не забыли. Чтоб они знали цену крови, которой заплачено за этот мир на земле, за счастливую и свободную жизнь... Если они об этом будут знать, они зорче будут сторожить мир. Как зеницу ока будут его беречь. Не забывай об этом, друг мой...» Так было часто. Заброда приходил к Крайнюку и склонялся над столом в самые трудные минуты, когда работа лежала камнем и никак не двигалась с места. То он говорил устами мудрого учителя, который всю свою жизнь учил детей грамоте, то превращался в седого академика, который боролся за продолжение человеческой жизни. Иногда он появлялся перед Крайнюком в образе ученого, который нашел эффективный способ борьбы против раковых заболеваний, а в другой раз писатель видел его на колхозном поле с какой-то странной машиной, которая полностью вытеснила ручной труд крестьянина. Даже в образе первого космонавта привиделся Крайнюку его герой.

Ничего странного в этом не было. Работа Крайнюка требовала огромного напряжения нервов, фантазии, и порой сон ему казался действительностью, а действительность представлялась чудесным сном. В его сознании происходили сложные психологические процессы, какие он и сам не мог объяснить. Врачи объясняли это очень просто: на столе перед Крайнюком все время лежит железная рука, которой он, когда пишет, поддерживает бумагу. Эта рука не может не напоминать ему хирурга Заброду. Вот и все. Но на самом деле все было намного сложнее. Крайнюк иногда совсем забывал о своей руке, а Заброда все-таки приходил и говорил с ним не только о войне, а обо всем том добром и счастливом, что происходит в нашей стране теперь, сейчас, сегодня. Это и было для Крайнюка бессмертием образа.

Так прошло семнадцать лет с того дня, когда Крайвюк распрощался на Херсонесском маяке с врачом Забродой. Писатель даже не заметил, как на него стали надвигаться годы. Дочери вышли замуж. Маринка уехала с мужем в Москву и там, закончив институт, работала инженером на заводе. Татьяна жила с родителями, учительствовала. Теперь у него было два внука: один — московский, второй — киевский. Друзья называли его «дважды дедом», но он еще чувствовал силы и к тем дедам, что целыми днями просиживали в скверике возле фонтана и смотрели на воробьев, не мог себя причислить. Работал не покладая рук.

И вдруг это неожиданное письмо с сияющей ракетой на конверте перевернуло все вверх дном. Прошлое, и, казалось, давно забытое, выплыло снова на поверхность и, словно весеннее половодье, прорвало плотину. Лед набух, затрещал — и буйная вода затопила все. Крайнюк старался сдержать себя, остановить нервное потрясение, но не мог...

...Он сидел до сих пор на холмике у Днепра, а перед глазами стоял Севастополь, стлался дым последнего боя у Херсонесского маяка, и Заброда разворачивал возле раненых флаг с красным крестом. Живой и здоровый Заброда... А говорят, что чудес не бывает.

Вечернее солнце коснулось высоких фабричных окон, и они вспыхнули там, за рекой, в рабочей Дарнице. Еще один день догорел, а Крайнюк все еще сидит в этом укромном уголке над широким Днепром.

Но вот он спохватывается и, забыв о своем сердце, милиционерах и садовниках, что где-то здесь бродят, бежит прямиком по траве, перескакивая через цветы и кусты. И уже ничего не слышит и не видит из того, что происходит вокруг. Ни служащих, спешащих с работы домой, ни рабочих, толпящихся на трамвайной остановке, чтобы быстрее добраться до центра города, ни крикливой толпы ребят, уже разбегающихся по дворам с летней пионерской площадки.

Запыхавшийся и мокрый от пота, остановился перед окошком кассы аэрофлота, держась рукой за сердце. Вот ведь знал, что нельзя бежать, что волноваться вредно, а снова не смог себя сдержать. Схватился за сердце и, переведя дыхание, громко сказал:

— Билет, прошу вас. Немедленно. На первый же самолет.

— Куда?

— На Николаев.

— Сегодня уже нет...

— А ночью?

— И ночью нет...

— Не может этого быть. Может, вы ошибаетесь, товарищ?

Пришлось разговаривать с начальником, коротко рассказать, в чем дело.

Крайнюку продали билет на пассажирско-грузовой самолет, который улетал ночью.

Заброда просил в письме обязательно телеграфировать ему, и Крайнюк тут же, из почтового отделения при аэрофлоте, послал телеграмму на два адреса: по месту работы и домой. Потом постоял, подумал и послал еще телеграмму Бойчаку в Севастополь: «Нашелся Павло Заброда. Николаев. Прошу прибыть. Я вылетаю сегодня ночью».

Дома все было приготовлено к отъезду. На диване лежал старый, потертый в частых командировках чемоданчик, а в нем все необходимое в дорогу: две чистые рубашки, несколько носовых платков, полотенце, мыло, зубная щетка.

Крайнюк взглянул на чемодан и догадался, что с работы уже пришла жена. Она услыхала скрип двери и заглянула в комнату, вытирая фартуком руки.

— Где же он так долго был, Петро? — спросила она.

— Я и сам не знаю, Наталочка, — развел руками Крайнюк. — Вот сидел только что возле Днепра и все думал об этом, а придумать так ничего и не смог. Просто какая-то загадка.

— И в письме ничего не пишет. Я прочитала письмо. Странно, — пожала плечами Наталка. — Может, в плен попал, вот до сих пор и скитался где-то?

— Не похоже. Наверное, что-нибудь в море с ним случилось.

— В море?

— Ну, за морем, — улыбнулся Крайнюк. — Где-то там, в чужой стороне...

— Возьми ему какой-нибудь подарок.

— Он этого не любит.

— Нет, все-таки... — настаивала Наталка.

— Увижу на месте. Завтра утром все выяснится.

— Утром? Разве ты сейчас едешь?

— Лечу. Ночью. Полтора часа — и в Николаеве. Ночью даже лучше лететь — не так бросает. Воздушных ям почти не бывает... А под крылом вся Украина в огнях. Города, заводы. До самого моря, Наталочка... И села в огнях. Села.

— Так уж и села, — неуверенно повела плечом Наталка.

— А что ж? — ответил Крайнюк. — Уже побежали электропровода и по селам, из Кременчуга... Каховские я видел. А вот кременчугские не приходилось. Это чудесно, Наталя, когда ночью летишь... Летишь и угадываешь, какая местность проходит под крылом...

В комнату вбежал раскрасневшийся внук и, увидев Крайнюка, закричал:

— Дед-моряк! На руки!

И влез сразу на колени, схватил со стола карандаш и давай с дедом рисовать. Машины, колеса, корабли. И страшного Бабая с усами и бородой, каким его пугали, когда шалил или не хотел есть. А потом стал заливисто щебетать, рассказывая деду, как они поймают этого Бабая, который кусает детей, да привяжут веревкой за ногу, схватят за чуб и вдвоем с дедом выбросят его в болото.

Потом внук соскочил с коленей на пол и потянул Крайнюка за руку к старому ковру, закричав:

— Деда! Бороться!

И звонко хохотал, повалив на ковер и оседлав деда. Но малышу надоело возиться, и он притащил молоток с клещами и давай чинить диван, стуча по обивке. А вскоре он уже играл в футбол, как старшие ребята в скверике.

Милый, непослушный мальчик. Так и пришла пора ему спать, и он заснул у деда на руках. И не проснулся, когда Крайнюк перекладывал его в кроватку с сеткой. Только шевелил губками и иногда тихо вскрикивал:

— Давай! Давай!..

В доме стало тихо, над городом легла ночь. Только на станции приглушенно поухивали паровозы да где-то пела электричка, прорезая тьму полей. Крайнюк вертелся на постели, вздыхал и кашлял, а заснуть никак не мог, не давали мысли о Павле Заброде. Что с ним, наконец, произошло? Где он был так долго и почему не откликался? Крайнюк прикидывал и так и этак, но ответа на свой вопрос так и не нашел. И, уже засыпая, он вдруг подумал о турецкой земле, о ее крутых берегах. Но тут зазвонил под подушкой маленький будильник. Пора собираться в путь. Тихо умылся, оделся, но жена все равно услыхала и, сев на краешке дивана, стала проверять, не забыл ли он чего-нибудь.

— Ты же позвони мне, Петро. И расспроси о раковых операциях. Что у них нового в практике...

Наталка работала в клинике и наказывала мужу, когда он куда-нибудь ехал, расспрашивать местных врачей о новых достижениях в лечении людей. На периферии работали опытные специалисты, и к их голосу прислушивалась столица. Крайнюк всегда этим интересовался и привозил Наталке из каждой поездки какую-нибудь новость.

— Хорошо, Наталя, хорошо, не забуду, — обещал он, натягивая плащ.

— И не вздумай заезжать в Севастополь. Ты же недавно там был. А то как попадешь к морякам да пойдешь по кораблям — снова забросишь работу над книгой... Сам же говорил, что так хорошо все идет, — просила жена.

— А я уже забросил, — неожиданно сказал Крайнюк.

— Как же так, Петро? — всплеснула руками Наталка. — Так хвастался, так бредил этим заводом. Сколько провел времени в цехах на Слободке и вдруг на тебе, забросил...

— Пусть полежит немного! Не пропадет. Хорошо, что он нашелся, мой Павло Заброда. Это очень хорошо, Наталка. Так хорошо, что я тебе и сказать сейчас не могу, — сказал, застегивая плащ, Крайнюк.

Внизу, у парадного подъезда, подала сигнал заказанная с вечера машина, такси, и он, поцеловав в теплый лоб жену, постояв немного над кроваткой внука, который улыбался во сне, вышел в темную, напоенную свежей прохладой ночь.

Фонтан молчал, потому что дворник всегда закрывал кран. Мягкие лампы дневного света сеяли на землю серебристый свет, и от него густой сад светился каким-то сказочным блеском. Небо было чистое и звездное. А как там, на юге, у моря? Жаль, что вчера не послушал сводку погоды.

На аэродроме тоже было тихо и сонно. Ночные полеты уже закончились, предрассветные не начинались. Пассажиров пока не было видно. Крайнюк приехал первым. А когда же явятся остальные?

— Их не будет. Вы единственный, — объяснила кассирша, взглянув в какие-то списки.

Вышел заспанный дежурный. Вежливо поздоровался и неожиданно спросил:

— Снова к своим морякам, товарищ писатель?

Крайнюк удивленно и подозрительно взглянул на авиатора.

— Что вы так смотрите на меня? — улыбнулся тот. — Вы меня не знаете, а я вас знаю. Книги ваши читал и вас слышал несколько раз в филармонии, когда вы там выступали. А недавно и по телевизору видел...

Он проводил Крайнюка через все поле до широкой взлетной дорожки, где стоял грузовой самолет, загруженный ящиками и тюками.

— Что везете? — спросил Крайнюк.

— Баббит, олово, запчасти для тракторов. Там сев начинается, — махнул рукой в сторону юга авиатор и громко зевнул.

— Все? — закричал из кабины летчик.

— Все! — ответил дежурный и пожал Крайнюку на прощание руку. Радист закрыл изнутри дверь, осмотрел ящики, тюки, весело крикнул Крайнюку:

— За комфорт не поручусь, но скорость будет та, что надо. Лайнерская.

Вы садитесь вот здесь, у самой кабины, потому что эти тюки на психику давят.

А если что, забирайтесь к нам в кабину. Там, правда, сесть негде. Нас трое, а сидений больше нет...

— Спасибо, мне не привыкать. На войне и лежа приходилось летать, на кукурузнике...

— О! Хороша машина. Куда вертолетам до нее! Настоящий торпедный катер, — похвалил радист и исчез в кабине.

Заревели оба мотора, и самолет покатился по бетонированной дорожке.

Оглянувшись на тюки, что качались за его спиной, Крайнюк снова не заметил тот миг, когда колеса оторвались от земли. Вот сколько уже поднимается в воздух и всегда прозевает: или разговорится с кем-нибудь, или задумается.

Под крылом качнулись яркие киевские огни, а потом земля утонула в глубокой темноте.

Некоторое время Крайнюк наблюдал за миганием далеких созвездий — пролетали над Ржищевом, Каневом, над Черкассами. А за Черкассами, где самолет выгрузил часть тюков и ящиков, тьма стала глубже — начиналась украинская степь.

Крайнюку стало скучно, и он решил заглянуть к летчикам. Приоткрыв дверь, он увидел необыкновенную картину. Радист сидел за своим столиком с радиоаппаратурой, штурман смотрел на карту, а летчик, молодой и веселый красавец с вдохновенным лицом, подняв вверх руки, громко пел высоким тенором:

...Чому я не сокил, Чому не литаю?..

Альтиметр показывал семь тысяч метров высоты.

Крайнюк так и похолодел от неожиданности. Он боялся вздохнуть, чтобы не всполошить юного летчика, чтоб навсегда запомнить образ этого счастливого крылатого певца.

Радист заметил Крайнюка и что-то шепнул в микрофон. Летчик сразу встрепенулся, положил руки на штурвал и удобнее устроился в кресле.

— Заходите, пожалуйста! — закричал Крайнюку радист и показал на летчика. — Не удивляйтесь. Он в нашей самодеятельности поет. Первый солист...

— Молодец! — искренне похвалил Крайнюк.

— Где уж там! Раз ему нагорело за эти пения, — таинственно подмигнул радист, но летчик прервал его, завязав разговор о цели путешествия Крайнюка, о его книгах. Писателю было приятно убедиться, что его знают, читают.

Когда они с радистом вышли из кабины, чтобы покурить, Крайнюк попросил:

— Расскажите мне о своем летчике... из-за чего ему нагорело...

— Да понимаете, товарищ писатель, ошибка у нас вышла. Набрали мы высоту, легли на курс, он включил автопилот и давай петь. Поет да поет.

Голос у него приятный, слушать одно удовольствие, да и веселее время идет.

Но мы забыли выключить микрофон. Вот он полетел по эфиру, его голос. И прямо в аэропорт. А там как раз был начальник. Узнал голос. Вызвал нас и давай бомбить. А уж что было дома, и не спрашивайте... Если бы не подготовка к декаде в Москве, ох и досталось бы ему, а так только строгача влепили.

Голос-то ведь какой!

— Может, он еще споет?

— Нет. Теперь и не просите. Вы его не знаете...

— Жаль, — покачал головой Крайнюк.

— Жаль, — сказал и радист, докуривая папиросу. — Вы простите, мне уже пора. Сейчас буду Николаев вызывать.

— А скоро?

— Скоро. Через двадцать минут. Готовьтесь. — И пошел в кабину.

Крайнюк и не заметил, как прошли эти двадцать минут, и земля внизу расцвела тысячами электрических огней. Улицы, очерченные огнями, были прямы, как струна, и широки. И писатель вспомнил виденный им указ царицы Екатерины о строительстве Николаева. Там говорилось приблизительно так: «Воздвигать град Николаев таким образом, чтобы все улицы были широкие и просторные, а также ровные, дабы сподручно было по ним возить корабельный мачтовый лес...» Крайнюк криво улыбнулся, потому что ведь не царица составляла этот указ, а русские инженеры. Она, наверное, только подписала его.

Крайнюк был в Николаеве года три спустя после окончания войны, когда еще работал в газете. Ездил в один из пригородных колхозов, председателю и нескольким колхозникам которого было присвоено высокое звание Героя Социалистического Труда. Осмотрел тогда город, поднимавшийся из руин и набиравший довоенный разгон.

Каким стал теперь Николаев? Почему именно сюда попал Заброда? Неужели именно здесь вынырнул он из морской глубины, если не с того света? Увидим.

Уже недолго.

Самолет приземлился, радист открыл дверь и сказал Крайнюку:

— Вон вас, наверно, встречают. Какой-то моряк стоит. Может, это тот, что пропал без вести?

— А вы разве знаете?

— А как же! Нам говорили в Киеве, почему вы так спешите, — похвастался радист и крикнул в кабину:

— Не выключайте прожекторы! Пусть горят.

Счастливого пути, товарищ писатель.

Крайнюк сошел с трапа на росистую землю. В первое мгновение ему показалось, что это не Заброда: в ярком свете прожекторов перед ним стоял человек средних лет, немного грузный, в морской форме, с книгой в руке. Нет.

Павло Заброда остался в его памяти стройным и высоким, с густыми волосами, вечно спадавшими на лоб, в брезентовых легких сапогах, с планшетом через плечо, набитым бинтами, индивидуальными пакетами и всевозможными лекарствами, всегда оттопыренными карманами. Глаза его неспокойные, быстрые, как молния. И весь он преисполнен движения вперед, вдаль, как ветер.

Но вот моряк рывком повернул голову, чтоб не так бил в глаза свет прожекторов от самолета, и Крайнюк узнал резко очерченный профиль, крутой подбородок и блеск глубоко посаженных под густыми бровями глаз. Да. Это Павло Заброда. Теперь уже никаких сомнений.

Крайнюк ускорил шаг и увидел, как Павло снял на какое-то мгновение мичманку и вытер платком вспотевший лоб. В лучах прожекторов холодно засветились его волосы, совсем белые, словно припорошенные снегом. Поседел.

Когда же это он? Неужели там, в черной пропасти забвения, когда его все искали. Наверное.

— Павло Иванович! — крикнул Крайнюк, и старый чемоданчик выпал из рук и ударился об асфальтовую дорожку.

Крайнюк не обратил на это внимания. Он обнял Заброду и трижды горячо поцеловал. Заброда ответил ему тем же. А потом поднял потертый чемоданчик, подал Крайнюку.

— Ну, вот и порядок. И хорошо, что прилетели, — сказал он. — Потому что мне никак нельзя. Отпуск свой я уже использовал, а второго не дадут...

Работы уйма... А как летелось?

— Спасибо. Спокойно...

— Только бы спокойно...

Крайнюк заметил у него в руке потрепанную и зачитанную до дыр книгу «Матросы идут по земле». Хотел что-то сказать, но к горлу подкатилась горячая волна и все слова исчезли.

— Спокойствие в нашем возрасте — залог здоровья, — продолжал Заброда. — Мне кажется, что именно от чрезмерного волнения и нервозности начинаются почти все неприятности в организме человека.

Ну что ты скажешь? Каким был, таким и остался. Медицина, охрана здоровья человека у него на первом плане.

— А зачем эта книга? — наконец спросил Крайнюк.

— Я думал, что будет много пассажиров и встречающих. И может, мы не узнаем друг друга. Вот и взял книгу.

Прожекторы на самолете погасли, и их обступила непроглядная темнота. Но глаза скоро привыкли к ней, засинело и высокое небо, на горизонте проступила бледно-желтая, постепенно краснеющая полоса, наконец вспыхнувшая густым кровавым багрянцем.

Заброда и Крайнюк прошли через небольшой, еще пустой зал и вышли на площадь, остановились у широкой дороги, ведущей в город. Закурили. Павло еще раз снял мичманку и вытер платком выступивший на лбу пот. Крайнюку снова бросились в глаза его густые седые волосы. А ведь он еще молод...

— Ну, так как же вы живете теперь? — спросил Крайнюк.

— Спасибо, Петро Степанович, сейчас живу хорошо. Лучше и не надо.

Женат, две дочки уже: Наталочка в пятом классе, а Галинка только в первый пошла.

— А я уже дважды дед, — улыбаясь, похвастался Крайнюк.

— Знаете, кто у меня жена? — спросил Заброда.

— Да откуда же мне знать, если я о вас вон как долго ничего не знал!

Павло печально улыбнулся и помолчал, словно что-то припоминая.

— А вы помните семью Горностаев в Севастополе, сестер Ольгу и Оксану?

— Еще бы! — горячо откликнулся Крайнюк. — Такие, как Варвара Горностай, не забываются. Интересно, где они теперь?

— Старики в Прибалтике. Платон Григорьевич работал там на одном из заводов, сейчас уже пенсионер... А Оксана погибла... Замучили в гестапо...

Радисткой работала.

—  «Чайка»?! — взволнованно выкрикнул Крайнюк.

— Да, «Чайка»... А у Ольги жених Сашко погиб под Ленинградом. Горе еще крепче сблизило меня с этой семьей. Короче говоря, когда меня через некоторое время перевели в Кронштадт, я поехал туда не один, а с Ольгой.

Поженились мы...

— Так вот оно что... — задумчиво протянул Крайнюк.

В это время подошел автобус и из него вывалилась толпа пассажиров на первый самолет, что скоро должен был вылетать на Киев через Херсон. К автобусу спешили с ночной смены служащие аэропорта, техники, мотористы и еще какие-то люди, что жили здесь, поблизости, а работали в городе.

Павло с Крайнюком сели рядом и долго молчали, погрузившись в воспоминания. Не хотелось сейчас начинать разговор, из-за которого они встретились. У них еще есть время.

Автобус летел на полной скорости, и перед ними до самого горизонта расстилалась широкая дорога, освещенная щедрым утренним солнцем...

* * *

...Ольга, возвратясь с работы, застала их в полутемной накуренной комнате, вконец усталых и голодных. Даже свет забыли зажечь. Или, может, им так лучше, в сумерках. Дети в соседней комнате готовят уроки, а тут вот уж который час длится исповедь. Павло говорит и говорит, а гость слушает.

Ничего не записывает, перед ним даже бумаги и карандаша нет, только пепельница полным-полна окурков. Ольга остановилась на пороге, веселая, румяная, словно принесла свежий морской ветер в белом платке с длинными кистями, как в парусе...

Поздоровавшись с Крайнюком, она решительно заявила:

— Ну, хватит вам! Давайте обедать, еще наговоритесь.

— Сейчас, Олечка, одну минутку, — просит Павло.

— Никаких минут. Человек с дороги, а ты его разговорами угощаешь. Хорош у меня хозяин... Убирайте со стола свои трубки и окурки. И окно откройте.

Дыму — хоть топор вешай... Уж эти мне мужчины...

В комнате вспыхнул яркий свет, в распахнутое окно ворвались запахи моря и степи. Заискрились хрустальные рюмки, заблестела посуда. Зазвенели веселые детские голоса. Тяжелое прошлое, только что царившее в комнате, отодвинулось куда-то, и стало весело, радостно, уютно. Ольга усадила всех за стол и первая подняла рюмку:

— Дорогие мои! Вижу, трудный разговор был у вас сегодня. Разбередили старое. Давайте выпьем эту рюмку за то, чтоб не было больше войны. Вот и все. Любую женщину спросите — и она вам так скажет. Я уверена в этом.

Уверена.

Послышался звонок, и Наталочка убежала открывать дверь. Еще из коридора она закричала:

— Телеграмма! Нам телеграмма...

— Откуда? — спросила Ольга.

— Из Севастополя.

— Давай сюда...

Наталочка остановилась у порога и громко прочитала:

—  «От всего сердца приветствую однополчан приехать не могу воспаление легких целую ваш Михаило Бойчак».

— Ого! Не забыл, значит. А откуда он знает? — удивился Павло.

— Я ему телеграфировал, — признался Крайшок.

— А как он там поживает, наш Мишко?

— Он теперь заместитель командира воинской части. Молодец. Все такой же живой, энергичный. Ему бы на катере сюда, как на крыльях, прилететь. Да вот на тебе, захворал... Очень жаль...

— Я так хотел бы его увидеть, — вздохнул Павло.

— Он бы тоже много интересного рассказал. За один день мы с вами перевернули все, что произошло за семнадцать лет. Словно в каком-то удивительном романе. Семнадцать лет за один день. Я кое-что припомнил вчера в Киеве, вы сегодня рассказали мне все то, чего я не знал поныне. Я долго вас разыскивал... Но после войны мои связи с моряками ослабели и никто мне ничего не сказал.

— Да ведь про это мало кто и знал, Петро Степанович. Даже мать и сестры долгое время не знали о моих скитаниях по лагерям на чужбине. Наверное, догадывались, но я молчал, да и они не расспрашивали. Тогда были не те времена...

— Понимаю...

— А потом завертелся... Да и самому хотелось обо всем забыть. За много лет сегодня впервые разбередил тяжелое прошлое.

— Теперь бы нам сюда еще Мишка Бойчака, так сказать, третьего вспоминающего, чтобы рассказал все то, чего мы с вами не видели и не знаем... И чтобы так, как и у нас, все за один день, — тихо сказал Крайнюк.

— А вы так и напишите, — весело сказал Павло.

— Как?

— Да как только что сказали. Действие романа происходит в течение суток, а содержит в себе события за семнадцать лет.

Павло поднялся и взволнованно зашагал по комнате. Подошел к раскрытому окну.

Над широким лиманом расстилался густой туман. Он наползал издалека, словно с той стороны, что лежала за морем, и был мутный и густой, будто кто-то обматывал землю серыми, давно не стиранными бинтами.

Павло Заброда насупил брови и рывком закрыл окно. В доме сразу стало тихо и уютно. Из крана в кухне звонко капала вода.

От автора

Как был написан этот роман?

Где писатель собирал материал? Как главный герой романа Павло Заброда проплавал в море тридцать шесть дней без хлеба, без пресной воды? Правда ли, что он ничего не ел и голодал, утоляя жажду морской водой? Его подлинная фамилия и где он сейчас?

Такие вопросы совершенно законно возникнут у каждого, кто прочитает роман. Вот почему я решил написать это коротенькое авторское слово, чтоб кое-что объяснить.

Я часто бываю в Севастополе, встречаюсь с участниками героической обороны города, бываю на боевых кораблях. Незабываемые места боев всегда вызывают много раздумий и воспоминаний. Я вижу старые осыпавшиеся окопы и блиндажи, где сам не раз находился во время обороны города. Перед глазами возникают моряки и пехотинцы, стоявшие здесь насмерть, чтобы жили мы и наши дети. И всякий раз мне открываются новые и новые факты героической истории, неизвестные поныне детали войны.

Однажды я решил обойти линию обороны Севастополя от Балаклавы до Инкермана, где кончается Северная бухта. Зрительная память всегда вызывает много ассоциаций, и вспоминается все то, что никогда не придет к тебе за письменным столом.

Моими спутниками оказались бывший комиссар Николай Евдокимович Ехлаков, воевавший в бригаде морской пехоты Жидилова, являвшийся правой рукой этого прославленного комбрига, и капитан 2 ранга Михаил Григорьевич Байсак, бывший адъютант полковника Горпищенко, активный член комиссии по истории обороны Севастополя при горкоме партии. Втроем мы осмотрели все позиции, впервые пройдя по переднему краю, где когда-то нельзя было и носа высунуть, так все гремело, пылало и перемешивалось с землей и камнем.

Во время осмотра мы многое вспомнили и увидели, воскресили в памяти самые трудные дни и эпизоды героической борьбы советских моряков против гитлеровцев. Я перевернул целые кипы документов, которые уже успела собрать комиссия при горкоме.

Однажды Михаил Григорьевич пришел ко мне возбужденный и радостный:

— А вы знаете, с кем вам нужно увидеться?

— С кем?

— Вы помните, в нашей бригаде, в ее третьем батальоне, был молодой военврач Павло Иванович Ересько? Он всю оборону прошел с нами. До последнего дня. Припоминаете?

— Нет.

— Да как же нет, когда его вся бригада знала? Такой боевой офицер был.

В разведку часто ходил. Полковник Горпищенко как-то приказал запереть его в землянке, но он все равно удрал, когда началась атака.

— Погодите! — воскликнул я. — Павло Ересько! Да мы ведь даже писали о нем в газете!

— Ну и отлично. Так вот этот Павло Иванович Ересько с тремя моряками без еды и воды переплыл Черное море. Трое умерли от голода, а его, едва живого, подобрал турецкий пароход. Долго скитался он по концлагерям, но вырвался из неволи. И снова пришел на флот.

— Где же он теперь?

— Да здесь, недалеко. В Николаеве. Я вчера получил от него письмо.

Пишет, что с радостью даст материалы для нашей комиссии. А нам его воспоминания так нужны! Он ведь один такой у нас теперь остался, этот доктор Ересько. Не съездить ли вам к нему?

Но сразу поехать я не смог. Надо было закончить работу в архивах.

За это время я хорошо припомнил батальонного врача Павла Ивановича Ересько и написал ему письмо с просьбой о встрече. Он сразу же ответил, и наконец мы встретились. Павло Иванович подробно рассказал мне обо всем. Меня так захватил этот новый материал, что я отложил всю срочную работу и немедленно сел за роман «Плещут холодные волны». Через дипломатические каналы была подтверждена достоверность факта пребывания в Турции советского военврача Павла Ивановича Ересько, подобранного турецким пароходом «Анафарта» 9 августа 1942 года. Так родился главный герой романа Павло Заброда.

Сейчас Павло Иванович Ересько живет в Николаеве. Он пишет научную работу, в которой рассматривает проблему абсолютного длительного голодания организма при употреблении морской воды.

Он до того скромен и не кичлив, что николаевцы до сих пор не знали, какой герой живет у них в городе. Он редко рассказывает о себе. А если и рассказывает, то очень скупо и неохотно.

После нашей встречи я зашел в Николаевский обком партии, и вскоре областная газета «Комсомольская искра» напечатала в трех номерах большой очерк о Ересько.

Итак, авторского домысла в романе «Плещут холодные волны» не так уж много. Это, главным образом, сюжетные ходы, композиция, бытовые детали да описание жизни семьи Горностаев. Подобных семейств на Корабельной стороне я знал несколько. В одной даже жил некоторое время, когда фронт подступал к самому Севастополю. Доктор Момот был моим близким другом по артиллерийскому полку Богданова, в котором я служил. Знал я по этому же полку Василия Ревякина, который бежал из плена на Херсонесском маяке и встал во главе одной из подпольных групп севастопольцев. Он женился во время оккупации и погиб вместе со своей женой. Подпольщиков выдал провокатор, и гестаповцы расстреляли всю группу перед самым приходом Советской Армии. Именем Василия Ревякина названо в Севастополе Лабораторное шоссе, где он жил и боролся. Его характер и фотография помогли мне создать образ боцмана Вербы.

Когда был закончен роман «Плещут холодные волны», над миром прозвучала весть о героическом подвиге четырех советских воинов в Тихом океане. Асхат Зиганшин, Иван Федотов, Анатолий Крючковский и Филипп Поплавский сорок девять дней провели в борьбе со страшным тайфуном, голодом, жаждой. Но выстояли, победили стихию.

В эти дни я получил от Павла Ивановича Ересько письмо, которое считаю необходимым опубликовать. Павло Иванович писал:

«Уважаемый Василий Степанович! Ваше письмо получил, спасибо. Все эти дни я с неослабным вниманием слежу за газетными сообщениями о героической четверке и вновь переживаю свое, уже немного позабытое. Этим парням было очень трудно. Но они выдержали дрейф в разбушевавшемся океане при низкой температуре воздуха. Им было еще тяжелее, чем нам. Правда, у них были кое-какие продукты, но что этих продуктов на сорок девять суток на четырех человек, да еще в холодное время, когда затрата энергии значительно увеличена! Они проявили огромную выдержку и стойкость и одержали победу над стихией. Их подвиг мне близок, и я слежу за всеми подробностями. Мне их состояние более понятно, чем кому-нибудь другому, кто не переживал подобного. Именно поэтому я говорю, что они молодцы. Если бы не их стойкость и мужество, трудно себе представить такой счастливый конец. Ведь многие люди, утратив мужество и самообладание в момент корабельных аварий, погибают в первые же дни. А они выстояли. Слава им!

П. Ересько».

В этом письме, как видите, по достоинству оценен подвиг отважной четверки. Автор его и сам когда-то выдержал такой же суровый экзамен в пустынном море. Только тогда были другие времена, и его подвиг долго оставался для нас неизвестным.

О самом романе говорить больше нечего. Пусть теперь о нем скажут читатели.

Содержание
Место для рекламы