Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава двадцать пятая

В новом полку Пучкова назначили техником звена. Реактивных самолетов он никогда не изучал, поэтому его откомандировали в городок, где были организованы краткосрочные курсы.

Дней десять спустя он вернулся на родной аэродром.

Как многое изменилось тут! В те дни, когда он руководил перегонкой «старушенций» к железнодорожной ветке, пустота, оголенность стоянки как-то в сутолоке дела не бросилась в глаза. Но теперь, не увидев ровного строя бомбардировщиков и истребителей, к которым привык, как к людям, прослужившим с ним не один год, он загрустил. «Их было много, — подумал Пучков о самолетах, — и каждого из них я мог отличить от другого даже в темноте». Он испытывал такое ощущение, будто отсутствовал не десять дней, а год, много лет. Такие чувства овладевают нами, когда мы, входя по приезде в свое жилье, видим, что вся обстановка расставлена по-новому. Может быть, все это Пучков испытывал и потому, что его подчиненные стали не теми, кем были прежде. Все, кто подлежал демобилизации и ждал дня, когда сформируется эшелон, как-то вдруг изменились в его глазах: одни стали серьезнее, озабоченнее, другие ликовали. Одни механики, нарушая субординацию, стали обращаться к нему, как равные к равному, запанибрата, и звали в ресторан, другие выкладывали свои обиды, но больше было таких, чье отношение к нему выражалось в словах:

— Сергей Сергеевич! Ты настоящий человек, в гражданке о тебе рассказывать будем.

Все доброе не было забыто: механики вспоминали, как он старался убедить их и тогда, когда Громов наложил бы арест, как справедливо распределял наряд, как помогал им в трудную минуту. Ему дарили на память книги с надписями, самодельные безделушки. И всех механиков превзошел Князев. Он подарил технику такой самодельный клинок, за который, как говорили, ему давал пятьсот рублей какой-то офицер. Все то, что сдерживалось прежде строгой армейской подчиненностью, теперь, накануне расставания (и, может быть, навек), прорвалось сразу и умилило Пучкова. «Да, — думал он, — посеявший доброе, добро и получит».

Сегодня вечером в домик Пучкова ввалилось сразу человек двадцать.

— Салажат мы не взяли, товарищ стартех, — сказал Князев, — но с нами, «стариками», вы должны поехать в ресторан. Давно бы надо, да все не осмеливались как-то... Служба она служба, а теперь кто-то из нас демобилизуется, кто-то уходит в другие звенья... Ты нам уже не начальник, а просто друг.

— Вздумали! В ресторан... — упрекнул их Пучков.

— А что тут такого? Откупили же наши механики ресторан, когда Желтый женился, — напомнил Ершов.

— Так за это я тогда поплатился... А сейчас — не свадьба...

— Эх, товарищ инженер! Забыли вы завет старого Тараса Бульбы: «Нет уз святее товарищества...» Мне, может быть, посидеть с вами да другими хочется больше, чем жениться. Чувствую: совесть моя измучается, если уеду домой, как неблагодарный... Ты нам сделал такое... — В поисках слов Князев переступал с ноги на ногу. — Вот Ершов, например. Разве ему дали бы звание, если б в эскадрилье верховодил Громов? Наложил бы в личное дело одних взысканий — кто бы осмелился выдвигать такого на офицера? А ведь Ершов — артист своего дела...

— Что вы, друзья, — улыбнулся Пучков. — Никакой благодарности мне и не надо. Ну, зачем вы завалили меня подарками? Если я действительно вас чем-то тронул, — знаете, какой подарок хотелось бы мне иметь?

— Какой? — раздалось несколько голосов.

— На днях, друзья, — Пучков окинул своих механиков взглядом, — вы разъедетесь по разным аэродромам, а многие — по селам, городам... То есть вы начинаете новую жизнь. И чтобы вы меньше совершили ошибок, хочу сказать: есть в жизни две очень важные вещи... Первая — это выбор специальности. Человек, не имеющий призвания, всю жизнь, как слепой котенок, блуждает впотьмах. В одно дело сунется — ушибется, в другое — совсем провалится. А любовь к делу — она, как свет, с ней не будешь блуждать, с ней легко идти по жизни. Это, как закон, друзья...

Пучков меньше всего был моралистом. Он почти никогда не читал поучений и наставлений. Но опыт его собственной нелегкой службы говорил ему, что только сердечная привязанность к своему делу уберегла его от разочарований в жизни. Он искренне считал, что, если не надломился от трудностей, выпавших на его долю, если и сейчас ему хочется радоваться жизни, трудиться и помогать другим, так все это только потому, что дело свое он любит всей душой.

— И как его найти, это любимое дело? — спросил кто-то.

— Я считаю, что почти у всех вас есть настоящий вкус к технике. Это развивать надо. Сейчас, после демобилизации, вам стоит только присмотреться, например, к трактору или автомашине, и вы сможете овладеть ими.

— Трактор и автомобиль им, как семечки, — сказал Ершов.

— Что там говорить — покажем класс! — улыбнулся Миша Пахомов, и все рассмеялись.

— А что? Движок и динамо разбираем? Разбираем! А реактивные самолеты в колхозе не нужны...

— Правильно, Миша, — ободрил Пучков.

— А что второе? — торопил Ершов. Пучков улыбнулся.

— Вы, друзья, теперь уже в том возрасте, когда надо жениться.

— Не хочу учиться, хочу жениться, — как сказал бы Митрофан Фонвизина, — выпалил Еремин.

— Попадется тебе зануда, отравит всю жизнь — тогда уж будет не до смеха, — с гневным укором высказал Пучков свое выстраданное. Он не позволил бы себе говорить так резко, если б не имел на то морального права.

— А если попадется настоящая, понимающая и станет не камнем на шее, а...

— А винтовым противовесом и сразу потянет ко дну, — скороговоркой перебил Ершов, и все рассмеялись.

Винтовой противовес был хоть и небольшой деталью самолета, но для своих размеров крайне тяжелый.

— Смейтесь пока... А придется решать, призадумаетесь... Выбор жены — это такой вопрос, где за ошибку тоже расплачиваются разочарованием в жизни...

— Пятиминутной беседой вы от нас не отделаетесь! У нас много тем для прощального вечера. Зачем же так, на сухую?..

— Мы-то разъедемся, а стартех тут останется. Знаете, что ему будет за коллективную выпивку? Громов во все инстанции настрочит... — заступился за Пучкова Еремин.

Он не знал, что Громова в эскадрилье уже нет. Комендант училища, приезжавший как-то на комсомольское собрание, недавно был назначен комендантом гарнизона и теперь взял своего любимца к себе в помощники.

— Ты не заступайся! — Ершов оттолкнул Еремина от Пучкова. — Если, товарищ стартех, вы погнушаетесь отпраздновать с нами, как вы говорите, начало нашей новой жизни, — гидросмеси налижусь и лягу возле вашего дома... Это благодаря вам мне дали офицерское звание — пусть за вас же и отберут его. И я не пожалею. В Советском ведь Союзе живем: если демобилизуют — эти руки (механик простер к Пучкову ладони с твердыми, кое-где посбитыми пальцами) везде пригодятся... И вообще, если вы не согласитесь, мы с обиды на вас все равно напьемся...

«А что, и напьются», — подумал Пучков; посмотрел на часы и сказал:

— Ровно в двадцать ноль-ноль ко мне. Ужин и тарелки официантки нам принесут, а насчет остального...

— Все ясно!.. — сказал Князев.

Вечером, согнувшись чуть ли не в три погибели, Князев нес на плече плоский крыльевой бензобак. В нем плескалось молодое вино, купленное в соседнем совхозе.

— Вы с ума сошли? — испуганно крикнул Пучков, поняв, в чем дело.

— Пожалуй, многовато... Давно не пили. Громов каждого обнюхивал, когда из города возвращались...

Прошло тяжелое похмелье, минула целая неделя, а эшелона демобилизованным все еще не подавали. К Пучкову обращались с вопросами:

— А что, не могут отменить демобилизацию?

— Не волнуйтесь. Командир части имеет право задержать, но не дольше двух месяцев...

— На два месяца? — удивились даже те, кто прослужил добрых пять или даже шесть лет.

Два месяца им казались теперь вечностью.

Надо было уже принимать у монтажников реактивные истребители, а мысли «старичков» были уже далеко — в деревнях, в поселках, в городах. Понимая это, Пучков посылал их в суточный наряд, поручал переоборудовать стоянку, — словом, давал не очень ответственную работу. Старшина Князев воспротивился этому: ему хотелось своими руками прощупать и реактивный самолет.

— А если опять будет война? — спросил он. Пучков не понял, к чему он клонит. — Я-то думаю и об этом. Мало ли что может случиться. И, не освоив реактивного, я домой не уеду... Все время я работал на винтомоторных, а теперь они в армии не понадобятся. Уж лучше я изучу и реактивный — тогда и на душе будет спокойнее.

— Ладно. Ступай на реактивные.

Через неделю бригадир штатских монтажников, офицер, сказал Пучкову:

— Вы нам прислали и техников-офицеров, но должен сказать: машину можно доверить пока только вон тому старшине. С божьей искрой «технарь». За пару дней все освоил...

Сам прожженный «технарь», Пучков знал цену таким, как Князев, и еще задолго до объявления демобилизации пытался склонить его на сверхсрочную службу. Когда же стал формироваться новый полк и было приказано переаттестовать первых механиков на младших офицеров, Пучков аттестовал Князева не на младшего техника-лейтенанта, как других, а на звание выше.

Всем механикам присваивали офицерское звание, разумеется, с их согласия. И стоило Князеву расписаться, он стал бы офицером. Но, поколебавшись, Князев документов не подписал. Тогда принялся его уговаривать командир эскадрильи. Он намекнул, что если Князев останется на службе в качестве техника или механика-сверхсрочника, то личные взаимоотношения его с одной особой получат «желательное разрешение».

— Таких намеков мне от вас не надо! Не тревожьте Лену, — покраснел старшина и ушел курить, давая понять, что разговор окончен.

Глава двадцать шестая

Когда Пучков возвращался со стоянки в лагерь, ему казалось, что даже стены офицерских домов и брезентовые палатки вопиют ему об измене жены. Поэтому он перебрался жить в город, к Чернову: теперь, в период переформирования, можно было приезжать на стоянку позже.

Вечерами он ходил с Черновыми в театр, в кино. В свою квартиру он не заявлялся.

И у Зины пропала уверенность, что он вернется.

Она знала, где он живет, но пойти к нему не осмеливалась: боялась Чернова, Тот никогда не восхищался ею, а теперь уж и говорить нечего. Ей казалось, что, как скажет Чернов, так Сергей и поступит. Ждать случайной встречи — не входило в ее планы. И она стала выслеживать мужа. Однажды Пучков пошел в кино один. До начала ближайшего сеанса было пять минут, но билеты еще продавали.

— Один билет в середине зала, — сказал Пучков, кладя в окошко пять рублей.

Подруга Зины, мельком взглянув сквозь окно на Сергея, улыбнулась и выхватила из-под скатерти стола тот билет, что ожидал Пучкова.

В зрительный зал Пучков вошел, когда свет был уже погашен. На экране промелькнул Кремль, набережная Москвы-реки... Найдя свой ряд, Пучков снял фуражку и стал сбоку зачесывать на лысину негустые волосы.

Место справа было пустым, а весь ряд заполнен зрителями. Пучков положил фуражку на свободный стул и поглубже уселся.

Когда журнал окончился и на экране замелькали фамилии сценариста, режиссера и артистов фильма, к Пучкову, проталкиваясь между рядами, стала приближаться невысокая женщина.

Прежде чем Пучков успел убрать фуражку, она оказалась в руках той, которая усаживалась на место.

— Сережа! Какими судьбами!..

Пучков узнал жену. Он схватился рукой за козырек фуражки, но Зина так цепко держала ее за околыш, что Пучкову ничего не оставалось делать, как убрать свою руку.

Он встал и пошел к выходу.

— Сережа, что ты, куда ты? — зашептала Зина. На нее зашикали. Она пошла следом за мужем. Пучков ничего не видел во тьме, шел шатаясь, неуверенно, зато у его жены были глаза кошки. Она надела на его голову фуражку и уцепилась за руку.

Сергей попытался освободиться, Зина его не отпустила.

По полуосвещенной лестнице они спустились на улицу.

— Уходи! Я видеть тебя не хочу! — сказал Пучков, встряхивая руку.

Зина ухватилась за нее крепче.

— Сережа! Выслушай меня! Пойдем посидим вон туда...

У скамейки они остановились, сели. Пучков не стерпел, он со злостью, с презрением стал обвинять жену во лжи, в измене, в обмане, в подлости.

Она слушала всхлипывая. Когда Зина почувствовала, что запас его гнева иссяк, она жалобно проговорила:

— Бей меня! Ругай меня! Но я тебя люблю, потому и вернулась!

«Ложь, подлая, сладкая ложь», — с остервенением подумал Пучков. Он выдернул из ее рук свою руку и быстро пошел прочь.

Зина повалилась на скамейку и с деланной болью в голосе простонала:

— Все равно люблю тебя! Все равно!..

В субботу Пучков отправился в областную библиотеку. Он не знал, что Зина опять его выслеживала.

В библиотеке, за дверью с надписью «абонемент», было много народу. Люди, выстроившись друг за другом, стояли вдоль барьера, за которым лежали книги. Пучков пристроился в конце очереди и стал ожидать.

Как ни торопилась библиотекарша, очередь двигалась медленно. Две старушки, стоявшие в очереди у окна, присели на подоконник, и поэтому между ними и последним читателем у стола образовалось пространство, в котором можно было встать по меньшей мере четверым.

Пучкову ни о чем не думалось. Он смотрел в пол, ослабив одну ногу, словно конь после долгой дороги.

Сергей не видел, что дверь позади него распахнулась и Зина, одетая в простенькое, но хорошо пошитое платье, вошла в комнату. Она не стала спрашивать «кто последний?», а сразу же, прямо и решительно двинулась к свободному месту у стола, где должны были стоять старушки, сидевшие на подоконнике. Ей объяснили, что не тут конец очереди. Она поблагодарила и, повернувшись, глазами стала искать последнего.

Когда Пучков встретился с женой взглядом, его ослабленные ноги напряглись помимо его воли, ему захотелось уйти.

— Вы последний? — спросила Зина, подавая ему руку. Секунду, две, три, четыре Сергей в упор смотрел на эту красивую, некогда родную, дружески протянутую ему руку и, по мере того как секунды летели, все крепче сжимал книгу за спиной.

Зина не сконфузилась. Протянутой рукой она взялась за пуговицу его гимнастерки, близко-близко заглянула Сергею в глаза и печально улыбнулась:

— Узнавать не хочешь?

Оттого, что эти слова она произнесла грустно, с оттенком скорби, оттого, что ее светленькое, печальное личико было так близко и, казалось, просило прощения, Пучков почувствовал неловкость.

— Нет, почему же!.. — сказал он. — Становись сюда...

Пучков невольно, сам того не желая, взял ее за локоть и поставил впереди себя.

Зина опять тронула пальцем пуговицу на его гимнастерке и нежной улыбкой, глазами поблагодарила мужа. Лицо ее выражало кротость и смирение, и Пучкову показалось, что он несправедлив к жене.

— Вот, — сказала она, показывая книгу. — «Хлеб» Мамина-Сибиряка. И еще я читала чей-то «Хлеб»...

— Алексея Толстого? — напомнил Пучков, радуясь тому, что жена все-таки читает.

— Правильно, Сережа, Алексея Толстого. Про Царицын...

Зина улыбнулась, виновато посмотрела в его глаза, и Пучков вспомнил лучшие дни своей жизни. Но тут же отвернулся от жены: к чему все это теперь?

Очередь двигалась. Они встали к барьеру. Пучков дал ей место впереди себя и невольно стал смотреть сзади на ее тонкую шею, на волосы, вьющиеся над ушами, на пробор на ее затылке, на красивые линии ее фигуры.

Смотрел и думал, что даже в страшные минуты отчаяния и злобы не мог он внушить себе, что совсем разлюбил эту лживую и все-таки привлекательную и милую женщину.

Пучков почувствовал себя еще привязанным к ней и с ужасом подумал, как трудно будет ему пережить разрыв.

— Сереженька, что мне взять? — спросила Зина, когда библиотекарша списала с нее прочитанную книгу.

— Что хочешь!.. — отчужденно ответил он.

Она обиженно свела брови к переносью. Взяла какую-то книгу, спросила мужа:

— Тебя подождать?

Пучков не ответил. Он уже ругал себя, что позволил себе разговаривать с ней, и решил, что больше не скажет ей ни слова.

Зина притаилась в уголке комнаты, стала ожидать. Пучков, отойдя от стола, невольно окинул комнату глазами. Зина быстро подошла.

Он распахнул перед ней дверь.

— Зайдем домой, Сережа? — спросила она.

Он промолчал. И как только они вышли на улицу, Пучков круто повернулся от жены и зашагал прочь.

Через несколько дней, не дождавшись его дома, Зина поехала к нему на аэродром. Но уже истек срок действия пропуска, и патрульные не пустили ее. Прежде Зину иногда пропускали и без документов. И она подумала, что теперь не пускать ее приказал Сергей. Всплакнув, она побрела по асфальтовой дороге назад, к станции, откуда Пучков провожал ее в Крым.

По обеим сторонам дороги стояла вызревшая кукуруза; с аэродрома дул ветер, и желтые стебли прощально кивали ей вслед. Зина шла, глядя на убранные окрест поля, на шоссе, пересекавшее дорогу с аэродрома у самой станции. Впереди проносились самосвалы, полные золотисто-желтых кукурузных початков, сушеных абрикосов и кураги. Вот пыльный, до отказа набитый народом грузовик провез песню, вот за ним помчался второй, третий, четвертый. Это горожане, помогавшие колхозникам, возвращались домой.

Позади загудело. Зина отпрянула в сторону. Обдавая ее пылью, проехали с аэродрома три зеленых грузовика, груженных раскладными кроватями, стульями, этажерками, чемоданами. Вид убранных окрестных полей, необыкновенно ясное небо и возвращение офицерских семей из лагеря — все это живо и остро напоминало Зине о ее одиночестве. Воображение рисовало, как ее подруги привезут на зимние квартиры мебель, расставят ее по-новому и им покажется, что и вся жизнь их пойдет как бы заново. А у нее!.. Как бы хотелось ей начать жизнь с Пучковым сначала, сызнова... Ну что она сделала такого, что бы он не мог простить?

Ей казалось, что судьба несправедлива к ней, что на ее месте любая женщина попыталась бы уйти к тому, кого любила в юности.

Зина заплакала, и слезы потекли по ее опавшим за последние дни щекам. Это были уже не те дешевые слезы, которые она проливала перед мужем у кинотеатра. Тогда она была уверена, что он легко простит. Теперь этой уверенности не было. И от сознания своего одиночества, своей отверженности на душе было тяжело, как никогда в жизни.

Позади раздался слабый гудок. Зина оглянулась. Зеленого цвета «Победа» стояла позади нее. Из распахнутой дверцы вышел майор Строгов.

— В город? Садитесь, Зина...

— Нет уж, спасибо! — зло усмехнулась она, медленно уходя. Майор Строгов, сделав за нею несколько нерешительных шагов, остановился. Что-то похожее на сострадание можно было прочесть в его взгляде.

«Какая она бывает злая, — подумал он. — И как хорошо, что все кончилось, не начавшись».

Он сел и уехал.

Когда дымок от машины развеялся, Зина пожалела, что не поехала. «Жди теперь часа два автобуса или голосуй на шоссе», — подумала она. Но по мере того, как «Победа» майора Строгова удалялась, на душе ее становилось покойней и чище. Пусть этот ее отказ поехать с ним будет первым шагом ее новой жизни. Она никуда не уедет. Поступит на работу и рано или поздно, но прощение у мужа все-таки вымолит. Ведь так часто он говорил о любви к людям. Она знала, что это были не только слова, так неужели он не простит ее, свою жену?

Зина вытерла слезы и быстрее пошла к полустанку.

А зеленые грузовики, ехавшие с аэродрома, все обгоняли и обгоняли ее. Какой-то военный помахал ей пилоткой. Зина видела знакомые лица женщин, сидевших в кабинах, и отворачивалась, чтобы ее не узнали..

Одна из машин, в кузове которой стояли самолетные подъемники, обогнав Зину, остановилась. Когда Зина поравнялась с ней, из кабины вышел Пучков.

— Садись! — сказал он. Зина молча села.

Через минуту шофер забрался в кузов, на подъемники, а Пучков сел за руль.

Глава двадцать седьмая

Сводный оркестр гарнизона играл торжественный марш. Солнечные лучи, отражаясь от ярких труб, скользили белыми бликами по голубой трибуне, на которой стояли генерал Тальянов, полковник Грунин, командиры полков.

Из строя на них смотрели те, кто подлежал демобилизации и кто приехал с аэродромов проводить их.

Среди провожавших «старичков» второй эскадрильи был Игорь Корнев.

Глядя на Князева, Игорь подумал, что и он уволился бы из авиации, будь живы его отец и мать...

Не в добрый час он покинул родное гнездо. Этого гнезда теперь нет, как нет его у миллионов других людей. И потому он остается на службе, чтобы недобрый час не пробил снова.

В стороне, у проходной будки, показались высокий генерал, сухощавый полковник и бородатый прямой человек без шапки, в коверкотовом дымчатом пальто — представитель республиканских властей.

Тальянов сошел с трибуны и скомандовал:

— Смир-но!

Оркестр заиграл встречный марш.

— Товарищ генерал-лейтенант! Демобилизованные...

Игорь не слушал слов, все внимание его было поглощено бородатым человеком в коверкотовом пальто. «Кириллыч?! Неужели Кириллыч? Но почему он здесь? Кто он? И он ли это?» — думал Игорь, и на экране его памяти промелькнул грязный застенок, душегубка с окровавленным изнутри кузовом, вагон, расшатанный взрывной волной, и этот человек, сделавший все, чтобы прорубить узникам окно в жизнь. Скорее, скорее бы окончилась церемония прощания!.. Ему хотелось выскочить из рядов, закричать, но строй — святое место, и Корнев только переступал с ноги на ногу.

Полковник Грунин начал речь.

— Мы провожаем сегодня то поколение, детство которого на корню опалила война. Юными солдатами пришли вы под знамена наших полков и дивизий...

И словно откуда-то издалека Игорь увидел себя, щупленького парнишку, который с разводящим, таким же тоненьким юношей, шел в темную ветреную ночь на пост.

«Ну что вы, братики? — сказал им усатый часовой. — Мы привычные... И ночь простоим, а не два уставных часа. Идите-ка спать. Ох, как хотелось спать в годы-то ваши...»

«Не положено...» — как бы услышал Игорь свой голос...

«Чего там не положено! А ну-ка, шагом марш с поста... Попробуйте-ка не послушать часового — зелень!..»

«Да, юных жалели, посылали туда, где полегче, — припоминал Игорь. — Когда грузили бомбы, «старичок» брался за ее тяжелую голову, новичка ставил на стабилизатор».

«Где вы теперь, старые солдаты?» — тепло подумал Игорь.

Полковник Грунин продолжал:

— А после победы, после массовой демобилизации фронтовиков вся тяжесть послевоенной службы легла на ваши плечи. И отрадно видеть, что ваши молодые плечи не согнулись, а развернулись шире, стали крепче. Армия вас закалила...

С левого фланга покатилось «ура», сводный оркестр заиграл, глаза Игоря увлажнились.

«Ну вот, расчувствовался», — смущенно улыбнулся он, всматриваясь в лицо человека с бородкой, который стоял рядом с начальником политотдела. Пусть это не он; хорошо, что напомнил он Кириллыча...

Полковник Грунин говорил и об усилении боеспособности армии, и о её техническом перевооружении.

Затем он повернулся к тому, кого Игорь принял за Кириллыча, и стал хвалить демобилизованных, особенно мотористов и механиков, утверждая, что им хоть сейчас можно доверить самые сложные участки производства.

Корнев посмотрел в затылок Князеву и подумал: «Ведь и верно. Такой, как Князев, везде покажет класс...»

И вдруг заговорил человек в пальто.

Нет, это не был голос Кириллыча...

Потом командование сошло с трибуны.

Генерал Тальянов подошел к старшине Князеву, стоявшему на правом фланге, воскликнул удивленно:

— Николай Семенович! Вы не уехали?!

— Никак нет.

— Что же? Мотоцикл продали?

— Нет, товарищ генерал. Хотелось проститься с армией вот так, по всей форме, торжественно. Может, к строю-то последний раз...

— Хорошо бы... Но кто знает?.. — задумчиво ответил Тальянов и тут же добавил с улыбкой: — У вас ведь свой превосходный транспорт...

Оказывается, Князев, прощаясь с генералом, просил у него разрешения не ждать эшелона и официальной церемонии проводов со службы, а уехать поскорее, на своем мотоцикле. Пучков доложил об этом, и Тальянов разрешил. Но Князев не уехал. И не только потому, что хотелось последний раз постоять в торжественном строю — у него были иные причины, о которых сейчас он решил умолчать...

Как только распустили строй, старшина поехал на аэродром, где у него находился мотоцикл, приготовленный в дальний рейс. Позади коляски был уже привязан крыльевой бензобак емкостью на сто три литра. И моторная часть, и коляска имели плексигласовые козырьки — в коляске должны были ехать Наташенька и Лена. Куплены были съестные припасы. Все до мелочей продумал Николай Князев.

Он вернулся на аэродром вместе с Мишей Пахомовым, который должен был уезжать во вторую очередь. У столовой они разошлись.

Миша пошел на стоянку, а Князев направился к домику Лены решать самый важный вопрос.

Стоянку Пахомов нашел опустевшей. Возле каждого собранного реактивного истребителя в беспорядке лежали еще брезенты, ведра, запчасти, контровочная проволока. У раскрытых капотов стояли стремянки с ключами на верхней перекладине. И вокруг — ни души. Один дежурный с карабином на плече маячил на полпути от красной линейки к рулевой дорожке. Там на поле, возле реактивного самолета, собрался весь технический люд. Дежурному, видимо, тоже хотелось пойти туда, но нельзя было, и он остановился на полпути, изредка поглядывая, не идет ли кто посторонний к самолетам.

Миша увидел издали, как сновал вокруг толпы, окружившей самолет, один из молодых механиков, как забегал он то с одной стороны крыла, то с другой. Впереди самолета стоял с флажком в руке Пучков в новом комбинезоне. Капитан Гурьянов в высотном костюме, в который некогда облачался Миша, залезал в кабину. «Верно, что-то не ладится... Вдруг не взлетит? — с беспокойством подумал Миша. — Вот дело-то будет: готовились, готовились и... не взлетит». И тут же ответил себе: «Комэск все уладит — не зря же его прислали заранее. Да и капитан Дроздов тоже учиться ездил».

Миша Пахомов протиснулся сквозь толпу механиков. Его увидел младший лейтенант Ершов и постарался подтолкнуть к самому самолету. Но Миша уперся крепко: подходить близко нельзя — сейчас запустят двигатель. Вот уже капитан Гурьянов закрывает фонарь кабины. Дроздов снимает с зеркально-сверкающего крыла зеленый коврик. Без него ходить по обшивке можно только босым. Миша видит крыло с торца, в профиль. Какое острое ребро атаки! Какой обтекаемый фюзеляж! Машина будет резать воздух, как нож. А для чего так высоко взнесли стабилизатор? Наверное, чтобы не сгорел от газа. А почему такое маленькое колесико под носом самолета? Оно не подвернется при посадке?

Захлопнулся фонарь кабины, и вдруг что-то завыло, тоненько, как комар над ухом. От хвоста самолета полетели по бетонной дорожке песчинки. Лицо Пахомова обдало жаром. Он нахлобучил пилотку и подался назад. Тоненький писк превратился в вой сирены. И вот уже за хвостом не вихри, а огненная буря. Трепещущее красное пламя лижет белые цементные плиты. Там, где на стыках плит проросла трава, ничего уже нет: на глазах зелень пожелтела и дымным пеплом развеялась над аэродромом. Стало горячо. Людской круг попятился. Кое-кто приоткрыл рот: ревмя ревет воздух, теснимый потоком вырывающегося из сопла газа. Дрожат сверкающие на солнце крылья, дрожит под носом самолета колесико, дрожит высокий хвост, дрожит под ногами земля, и кажется Мише, пляшут, как в лихорадке, лица техников и механиков с приоткрытыми ртами.

Пучков взмахнул флажком: мгновенно его комбинезон надулся, как матерчатый флюгер, фуражка слетела с головы и руку с флажком откинуло по ветру.

Машина покатилась по дорожке. Быстрее. Быстрее. Оторвалась от земли, взмыла над аэродромом и через мгновение потерялась в молочно-голубом небе...

А там, на краю аэродрома, у дороги, стояла, заламывая руки. Лена и смотрела вслед удаляющемуся мотоциклу, на котором сидела Наташенька, собравшаяся в дальний путь. Как она полюбила его... С плачем вырвалась она от матери и уехала с этим чужим, но таким родным, добрым и любящим человеком... Лене казалось, что его нельзя не любить. Он оставил городской адрес, где остановится на ночлег и будет ждать ее...

Но Лена не поехала ни в этот день, ни на второй, ни на третий. Одумается — привезет Наташку.

Николай остановился у друга и все три дня ходил с девочкой по городу, по магазинам, по скверам. Его сфотографировал какой-то репортер, и снимок был опубликован в республиканской газете. В авиагородок он не заявлялся из боязни, что Лена возмутится и начнет действовать через командование: до военкомата он еще военный. Но Лена слишком уважала его, чтобы жаловаться. Он звонил ей на аэродром, но все напрасно... А ему так хотелось услышать: «Да! Едем!..»

Он сам готовил девочке пищу, купив книжку о детском питании. Сам кормил ее, укладывал спать на диване у друга, бережно укрывал, просыпаясь по ночам. Видно, прав был Громов, говоря, что за долгие годы службы стосковался Николай по семейной жизни, по ласке ребенка...

На третий день, когда Князев появился с девочкой у ворот городского парка, его документы потребовали патрульные.

— Идемте с нами! — сказал старший. Окруженные целой толпой женщин и старушек, возмущенных тем, что патрульные задерживают даже с ребенком, они повели Князева в комендатуру. Еще издали увидев толпу, навстречу патрульным вышел военный с пистолетом на ремне. Это был Громов, помощник коменданта города.

— Что такое? — спросил он, делая вид, что не узнал Князева, и не суля ничего доброго тем, кто его задержал.

Старший доложил, в чем дело.

— Все ясно! Если я вам сказал, что надо действовать по всем правилам составленной мной инструкции, это не значит, что надо задерживать демобилизованного... Да еще и с ребенком!.. Женщины нам не простят этого. — Громов говорил громко, для публики.

— Их надо наказывать, их! — лезла к Громову какая-то старуха.

— И накажем! — Он обернулся к старшему патрульному, сказал строго: — Зайдите ко мне в девятнадцать ноль-ноль. Исполняйте свои обязанности...

Патрульные взяли под козырек и ушли. Толпа быстро рассеялась.

Громов разом погасил ее любопытство и желание защищать старшину с ребенком.

Князеву показалось, что все это ловко подстроено, что его задержали по наущению Громова.

— Долго еще здесь пробудешь? — наконец обернулся он к Князеву.

— Не знаю...

— Если задержат, ты сразу ко мне. Я помощник коменданта...

— Из авиатехников — в милиционеры, значит? — удивленно спросил Князев, беря испуганную девочку на руки. А он-то надеялся, что Громов после него примет ТУ-2.

Громов молча проглотил пилюлю и сказал тихо:

— Эх, Коля... Хотел и я ждать демобилизации, но надел как-то гражданский костюм и показался себе беспомощным, глупым... Я к армии так привык... И не всем служить технике. Слуги дисциплины тоже нужны... Заходи как-нибудь... Поговорим... С тобой-то мы вроде ладили...

— Уеду скоро...

— Если насчет билета будет трудно, ты звякни, мы быстро обеспечим, мы — военная комендатура...

На следующее утро Князев поехал с Наташей на аэродром.

Боясь, что девочка увидит мать и больше не вернется к нему, он остановил мотоцикл в кукурузе, усадил ее рядом, а сам пошагал своей раскачивающейся походкой. Дойдя до конца поля, Николай вернулся: не дело это — оставлять девочку в залог. Он объяснил Наташе, что надо делать, и девочка, сказав, что приведет маму, ушла... Князев сел на запасное колесо и закурил, глядя вслед Наташе...

Давно поджидала свою дочь Лена, с утра посматривала опять на дорогу. Николай видел, как возле домика она схватила девочку и стала целовать и гладить ее головку с черным бантиком. Но вот Наташенька встала на ноги и потянула мать к дороге...

А на стоянке все гремело, все ходило ходуном, все раскалывалось от гула. Рваное пламя вырывалось из сопел, опаляя горячим дыханием, стонал разорванный знойным вихрем воздух, слышался посвист острых, как ножи, крыльев. Уходили в полет, хранители советской земли и неба.

— Мамочка! Па-апа нас ждет... Пойдем скорей, мама! — торопила девочка, таща ее за собой.

Глазами, полными слез, Лена посмотрела на стоянку... Что же удерживает ее здесь? Не его ли она узнавала в темноте по походке? Не к его ли шагам прислушивалась вечерами? Так почему же она не может решиться? Неужели верная, тоскующая память сильнее новой любви? Или упрек слышится в этом громе, что доносится со стоянки? Или за эти годы она так припаялась душою к людям, хранящим покой на земле, что не в силах оставить их?

Наташенька прибежала к Николаю и сказала, что она с ним поедет, а мама — нет.

За всю службу он никогда не плакал. Он вытер слезы кулаком, поцеловал девочку, сказал, чтобы шла домой, и погнал по пыльной дороге свой мотоцикл, собранный собственными руками. Он был «технарь» до мозга костей; знаменитые летчики, ставшие теперь генералами, выпрашивали его друг у друга... Наташенька заплакала и побежала за мотоциклом.

И не выдержало сердце матери. Лена бросилась к шоссе и замахала рукой.

Примечания
Место для рекламы