Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава тринадцатая

— Как ты долго! Ах, боже мой, как ты долго! — с досадой сказала Зина, открыв мужу дверь. У них была договоренность, что в субботу прямо из городской квартиры они пойдут к знакомым. И поэтому Зина уехала в город еще в четверг. Сейчас она была затянута в светлое платье с таким глубоким декольте, что еще чуть-чуть — и нарушатся всякие границы приличия. Но это «чуть-чуть» она выдерживала всегда.

От нее пахло легкими духами и еще чем-то таким неуловимым, что нравилось Сергею.

— Переодевайся скорее, пойдем! — торопила она его.

А Пучков, как был — в гимнастерке, в пахнущих бензином парусиновых сапогах, — прошел в переднюю и сел на диван. Перед его невидящими глазами были распахнуты обе створки гардероба. В нем висели пальто, костюмы, сверху были наброшены платья, разная летняя одежда.

— Ну что с тобой? Устал? Ты всегда устаешь... Торопиться надо.

— Ефим Беленький разбился, — с трудом выговорил Пучков.

— Что?! — всплеснула Зина руками и присела на валик дивана. — Тебе ничего не будет?

Пучков молчал.

— Как же это его угораздило?

— Поздно вывел ястребок из пикирования. Увлекся стрельбой...

— Успокойся, Сергей, что же теперь: сидеть и плакать? В войну не то было... Тебе ничего не будет? Что ж ты молчишь?

— Комиссия меня не обвиняет, — еле слышно произнес Пучков.

— Ну и слава богу!.. Давай собирайся. Тебе еще голову помыть надо. Вода в умывальнике, — командовала Зина.

— Никуда я не пойду, — сказал Сергей закуривая.

— Как не пойдешь? — удивилась Зина. — А Валя, а хозяева вечера?

— Как ты можешь! Как ты можешь звать меня на вечеринку? У меня летчик разбился, а я танцевать пойду?.. Да где ты выросла такая, позволь спросить?

Будто уличенная в чем-то чрезвычайно безнравственном, Зина вспыхнула и, опустив голову, ушла в другую комнату.

Минут через десять она вышла, одетая в черное платье с глухим воротом.

— Ты у меня как совесть, Сергей. Прости... Мне так хотелось повеселиться... — она посмотрела на него виновато.

Пучков не ответил.

Деловито и озабоченно Зина стала убирать праздничную одежду в гардероб. Она мысленно уже ругала себя, что тащила мужа на вечеринку, что до нее «не дошло» сразу, какое несчастье сегодня у мужа, а особенно у Лены Беленькой.

«Ленка-то, Ленка-то с ума, наверное, сошла. А я и не вспомнила о ней сразу. Срам!» — думала Зина.

Давно ли она презирала Лену, но в последнее время все же лучше относилась к ней, чем к жене Чернова. В представлении Зины, Виолетта Чернова была «аристократкой». Лена же хотя и не имела гордости, но все-таки была «своей сестрой», из тех, же девушек, которые, как считала Зина, по-настоящему стали жить только после замужества.

В голове Зины не укладывалось, что будет делать Лена без мужа: ни образования, ни специальности. Ей показалось, что Лена стоит у железной ограды авиагородка, но не одна, а с худенькой белобрысой девочкой и обе, как нищенки, протягивают руки сквозь железные прутья...

Зина прослезилась.

— Чего сидишь как пень? — вдруг окликнула она мужа, сердясь, что не удержалась от слез, — Ленка-то с ума, наверное, сошла! Поехали скорее...

— Поедем, — тяжело встал Пучков.

В воскресенье с утра к Дому офицера стали съезжаться автомашины со всех аэродромов. Войдя в зал, где обычно демонстрировались кинокартины, а по субботам устраивались танцевальные вечера, Корнев увидел невысокий красный постамент с гробом наверху. С одной стороны гроба у изголовья стоял майор Шагов, с другой — Пучков и Зина. В зале толпились Князев, Ершов, Желтый и много незнакомых курсантов и летчиков. Кое-кто приподнимался на носках, чтобы взглянуть на покойника, но увидеть его лицо было нельзя: останки тела были завернуты в коленкор. У самого постамента на стуле сидела старушка, одетая в черный сатиновый жакет. Лицо ее с сетью морщин у красных глаз было словно изваяние. Она в молчаливой скорби заламывала руки, лежащие на коленях. Рядом с ней стояла Лена в черном платье с тесным воротом и уговаривала:

— Полно, мама! Не надо, мамочка...

Вдруг Лена уперлась лбом в крышку гроба, обхватила голову руками и заплакала по-деревенски, навзрыд.

Портреты отличников учебно-боевой подготовки, висевшие на стенах зала, были завешены черным коленкором. На багровом плюшевом занавесе висел портрет Беленького, окаймленный крепом. Сбоку, у стены, занавес топорщился, из-под него виднелись ножки стульев, вынесенных из зала на сцену.

Караул менялся часто. Перед выносом гроба к изголовью встали родные погибшего, начальник политотдела полковник Грунин и генерал Тальянов.

Капельмейстер взмахнул рукой; траурная мелодия заколебала душный от дыхания сотен людей воздух. Гроб понесли к автомашине с опущенными бортами, затянутыми кумачом. Люди медленно двинулись за гробом.

Путь на кладбище запечатлелся Пучкову. Он шел в шеренге, приноравливая шаг к ударам барабана. Шеренга раскачивалась, и ритм раскачивания был медленный, тяжелый, траурный. Но все-таки чувствовалось, что за гробом идут офицеры, прошедшие не один строевой смотр.

Шествие замыкала группа курсантов с оружием. К похоронной процессии присоединялись любопытные, в большинстве своем женщины. Они старались протиснуться к гробу, заглянуть покойнику в лицо (но и подобия лица уже не было) и, пройдя один-два квартала, отставали, тяжело вздыхая:

— Говорят, совсем молоденький был, только бы жить...

Мальчишки шли следом за процессией до самого кладбища. Оно находилось на окраине города в тополиной роще. Между матовых стволов выделялись кресты, железные и деревянные ограды, каменные надгробия.

Катафалк не мог проехать между могил. К свежевырытой яме гроб понесли на руках.

Музыканты остановились около могилы. Когда гроб поставили на холмик глинистой земли, солнечный луч, отраженный от никелированного жерла трубы, упал на бритую голову полковника Грунина. Освещенный солнцем тополь трепетно шумел листьями над густой толпой. Один лист оторвался и, вращаясь в воздухе, упал на дно могилы. Корнев взглянул туда, и на глаза навернулись слезы; отвернулся к тополю, у подножия которого стоял замшелый камень. На нем было высечено:

«Здесь покоится тело пречистой девицы Светозаровой. Жития ея было 16 летъ. Господи, прими прахъ с миромъ».

— Товарищи, — раздался внятный, но тихий голос, и все посмотрели на полковника Грунина, стоящего у гроба. — Нелепый случай вырвал из наших рядов старшего лейтенанта Беленького. Тяжело умирать молодым. Тяжело и нам хоронить, тем более — молодого...

Полковник склонил голову к изголовью погибшего и замолчал.

В толпе послышались глухие рыдания.

Полковник говорил минут пять, и каждый раз, когда он делал паузы, были слышны всхлипывания и тяжелые вздохи.

Брови Корнева сами сходились к переносице. Он потер их кулаком, потом опустил руки на древко заступа.

После гражданской панихиды откуда-то вынырнул могильщик. В его руках был молоток, в зубах — гвозди. Гроб накрыли крышкой, и могильщик стал приколачивать. Мать и жена Беленького зарыдали, Мать, которую поддерживали старшина Князев и Зина, опустилась перед гробом на колени, рыхлая земля потекла из-под ее колен в могилу. Казалось, она вот-вот свалится.

Зине стало плохо, и ее подменил майор Шагов.

Когда опускали гроб, старушка забилась, изо всех сил стала рваться к могиле.

Грянули залпы похоронного салюта. С тополя упали на крышку зеленые листья. Каждый человек взял горсть земли и бросил. Игорь сделал то же самое, но мелкие комья сами проскальзывали между пальцев, вдруг ставших ватными. Он стоял над последним пристанищем друга, против его матери, и смотрел то на нее, то на майора Шагова.

Корнев перед вылетом своей машины видел, как Шагов отчитывал за что-то Ефима, и почему-то подумал, что майор бросил ему в лицо именно то обвинение, о чем рассказал ему друг перед своим последним полетом.

Сейчас это подозрение Корнева окрепло в нем: уж слишком растерянно вел себя майор Шагов. То он осматривал плиты на соседних могилах, то хватался за гроб, то вдруг отдергивал руки, будто гроб обжигал пальцы...

Сейчас Шагов, удерживая вместе с Князевым бьющуюся в его руках мать погибшего, взглянул на Корнева, очевидно, прося заменить его на столь тяжелом посту. Игорь подумал опять:

«Да, да, он грозил Ефиму. Он чем-то угрожал ему перед вылетом... И, может, Беленький решил не возвращаться из полета...» От этой мысли все напряглось в Игоре. Он перепрыгнул через могилу.

— Отойдите, товарищ майор... — сказал он, беря мать друга под руку.

Шагов поспешно отошел, не поднимая взгляда.

Могила становилась все мельче и мельче. Мать Беленького уже совсем не владела собой. Князев и Корнев еле удерживали ее.

«Русские матери... — думал Игорь. — Сколько ваших сынов без времени легло в могилу... В войну не видели вы, как их хоронили, но разве это облегчало ваше горе? И все-таки у вас есть утешение — ваши сыны отстояли Родину, жизнь своих детей... А в чем ты, Прасковья Ивановна, в чем ты, Лена, найдешь утешение? Мы живы, а он?.. Неужели не захотел жить, боясь преследования за свое безвинное прошлое? Он ведь вынужден был пойти на это... Знаю, Фима, тяжко жить с грузом в душе, но ведь это глупо — с разгона в землю...»

Игорь простер вдруг над могилой свою длинную руку, воскликнул, обращаясь к Шагову и Громову:

— Товарищи, что же по своим-то бьете?..

Остальные его не поняли.

Позже, когда его расспрашивали, что он хотел сказать, Игорь отвечал:

— Есть мысли, которые приходят только над могилой друга.

Больше он не сказал ни слова. Да и как доказал бы он виновность Шагова и Громова? Это было невозможно. И Корнев старался убедить себя, что сказал на похоронах что-то лишнее, сгоряча, под впечатлением последнего разговора с другом, погибшим по непонятной еще причине.

Снова грянули залпы салюта, дунул ветер, закачались две посаженные на могиле молодые сосенки, завертелся пропеллер над дюралевым обелиском.

На людей смотрело из рамки молодое лицо с белесыми усами, под портретом была надпись: «Летчик-инструктор, старший лейтенант Беленький Ефим Петрович (1925–1952 гг.)».

В последний раз, вызывая дрожь в теле, заиграл оркестр, но вот он смолк, и люди стали медленно, как дым от затухающего костра, расходиться.

По дороге Еремин упорно грыз длинный ноготь на указательном пальце и все время молчал. Впереди Пучков и Корнев вели под руки мать, а генерал Тальянов — жену Беленького.

Позади всех плелся майор Шагов.

«И дернул же меня черт пригрозить ему перед самым вылетом», — в который уж раз подумал он и с опаской взглянул на Корнева: неужели тот знает об этом?

Глава четырнадцатая

Смерть каждого человека, тем более гибель на боевом посту, поднимает жизнь знавших его на новую нравственную ступень. Взрослее и тверже становятся члены семьи, осмотрительнее и серьезнее — коллектив. И в училище, и на аэродроме, где все основано на выполнении давно составленных инструкций, вдруг появляется много экстренного, не предусмотренного в наставлениях.

Эскадрилью остановили на профилактический осмотр, резко улучшилось техническое снабжение, чаще стали приезжать представители политотдела, медицинской службы, детальнее стали отрабатываться на земле летные задания.

А главное — возросло чувство ответственности у летчиков, курсантов, механиков. Хотя две инженерные комиссии — полка и училища — нашли материальную часть в исправности, Пучков только на ночь покидал аэродром: надо было закончить монтаж новых моторов на «старушенциях». Без них о быстром выполнении плана учебных полетов не могло быть и речи.

Не успел Пучков ввести в строй эти машины, как начались ночные полеты. На аэродром приехали представители из штаба полка и училища. Пучков нервничал. Ведь не они, в конце концов, отвечают за безопасность полетов. В который раз убедившись в исправности «ночных» машин, Пучков поспешил к «старушенциям». Регулировка их моторов еще требовала доводки.

Ночь была такая темная, что казалось, и ветер дует на ощупь.

— Еремин! — окликнул Пучков, подходя к его бомбардировщику.

— Я! — отозвался голос из темноты. У хвостового оперения самолета показался огонек.

— Отрегулировал? — спросил техник, когда перед ним обозначилось лицо механика, освещенное переносной лампочкой, привязанной ко лбу.

— На три щелчка повернул, но не знаю, мало этого или хватит.

— Пробуйте! — сказал Пучков.

Еремин запустил мотор. Техник отошел под крыло. Когда механик давал мотору максимальные обороты, из выхлопных патрубков выскакивало длинное, трепещущее пламя. Красные искры отлетали далеко на хвост самолета.

— Черт возьми! Опять слишком обогащенная смесь! — проворчал Пучков. Он приказал механику сбавить обороты и подошел к мотору. Плотный воздух стеганул его по лицу. Фуражку сорвало с головы, но техник успел ее схватить.

Встав на тормозную колодку, он несколько минут возился с иглами карбюраторов. Потом отошел и скомандовал:

— Пробуй!

Моторы взвыли, Еремин плотно прижимался к спинке сиденья и, двигая вперед рычаги газа, смотрел, как качнулись вправо стрелки тахометров, как увеличивалось давление масла и бензина.

Он убавил обороты, и стрелки почти всех приборов пошли назад.

Пучков дал знак к проверке моторов на взлетном режиме. Еремин двинул до отказа вперед рычаги газа. Машина дернулась, прижалась к тормозным колодкам, задрожала, запрыгала, стрелки приборов сорвались с места, и Еремин, боясь, что рванется вперед машина и все изрубит винтами на пути, нажал гашетку тормозов. Штурвал бился в его руках, как живой. Ощущая через него мелкую дрожь и вибрацию всей машины, Еремин почувствовал себя смелым и сильным, сдерживающим тысячи лошадиных сил, бесновавшихся в моторах. Все утонуло в сплошном гуле, но стоило ему двинуть рычагом — как сразу все смолкло и остановилось. Он подумал с гордостью, что сила мощных моторов — это его сила, его уменье... Неправда, он станет настоящим механиком! По его вине не будет вынужденных посадок, ни один летчик не погибнет. Неправда! Не все же ходить в наряд. Так и специальность потерять можно!..

Через несколько минут он вышел из кабины и доложил Пучкову, что на взлетном режиме моторы ведут себя хорошо. Но в их громком и, казалось, сплошном гуле Пучков умел различать неверные ноты — так опытный врач обнаруживает шумы в сердце, хотя кардиограф показывает, что оно здорово.

Пучков тоже не всегда доверял приборам. Прибор может быть так же неисправным, как и двигатель, — не опрометчиво ли судить по его показаниям?

По части обнаружения неисправностей, где сложно переплетаются десятки причин, Пучков был большой дока. Чтобы выслушать и поставить диагноз мотору, Пучкова иногда приглашали в другие эскадрильи. Он становился неподалеку от беснующегося вихря винтов, прислушивался к таинственным руладам мотора, и лицо его в это время выражало лихорадочную работу мысли. Потом он давал команду «останова» и сквозь трубы и болты, иногда сдирая об них руки, пробирался к язвам, заставлявшим мотор лихорадить.

Особенности профессии наложили на него отпечаток: у него было лицо интеллигента и длинные, сильные руки тракториста.

В авиации бывают случаи, когда десятки людей долго бьются в поисках неисправностей. Если такое случалось в эскадрилье Пучкова, отыскание неисправностей становилось для него навязчивой идеей: он продолжал думать о причинах и следствиях даже дома. От этого он бывал иногда рассеянным, и жена называла его растяпой.

— Товарищ техник! Все в порядке! — вторично доложил Еремин, удивленно глядя на Пучкова, стоявшего молча в глубокой задумчивости.

— Нет, — вздохнул он и полез в кабину, чтобы опробовать моторы снова.

Он искал и нашел то, что в прерывистом гуле моторов беспокоило его утонченный слух. Оказалось, что лопасти винтов плохо меняют свой шаг, а это отражается на силе воздушной тяги.

Когда Пучков вылезал из кабины, его поджидал уже механик Желтый.

— У меня воздушный корректор забарахлил, а до вылета полчаса, — сказал он.

— Пошли! — И Пучков вынул карманный фонарик...

После гибели Беленького вместе с чувством ответственности выросло и чувство перестраховки. Чтобы обезопасить себя, летчики, механики и даже курсанты обращались к Пучкову — будто только его осмотр давал гарантию от аварии. Пучков никому не отказывал: лучше еще раз проверить...

В эти дни Зина скучала. Какое внимание мог ей оказывать занятый работой муж? Приходя домой усталый, пропахший бензином, он брал белье и сразу шел в душ, потом ложился отдыхать и только через час или полтора мог заняться контрольной проверкой отчетности, которую вели механики и техники звеньев. В меру своего разумения Зина помогала ему, но разумение это было столь малое, что другой, менее терпеливый муж отогнал бы ее от формуляров. А Пучков никогда даже не повышал тона. Вообще, как бы ни была к нему настроена Зина, он вел себя ровно, даже деликатно. И старался хоть один вечер в неделю выкроить для жены. В таком случае излюбленная фраза, с какой он обращался к жене, предлагая ей пойти с ним куда-либо, была такова: «Зина, если ты не возражаешь, то мы пойдем в субботу в театр. Хорошо?»

Это подчеркивало уважение к ней, и Зина была довольна. Постепенно у нее вырастало в душе неведомое ей чувство искренней признательности к мужу: он больше не допытывался, что за история случилась с ней в Крыму, и не требовал особой любви к нему. Зина старалась убить время в заботах о муже, но все-таки после бурных и разнообразных дней с купаньем в море, с поездками в Ялту, в Севастополь жить в лагере при аэродроме было тяжко.

Зина так и рвалась в город. Она ездила туда каждую неделю, все по пустяковым делам, но оказывалось, что и там было скучно. Зина каждый день ходила в кино, наводила идеальную чистоту в квартире, по вечерам пыталась вязать. Крючок выпадал из пальцев: это тихое женское рукоделье было не по ее натуре, ей хотелось движений. Она жалела, что бросила заниматься спортом (у нее был второй разряд по гимнастике), что у нее нет какого-нибудь увлечения «для души».

Сегодня по приезде в город она позвонила подруге, хотела пригласить ее в парк на танцы. Подруги дома не оказалось.

Зина пошла одна. Медленно вышагивая по асфальту, она думала: «А и вправду — не поступить ли на работу?»

Муж много раз внушал ей, что жить без работы, без детей нелепо и скучно, но всегда она находила ловкие отговорки:

— Мы всю жизнь должны таскаться за вами по пыльным аэродромам, каждый день переживать: вернется ли из полета? Так тебе мало этого — совсем закабалить хочешь? Гражданской женщине почему не рожать и не работать? У нее все налажено, все обжито. А жена офицера зимой — в городе, летом — в лагере. Нынче — здесь, завтра — там, — тараторила Зина.

— Ну, положим, я-то служу в стационарной части, — возразил Пучков.

— Ну, а куда я пойду? Опять в баню? (До замужества Зина работала кассиром в мужской бане, оттуда ушла по желанию мужа).

— Ни в коем случае.

— В гараж, чтобы шоферня лапала?

— Не ходи и в гараж.

— На стадион, к молодым спортсменам?..

О! Она знала, что муж ревнив, и использовала эту его слабость.

На днях Пучков узнал, что освободилось место делопроизводителя у директора совхоза. Он посоветовал Зине устроиться — это было совсем рядом с аэродромом. Но она уже достаточно обленилась — работать ей не хотелось. Однако Пучков настаивал, и она пошла, недовольная и мрачная. Часа через три вернулась в прекрасном настроении.

Пучков обрадованно спросил:

— Все в порядке?

— Знаешь, Сережа, работа действительно есть, и я бы справилась. Но... не могу, — она села на стул.

— Почему?

— Посуди сам. Пришла... Народу в приемной у его кабинета набралось с полсотни. А со мной, знаешь, с эдакой сладенькой улыбочкой, при запертой двери, болтал целый час. Расспрашивал, есть ли у меня муж, намекал, не изменяет ли... Я спросила себя: к чему все это? Ведь в пять минут мог бы решить: принять меня или нет. Теперь сообразила: примет, но на определенных условиях...

А директор совхоза и не думал ставить ей какие-то условия. Просто у него намечалось совещание, и пока с полей собирался народ, он хотел поговорить с новой сотрудницей по душам, выяснить, что она за работница.

Зина истолковала это по-своему, и Пучков поверил ей.

Время шло, Зина томилась без работы и жалела, что смолоду ударилась в танцы, не получила, как жена Чернова, настоящего образования или хорошей специальности. В девичестве после первых успехов у курсантов она сочла, что труд на предприятии или в учреждении не для нее. Она ведь эффектная девушка, а это не так уж мало. Выйдет за летчика замуж, начнет с ним кочевать с аэродрома на аэродром, пойдут дети — какая уж тут работа?..

Главная улица привела ее к воротам городского парка, на которых висел транспарант с надписью: «Добро пожаловать!» И сердце Зины приятно екнуло: вспомнилась юность.

В глубину парка по направлению к цирку вела широкая асфальтовая дорожка. Над ней свисали длинные ветви серебристых тополей, плакучих ив. Городской парк разбили в ботаническом саду, принадлежавшем когда-то царскому наместнику. С тех пор много раз делали подсадки широколиственных кустарников: парк разросся, стал гордостью города.

Зина шла, окидывая взглядом фонтаны, куртины, стенды. Многое здесь напоминало ей Южный берег Крыма. Запах гелиотропа и цветущего табака навеял приятные воспоминания, и Зина глубоко вздохнула.

По аллее прохаживались молодые люди и девушки.

Лавируя между молодыми парами, Зина подошла к цирку.

Купол его напоминал огромный, заостренный вверху парашют. Изнутри доносились конский топот, ржание, аплодисменты и дикие, на непонятном языке, выкрики. Серые полотнища купола вздрагивали.

Зина подошла к афише: выступал осетинский артист Али-Бек Кантемиров.

Зина обожала скачки и лихих наездников, но погода была прекрасной, и в цирк ей не захотелось.

В многолюдном движении по аллеям было что-то давнее, забытое, дорогое. После замужества она редко бывала в парке и сейчас чувствовала себя как рыба в воде. Но разгуливать одной теперь было как-то неловко.

«Хорошо бы встретить какую-нибудь подружку», — подумала Зина.

Гуляя по аллеям, она пересекла парк несколько раз: никто из подруг не попадался. Зато какой-то богатырского сложения, элегантно одетый мужчина показался ей знакомым. Чтобы удовлетворить любопытство, Зина направилась за ним к тиру, но потеряла его из виду. Барьер тира был густо облеплен мужчинами. Рядом с тиром находился силомер. Возле него также толпились мужчины. Сменяя друг друга, они размахивали молотом, и от удара черный квадратик скользил вверх по рейке с делениями. Иногда квадратик достигал предельной высоты, ударялся в ограничитель, и тогда слышался взрыв и в разные стороны разлетались красные искры. Поблизости находились длинные рычаги, на одном конце которых был противовес, а на другом — подобие спортивного самолета. Возле него было много подростков. Отталкивая друг друга, они протягивали толстому усатому старику билеты и залезали в кабину, опоясывались ремнями. С помощью милиционера старик отталкивал назад неугомонную толпу, потом отходил куда-то в сторону: длинный конец рычага взмывал вверх, и самолетик, переворачиваясь в воздухе, начинал описывать дугу.

Зина села поодаль на голубую скамейку и стала смотреть то на тир, то на самолет. И вдруг у барьера она увидела того самого элегантно одетого мужчину, который показался ей знакомым. После того как он выстрелил три раза (Зина считала его выстрелы), она встала и решительно подошла к нему. Она узнала его: это был старший лейтенант Строгов, обучивший ее приемам самбо и джиу-джитсу.

— Рыцарь, будьте добры, сбейте вон того леопарда, — сказала она, указывая пальцем на стену, где висели фигурки тигров и крокодилов.

— Боже! — воскликнул Строгов и, отдав (точнее сказать, кинув) ружье следующему в очереди, шагнул к ней. — Зиночек, сколько лет! Сколько зим!

Он обхватил ладонями тонкую талию Зины и дважды приподнял и опустил ее, как ребенка.

— Восемь лет, рыцарь, восемь зим! — говорила она, вся сияя.

— Ты сказала «рыцарь», и я сразу вспомнил тебя. Меня, поверь, никто так не называл.

Через полчаса они вошли в сверкающий паркетом, белизной столов и светом люстр ресторан.

Смеркалось. За окнами, как бы играя сотнями двигающихся огней, текла центральная улица города. Из недр ресторана несло запахом восточных блюд; певучие мелодии доносились изнутри высокого зала, с эстрады. Все было так непохоже на будни аэродрома, что Зине казалось, будто она во сне. Давно она не сидела за столом, сверкающим резным хрусталем рюмок и фужеров, среди штатских мужчин в хороших костюмах и дам в вечерних туалетах. А главное, перед ней сидел тот, кто среди всех ее поклонников высился в ее воображении как благородный рыцарь.

В упор, без тени ложной стыдливости, рассматривала она черты его лица, и ей казалось, что они изменились мало. Тот же белесый густой бобрик, оттенявший загар на мужественном обветренном лице, та же гордая посадка головы на крепкой, как бы состоявшей из сплошных мускулов шее, те же спокойные, видавшие виды глаза.

Зина заметила, что, когда он смотрел на нее, в них зажигался огонек радости, но тут же гас; и теперь, как восемь лет назад, ей казалось, что он думает о чем-то своем, ей недоступном.

— Как поживают твои чудесные мальчики... Федя и Саша? — спросила Зина, желая сделать Сергею приятное.

В глазах его вспыхнуло удивление. Он, видимо, хотел спросить, откуда она узнала об их существовании, ведь он скрывал это, но тут же его взгляд опечалился.

— Саши уже нет... Умер.

— Как умер? — воскликнула Зина с искренним участием.

— Так, нелепый случай: жена, директриса моя, недосмотрела... Давай лучше о другом. Помнишь, как мы собирали в горах куманику?

— Ах, Сергей! Не надо об этом! Я не знаю, что бы я отдала, если б вернулось то время... — вздохнула она с чувством.

— Это всегда так бывает. Годы юности из глубины зрелых лет кажутся всегда лучезарными... Закон жизни.

— Ничего ты не понимаешь... — прошептала она, и на ее скривившуюся вдруг губу набежала слеза.

«Неужели еще любит?» — удивленно спросил себя Строгов, и в груди его разлилась приятная теплота. Было отрадно сознавать, что тогда, восемь лет назад, он не обманул доверия этой влюбленной в него девушки и, пересилив себя, остался верен жене и детям, но тут же пожалел, что не бросил тогда жену.

Нет, он не был сейчас очарован Зиной — что в ней особенного? Слишком уж неудачно сложилась его семейная жизнь. Чем дольше жили они с Валентиной, тем все дальше отходили друг от друга.

Присмотревшись к Зине, Строгов нашел, что она по сравнению с его женой, давно уже утратившей свою женственность, выглядела сущей красавицей.

А как Зина смотрела на него!..

Невольно вспомнилось, что его директриса, как называл он жену, приходя с работы, за ужином вместо того, чтобы ласково поговорить с ним, молча жевала, уставившись в одну точку. Даже находясь дома, она всеми мыслями была в своей образцовой школе. А ему, Строгову, так хотелось внимания, женской ласки... Зина же вся была внимание.

Строгов смотрел на нее, и горький опыт семейной жизни нашептывал ему, что из такой девушки, как Зина, не нашедшей в жизни призвания, могла бы выйти хорошая, настоящая жена.

А Зина любовалась своим «рыцарем». Раза три перехватив взгляды женщин, смотревших на него с соседних столиков, она с тайной гордостью подумала: как много дала природа этому белокурому богатырю.

— И академию окончил! — удивленно, будто впервые увидя академический значок, воскликнула Зина, нежно коснувшись лацкана его пиджака. — Наверное, и жена у тебя образованная.

— Даже слишком! — с горечью выронил Строгое.

— А я, Сережа, необразованная осталась, — с сожалением подчеркнула она всю разницу между ним, офицером с академическим образованием, и собой.

— Образованных много, а любящей не найдешь, — задумчиво произнес Строгов и выпил не чокаясь...

— Все вы так говорите... А женитесь на образованных... Мой муж, правда, не упрекает меня, но считает, что не учиться и не работать — безнравственно.

— Предрассудки! — Строгов налил себе вина, — Неужели летчик, просидевший ночь в самолете где-нибудь в пустыне, в тундре, в степи, не вправе, кроме казенного кошта, иметь еще и семейный уют?! А если жена на работе даже по вечерам, если дети без ее присмотра, о каком уюте может идти речь? — Он сказал это выстраданно, даже озлобленно, и его рука потянулась опять к рюмке.

Зина отодвинула ее. А когда пальцы Строгова обхватили стеклянную ножку рюмки и потянули к себе, Зина так сжала его руку выше запястья, что он уступил и вспомнил те дни, когда они, как два схватившихся насмерть барса, валялись на траве.

— Я чую: тяжко у тебя на душе... Чем же я могу помочь тебе?..

«Сколько лет я не слышал таких слов!» — подумал Строгов и повеселел.

Выходя из зала, Зина снова заметила, какими взглядами женщины, сидевшие за столиками, провожают Строгова. «Ну зачем природа так много отвалила одному?» — подумала опять Зина.

Через два дня она вернулась домой. Муж, лежа в постели, обнял и поцеловал ее. Она отвернулась и невольно сжалась в комок: все существо ее принадлежало другому...

Расставаясь с ней, Строгов сказал, что скоро постарается увидеть ее, но где и когда именно не уточнил, а спросить Зина постеснялась.

Все эти дни она жила в ожидании и страхе: а что если он заявится сразу на квартиру, когда муж будет дома? Что тогда станется с бедным Пучковым?

В субботу они действительно увиделись, но совсем не так, как хотелось бы Зине. Строгов приехал на аэродром вовсе не к ней, а по своим делам. Он увидел ее, когда она выходила из душа, что соорудил Громов позади мазанок, на задворках. Строгов даже не подошел к ней: не то пощадил ее женскую стыдливость (Зина выглядела как русалка: волосы ее были распущены по яркому халату), не то ему было не до нее. Скорее всего — последнее.

Зина подняла в знак тайного приветствия руку, поиграла пальчиками. Строгов, а за ним и офицеры скрылись за тесовой стеной душа.

У аллеи пирамидальных тополей (год назад Громов приказал рассадить их по шнуру) Зина остановилась.

Из-за тесовой перегородки виднелась только фуражка Строгова и половина его лица. Но вот над головой вскинулась и его рука и, открыв кран, поиграла пальцами под струями воды. Видимо, Строгов хотел определить, тепла ли вода. Как только его рука опустилась, к дождю еле дотянулась другая, более короткая. Судя по тому, что Строгов и два подполковника вышли, это была рука майора Шагова.

Едва увидев офицеров, выходящих из душа, Зина резко отвернулась и быстро пошла домой. У своего саманного домика она невольно обернулась. На шаг впереди офицеров к стоянке самолетов шел Строгов.

В походке, в движениях рук, в гордой посадке головы чувствовался не просто летчик, но и хозяин аэродрома. Майор Шагов, маленький и коротконогий, бежал за ним вприпрыжку.

Зина улыбнулась.

И вдруг, как выстрел, мелькнула мысль: «А ведь он обманщик!.. Не может быть, чтобы он, теперь уже майор, приехал в училище на старую должность. Да и сопровождают его подполковники. Тут что-то не то!»

В лагере было не принято удовлетворять женскую любознательность; на все, что касалось служебных дел, офицеры отвечали односложно: «Не знаю». И Зина ничего не узнала от офицеров. Но ей сказали, что «главный майор» и подполковники приехали на «Победе», которая стоит у столовой. Шофер-то уж наверняка знает, кого он возит.

Молодцеватый, с пилоткой набекрень, шофер сказал ей:

— Это, девушка, наш новый батя...

— Ба-а-тя? — дивилась Зина. — Разве может майор быть батей и для полковников?

— Поневоле, девушка... На реактивных истребителях не все генералы и полковники могут летать... Взлетит ваш пожилой орел, а на звуковом барьере из него труха посыплется...

— Нахалист! — Зина резко повернулась и пошла домой, довольная, что поняла намек болтливого водителя.

«Неужели и вправду Строгов будет начальником училища?» — подумала она, и сердце ее сладко заныло...

Майор Строгов не давал о себе никакой вести, но Зина узнала, что он бывает на аэродроме чуть не каждый день.

Вдали, с другой стороны аэродрома, возник небольшой палаточный городок, появились огромные контейнеры, из которых, как птицы из яиц, вылупливались ослепительно белые необычные самолеты.

«Реактивные, — обрадованно подумала Зина. — Наконец-то мой муж воспрянет духом. Ведь реактивные ему не придется ремонтировать, как «старушенции».

Палатки в городке росли, как грибы после теплого дождя. В дни, когда полетов не было и над аэродромом не висела туча, были видны тракторы, бульдозеры, огромные катки...

— Неужели все это связано с его приездом? — спрашивала себя Зина. Не успела она разузнать об этом, как Пучков сказал:

— Завтра, Зина, мы перелетаем на запасной аэродром.

— Надолго?

— Нет... но точно не знаю.

— И я с тобой?

— Нет, тылы остаются на месте.

«Слава богу», — с облегчением выдохнула Зина.

Утром эскадрилья улетела, а в полдень в саманный домик к Зине вошел Строгов.

— Сережа... Как это понять? Дела? — спросила она так мягко, словно заранее хотела оправдать его долгое отсутствие.

— Я боялся испортить все впечатление от нашей встречи. Правда, Зина, она получилась теплой? А кроме того — ты права: дела!

— Ах, Сергей, если ты так внимателен к каждой женщине, — горе твоей супруге...

Зина не льстила и не лгала. Ей действительно стало казаться, что если б она вышла за него замуж, те умерла бы от ревности.

Он пробыл всего десять минут и поспешил к машине, которая ждала его возле столовой.

Прошло три дня. Утром Зина встала так рано, как не поднималась уже несколько лет, и торопливо начала прихорашиваться. И как только на дальней стороне аэродрома завыли турбины реактивных самолетов, опрометью бросилась в поле. Найдя возвышенный пригорок у самой границы кукурузного поля, она в бинокль стала наблюдать за суетой еле различимых людей у нового палаточного городка. Люди бегали возле самолетов, однако взлетать никто и не думал. Но вот на бетонную полосу выкатился небольшой, с крыльями-ножами истребитель. Он долго бежал по дорожке, так долго, что сердце у Зины екнуло (взлетит ли?), и тут колеса оторвались от земли. Круто, почти свечой (так никогда не взлетали «старушенции») самолет устремился в светло-голубое утреннее небо. Несколько мгновений, и он исчез. Тщетно Зина искала его в бинокль: на голубом фоне остался только дымный след, похожий на перистые облака, окаймлявшие снизу небесный свод. Вскоре стало видно, что этот величественный, безграничный свод очерчен широким белым кольцом. Казалось, что в небе повесили дымный обруч. А самолета не было еще видно. И вот, откуда ни возьмись, он появился. Со свистом, как ракета, пронесся он над аэродромом — и вдруг опять устремился ввысь, снизился... Он исчезал и вновь появлялся из глуби неба, шум и свист то нарастал до рева, то исчезал вовсе, и тогда было слышно, как за ее спиной шелестит ветер тяжелыми листьями кукурузы. Всякий раз, когда самолет носом вниз приближался к бетонной полосе, сердце Зины сжималось и будто кто невидимый давил грудь. Но каждый раз летчик с ловкостью виртуоза выходил из пикирования, и тогда дышалось легко и свободно, и хотелось стать птицей, устремиться за ним. Но вот бурный, беспрерывный каскад взлетов прекратился, и Зина — о боже! — увидела в небе свое имя, написанное гигантскими дымными буквами.

— Зина, — прочитала она и повторила: — О боже!

Буквы расплывались, растаскивались ветром по бокам небесного свода и ввысь. Зина изумленно смотрела на них, и ей казалось, что и она сама уносится в глубину вселенной, к звездам. Это длилось минут пять. А Зине казалось, что целую вечность прожила она в восторге от своего счастья...

С тех пор, как она себя помнила, она жила возле этого аэродрома. Тысячи курсантов и летчиков влюблялись в местных девушек и женщин, но разве имя хоть одной из них возносилось над землей, как ее имя?

Радости ее не было предела. Она вспорхнула, как птица, и, не чувствуя под собой земли, понеслась к офицерским домикам, где махали платками, беретами, фуражками удивленные люди.

И вдруг подумала: «Что я делаю? Теперь все догадаются, все!» Память подсказала ей, что в лагере нет ни одной молодой женщины по имени Зина, и она остановилась.

— Глупый, что он наделал! Это видел весь аэродром, весь лагерь. Этого никогда не бывало, и все будут говорить, показывать на меня пальцем...

Имя, написанное в небе Строговым и подчеркнутое дымным следом, как бы отрезало ее от мужа. А она еще совсем не решилась оставить его, и ей стало страшно...

«Одно дело, — подумала она, — сделать рыцарский жест, другое дело — быть таким мужем, как Пучков...»

Тщеславие ее было пресыщено. Она вернулась с небес на землю и ужаснулась, как же теперь будет смотреть мужу в глаза? Он ведь не успеет доехать до аэродрома, как ему все расскажут...

Зина упала в траву и заплакала. Потом, озираясь то на небо, то на дальний палаточный городок, то на офицерские домики, как будто отовсюду на нее были устремлены осуждающие взгляды, она шмыгнула в кукурузный массив и по его краю, разбитая и обессиленная, поплелась домой.

Нырнув, как испуганный зверек, в свою «спичечную коробку», Зина увидела на столе открытку от мужа с полевого аэродрома. И тут же она написала ответ, полный клятвенных уверений в любви: таких писем она никогда не писала ему.

Глава пятнадцатая

Эскадрилья летела над горами, разбившись на тройки. Сидя позади капитана Гурьянова, пилотировавшего головной бомбардировщик, Пучков то и дело посматривал по сторонам. Почти рядом, крыло к крылу, шли машины Громова и Еремина, а сзади виднелось еще несколько троек.

Пучков никогда не оставался равнодушным, видя эскадрилью в полете. Правда, чувства, которые им овладевали при этом, были не похожи на те, что переживал он, впервые наблюдая воздушный парад над Москвой. Тогда он гордился летчиками-виртуозами, конструкторами — всей страной, которая испокон веков была ситцевой державой и сумела создать такую авиацию. Сейчас он гордился простыми ребятами в комбинезонах — своими механиками. Ведь только благодаря им эти старые, уже повсюду списанные машины были способны на дальний перелет.

Пучков знал, что в прежние годы для дальних полетов строем в эскадрилью перегонялись машины и из других подразделений училища, потому что большая часть своих учебных машин под конец летного сезона нуждалась в серьезном ремонте.

«А я обошелся без помощи соседей и даже «старушенции» поднял в воздух», — подумал Пучков. Почему-то он вспомнил тот день, когда, проводив жену к поезду, возвращался на аэродром печальный и растерянный...

Перед глазами возникла Зина, одетая в легкое розовое платье. И сам он, нарядившийся тогда в белый шелковый китель, представился себе как бы со стороны. Пучков глядел сейчас на себя с уверенностью и упрекал того Пучкова за его сомнения в собственных силах, за недоверие к жене... Ему теперь приятно сознавать, что гора новых забот не задавила его, а, наоборот, пробудила в нем находчивость, распорядительность и ту неожиданную властность, которую он и не подозревал в себе.

«Теперь-то я не испугаюсь, если даже оставят за инженера полка», — подумал Пучков. Эта мысль показалась ему нескромной. Силой воли он заставил себя думать и о том, в чем у него еще слабое место. Не только у него, но и у механиков, у Еремина и Громова, которые недавно приняли по машине. Особенно его беспокоил Миша Пахомов.

«Хоть и прослужил он в авиации много лет, а придется все-таки отчислить... Сколько же можно с ним возиться. Вот уж поистине игра не стоит свеч...»

Два дня назад Пучкову позвонили из штаба на полевой аэродром, обрадовали, что ему присвоено звание старшего техника-лейтенанта.

Там же, в районном городишке, Пучков купил новые погоны — соблазнила мысль по возвращении предстать перед, женой в новом звании. Она ведь терзала его за то, что он «уже лысый», а еще «лейтенант». Ему казалось, что Зина теперь и вовсе изменится к лучшему — ведь ей так хотелось, чтобы его повысили. Он хотел сфотографироваться и послать карточку жене, но счел это глупостью и хвастовством. И в трех письмах, посланных домой за три недели, о своей радости он не обмолвился. Да и что ей нужно, в конце концов, звание или человек?

Пучков победно улыбнулся, когда увидел родной аэродром.

Но на стоянке его как обухом огрели, рассказав о том, что командир нового полка реактивных истребителей майор Строгов есть не кто иной, как бывший любовник Зины, что за время отсутствия Пучкова он трижды приходил к ней в дом и подолгу не выходил, что тому, видно, было за что рисковать, если он написал в небе ее имя, подняв этим шум на весь лагерь!

— На реактивном это слишком рискованно, даже технически невозможно. Может, все это ложь? — сказал Пучков.

И прежде к нему просачивались слухи о прошлом Зины, но он не хотел верить им: зачем вспоминать прошлое, бередить душу? Но теперь он узнал не о прошлом, а о том, что произошло на днях и может произойти завтра.

Пока механики пришвартовывали самолеты к штопорам, ввернутым в землю, Пучков стоял в капонире и курил. А когда механиков эскадрильи старшина Громов повел в столовую, поспешил домой. Войдя в тамбур своего «коттеджа», Пучков перешел на подкрадывающийся, кошачий шаг. Постучал...

Зина открыла и, радостно улыбнувшись, упала ему на грудь.

— Думала, не долетишь ты на своих «старушенциях»...

— Беспокоилась? Неужели беспокоилась? — отстраняя ее, спросил Пучков насмешливым тоном.

— Что с тобой?

— Ты клянешься в верности, — он выбросил на стол ее письмо вместе с новыми погонами, завернутыми в целлофан, — а твоим именем тут расписываются в небе. И ты бегаешь на свидания, как до замужества...

Зина отшатнулась, вспыхнула, заплакала и вдруг припала к нему в каком-то исступленном, горячем порыве, будто раскаявшаяся грешница, умоляющая о прощении.

Именно так расценил Пучков этот ее жест и ошибся. С тех пор, как она послала ему страстное письмо, многое изменилось. Муж был далеко, а Строгов — рядом. Как только майор испытал и ввел в строй звено реактивных истребителей, он немного разгрузился и зачастил к Зине. А главное, Строгов чистосердечно рассказал о своей неудачной личной жизни и сделал ей предложение.

Зина растерялась. Умом, рассудком она понимала, что добрее, уважительнее Пучкова мужа ей не сыскать. Но Строгов — друг ее юности и командир полка. Став его женой, она сразу отымет пальму первенства у своих удачливых подружек. Ей казалось, что упускать такой случай, который, конечно же, никогда в жизни не повторится, может только дура. Зине было очень жаль Пучкова — вот уж кто делал ей только добро! Она вспомнила, как он заставлял ее читать пьесы, прежде чем пойти в театр, как растолковывал спектакли, как хотел устроить ее в музыкально-педагогическое училище. И, вспоминая все это, она начала все же складывать свои пожитки, готовясь к переезду на квартиру Строгова.

В условленный день майор приехал к ней, раздосадованный и злой. Оказывается, с утра его прорабатывали в разных инстанциях училища, хотя он вовсе и не подчинялся ни Тальянову, ни начальнику политотдела полковнику Грунину. Строгов забыл учесть, что свою рыцарскую лихость он продемонстрировал перед курсантами, которые молоды и, вероятно, влюблены в него, и потому из молодечества, из лихости захотят выкинуть такой же трюк и, конечно, разобьются: долго ли сорваться в плоский штопор? И кто же показывает им чреватый катастрофой пример — сам командир полка!.. Офицеры, посвятившие воспитанию курсантов всю жизнь, взъярились на Строгова не на шутку. К поступку Строгова, обрисованному командующему воздушной армией в густейших красках, добавили и перерасход средств, обнаруженный финансовой ревизией в формирующемся полку, и Строгова для объяснений затребовали в вышестоящий штаб...

— Я буду ждать тебя, милый... — сказала Зина Строгову, как только услышала об этом. — Лишь бы у тебя было все в порядке, переехать к тебе я всегда успею…

На том и порешили.

И волей-неволей Зине пришлось играть в жизни самую тягостную роль.

Прижавшись к теплой груди Пучкова, она плакала и чуть было не раскаялась, но вспомнила свое чисто женское правило — никогда не сознаваться в грехах — и предпочла плакать молча.

— Ну, что ты... что ты... Ну, садись, ну, расскажи... Ты ведь знаешь — я поверю тебе... — не выдержал ее рыданий муж.

— Спасибо, Пучков. Ты ведь хороший, обаятельный человек... — сказала она, холодея от мысли, что сама выдает себя.

От этих ее слов в Пучкова как бы воткнулись тысячи иголок. Зина впервые назвала его по фамилии, и в этом он почувствовал недоброе. Он взглянул на погоны, завернутые в целлофан, и показался себе жалким, потерянным, беспомощным... С минуту он не мог говорить. Но тут же взял себя в руки и, готовясь услышать самое страшное, спросил с мучительной дрожью в голосе:

— Это правда?..

Она посмотрела в его глаза и побоялась сказать правду, подумав, что ни для него, ни для нее это не будет лучше.

— Майор Строгов — мой старый добрый друг, Недавно он приехал сюда, и мы встретились. Вот и все...

— И все? — Пучков сразу преобразился. — Ну, раз он твой добрый друг, то мне он должен быть, ну, хоть знакомый. Пригласи его как-нибудь.

— Хорошо, Сережа, я приглашу, — согласилась она. Душевное равновесие Пучкова немного восстановилось.

Каждый день он спрашивал, скоро ли пожалует к ним ее друг. Сперва Зина отговаривалась, что пока у нее нет к этому настроения, а потом сказала, что Строгов уехал в командировку.

«Не хочет... Стало быть, они не просто друзья...» — подумал Пучков.

Будучи в штабе училища, он заглянул в те комнаты, которые недавно занял штаб новой части. Училище уступило незваным гостям целый этаж. Пучкову удалось дознаться, что Строгов действительно был вызван к кому-то из начальства. В лагере ведь открыто говорили, что, хотя Строгов и командир полка, все равно ему влетит за такое безумство — так самолеты не испытывают.

Пучков решил, что майора вызвали как раз по поводу нарушений инструкций при испытаниях.

«Перевели бы его куда-нибудь», — думал Пучков. Он догадывался, что Зина ждет возвращения своего героя.

Она все чаще уезжала из лагеря в военный городок: якобы для того, чтобы подыскать себе работу. Но поиски ее оставались тщетными, и Пучков не вытерпел.

— Если судить по тебе, то устроиться на работу у нас труднее, чем в Америке... Давай-ка кончать этот камуфляж. В выходной я сам объеду все городские рекламные доски, перепишу сотни объявлений. Выберешь, что нужно...

Зина молча кивнула ему и куда-то ушла. Прошел час, а ее все не было. Он спросил у соседей, не видели ли его жену. Ему сказали, что она поехала в город.

Во второй половине дня он тоже уехал. На квартире Зины не оказалось. Пучков лег на диван, задремал. Разбудил его телефон. Пучков снял трубку.

— Зина? Это я, — раздался мужской голос. Пучков зажал ладонью трубку и замер, не зная, что делать. И вдруг побежал к соседу, чтобы позвонить на городскую телефонную станцию.

— Будьте добры, определите, пожалуйста, откуда звонят номеру 3–20–14...

— А зачем вам? — спросила телефонистка. — Хулиганят?

— Так точно, — перевел он дух.

— Я тут сейчас одна. Чтобы включить аппарат, мне надо пройти через весь зал. Можете проговорить с хулиганом минут восемь — десять?

— Постараюсь!.. — И Пучков прибежал к себе.

— Алло! Алло! — крикнул он в трубку. Молчание...

Он положил трубку на рычаг и с волнением стал ожидать звонка.

— Ну, зазвони же, зазвони, — шептали его губы, однако звонка не раздавалось.

Каждая секунда казалась ему вечностью. И телефон внял его мольбе.

— Да?.. — воскликнул Пучков деловым тоном. — Ты что, Жуков, проверяешь телефон, когда я его еще не исправил? Сказал же, что я приду к Пучковым не раньше трех. Хозяйку? Разве это не ты, Жуков?.. Эй, хозяйка, вас!.. Идите быстрее, а то мне некогда ждать. У меня много заявок!.. — быстро проговорил Пучков, слегка зажав микрофон и обернувшись к смежной комнате, будто Зина действительно была где-то за перегородкой.

Хорошо, что вы позвонили вовремя. Еще бы минута, и телефонный аппарат был бы разобран... Сейчас она подойдет... Куда-то запропастилась. Вы не могли бы подождать?..

— Подожду, — ответил голос.

Пучков засек время и, боясь, что тот повесит трубку и останется неопознанным, поддерживал с ним разговор через каждую минуту.

На пятой минуте голос сказал:

— Передайте ей, чтобы позвонила Григорию.

— А какой номер?

— Она знает.

И в трубке щелкнуло...

«Растяпа ты, а не Шерлок Холмс!» — обругал себя Сергей. Ему стало вдруг стыдно, что он пошел на обман. И, чтобы как-то признаться в этом, он снял трубку, сказал телефонистке, что звонил не хулиган, а просто незнакомый совсем человек, и очень важно было установить, кто он, откуда звонил...

— Бывает!.. — усмехнулась телефонистка и сказала, что звонили из кабинета Строгова.

«Но почему он назвался Григорием? Ах, вот что!.. Меры предосторожности: камуфляж, дымовая завеса!.. Как это унизительно, несолидно», — возмущенно думал Пучков, расхаживая по комнате. О своей хитрости он уже не сожалел.

Вскоре пришла Зина.

— Какой ты молодец, что приехал... Сейчас я воды тебе нагрею, помой голову... Видишь, какие залысины? Между прочим, мне сказали, что при облысении надо пить женьшень и мыть голову отваром из хмеля. Я тебе приготовлю...

«Ну и артистка!» — подумал Пучков бледнея.

Он собрал все самообладание и, разговаривая с ней о домашних делах, ничем не выразил клокотавшую в нем ярость. За обедом он как бы между прочим сказал:

— Звонил какой-то Григорий, просил позвонить.

— Григорий? — она внимательно посмотрела на мужа. — Какой Григорий?.. Ах, дядя Гриша... Это старик, мой дальний родственник.

Она быстро стала убирать со стола, потом пошла к гардеробу.

Пучков из кухни, через дверь, наблюдал, что будет дальше. Через пятнадцать минут Зина, скромно, со вкусом одетая и надушенная, подошла к нему, порывисто вскинула руки ему на шею и сказала:

— Роднулька, я пойду в гостиницу. Родственник все-таки...

Вместе с запахом легких духов в лицо Пучкова пахнуло чем-то горячим... Не помня себя, он с жаром, с негодованием и презрением несколько раз хлестнул ладонью по ее лицу.

— Ах, так? Ты еще раскаешься в этом! — выкрикнула Зина и хлопнула дверью.

Пучков кипел. Но когда Зина ушла, ему стало еще тяжелее. Уютная квартирка вдруг стала похожей на кузов грузовика, в котором навалом перевозили столы, кровать, стулья, гардероб. Он лег на диван, положив голову на один валик и забросив сапоги на другой. И лежал без движения, смотря на муху, прилепившуюся к потолку. Вспоминал поездку с женой к матери, в деревню. Зина старалась казаться там скромной и невзыскательной. Но однажды поутру, когда мать Сергея принесла молодым парного молока, Зина брезгливо и суеверно сказала:

— Я три дня пила это молоко и не знала, что у вас корова мышиного цвета. А вчера увидела вашу корову и молока от нее пить не могу...

Старушка-мать пошла к соседям и, сказав там, что у ее Буренки что-то с выменем, принесла Зине молока от черной коровы.

После этого Сергей заметил, что мать стала неразговорчивой с ним, хотя по-прежнему ухаживала за молодыми, как за малыми детьми, но без радости, молчаливо и покорно.

Только сейчас он понял, что его мать раскусила Зину еще тогда.

«Вздорная, избалованная мужским вниманием бабенка! И чего ради я решил, что своей любовью, преданностью, ухаживанием исправлю ее? Но ударил зря... Это уже слабость, этим не воспитаешь...» — подумал Пучков.

Он встал, начал расхаживать из угла в угол. И вдруг вышел, вернее, выскочил на улицу, подался к контрольной проходной, в город. Он шел то быстрым, энергичным шагом, то разбито и вяло, как после болезни.

Дорогу к дому Чернова он знал неплохо, но на этот раз долго плутал.

Чернов жил на окраине города, в двухэтажном доме тестя, известного в городе терапевта. Стыдясь во время войны и эвакуации занимать весь дом, тесть отдал половину его в жакт, да так жильцы и осели в нем навсегда.

Дверь открыла Пучкову старушка, служившая когда-то горничной у отца тестя, тоже врача,

— Уж вы будьте как дома, — сказала старушка, вводя Пучкова в большую комнату со стеклянной стеной вместо окна. — Борис наверху, сейчас позову.

Через минуту появился Борис.

— Сергей! Наконец-то! — сказал он, улыбаясь, и шагнул навстречу гостю. — Что с тобой?

— Боря-я! — с мукой в голосе выдавил Пучков признание. — Поверь... Если бы кто мне сказал, что вот мой товарищ бьет жену, да я бы с таким сукиным сыном и разговаривать перестал! А тут... не пойму, как же я сам... Пощечин ей надавал...

Пучков закрыл лицо руками.

— Успокойся, Сергей, выпей воды. Расскажи толком, в чем дело? — Чернов налил из графина. Пучков взял стакан. — Садись-ка в кресло, — беря друга за локоть, сказал Чернов, — да расскажи по порядку.

Пучков рассказал все, что с усердием заботливых друзей поведали ему о Строгове и Зине жены офицеров, знавшие ее еще до замужества,

— Хороша цаца! — вздохнул Чернов. — Знаю, ты за советом пришел... — продолжал он уже другим тоном, — А что я могу тебе подсказать? Если б ты был не офицер, я тебе, может быть, посоветовал: брось ее. И сам познакомил бы тебя с чудесной девушкой. У Виолы столько подруг. Да каких, Сережа, ка-ки-и-их! В тоне его голоса слышался восторг. — Но до этого тебе еще далеко... А главное, представляю, что начнется у нас, если ты сразу подашь на развод. «Как так? Почему на развод? — спросят тебя начальники. — Советский офицер должен воспитывать свою жену. Распад семьи офицера — это чрезвычайное происшествие... Все ли ты сделал, чтобы воспитать ее?»

— А разве я не воспитывал?.. — возразил Пучков.

— Значит, плохо воспитывал, скажут тебе. И я... Ты можешь ругать меня, но и я скажу тебе то же самое. Я, например, не считаю Зину испорченной. Да, она что-то крутит, но это вовсе не от распутства, а от свободной игры жизненных сил, как сказала однажды Виола.

— Как сказала? — не понял его Пучков.

— Ну, от безделья бесится, если сказать проще... Помнишь, я как-то при ней с издевкой говорил о тех женах офицеров, которые увлекаются пустопорожним времяпрепровождением? Я говорил это и о Зине. Работать ей надо: здоровая, расторопная — она любой нагрузки целый воз свезет, — с улыбкой заключил Чернов.

— На цепях мне тащить ее на работу, что ли?

— Да не на цепях, Сергей. Это тебе кажется, что ты делал все, а нам-то со стороны виднее: мягок ты с ней, оттаиваешь быстро. Характера у тебя недостает. А с ней, на мой взгляд, надо круче и тверже...

— Ты полагаешь? Пожалуй, ты прав. Я тоже замечал: когда я с ней круче, она вроде лучше.

— Вот именно! — подтвердил Чернов. — Ты же должен знать: такая женщина не любит слов, уговоров и даже признаний в любви. Она обожает действие, решительность... Узнал, что она встречается с кем-то, взял и сам приударил за соседкой. Если б ты был таким, Зина и заглядываться на других поостереглась бы.

— Хамить я никогда не буду.

— Да не хамить!.. Ну зачем хамить?.. Культурно... — улыбнулся Чернов.

— Волочиться за кем-то без любви? — Пучков встал. — Ты это серьезно?!

Постучав, вошла Виола, жена Бориса. Хрупкая, с нежным лицом и голубыми добрыми глазами, она чем-то напоминала полевой колокольчик. Виола была ласкова и тиха; многие считали ее нездоровой, хотя ее отец никаких болезней, кроме нервного переутомления, не находил у нее. Нервное переутомление Виола приобрела от запойного чтения книг — ей хотелось быть знатоком литературы. На совет отца поберечь свое здоровье, не волноваться она отвечала:

— Не надо волноваться? Так говорит, папа, любой врач своему пациенту. И оказывается в глупейшем положении. Ведь не только хорошие книги, вся наша жизнь — волнение. Я за волнение, папа.

Мужа она любила до обожания, втайне надеялась, что его военно-педагогическая работа в училище и наклонности к журналистике сделают его литератором. И тогда вдвоем они напишут о летчиках замечательную книгу. Это было сладкой мечтой и дальней целью ее жизни. Работая детским врачом, она исподволь шла к этой цели и незаметно вела за собой мужа: ходила с ним в картинную галерею, на новые спектакли театра драмы, учила понимать музыку, советовала внимательнее изучать характеры курсантов. Ни одна статья, написанная мужем, не выходила из дому без ее оценки и правки. Она была самым нелицеприятным его критиком... Взаимоотношения Зины и Сергея не были для нее тайной. Чернов никогда не жалел, что рассказывает жене о семейной жизни своих друзей: хранить тайну Виола могла лучше мужчины.

— Здравствуйте, Сережа, — сказала она с ласковой улыбкой, подойдя к красному, взбудораженному Пучкову.

Узнав, по какому поводу он пришел, Виола одними глазами дала знак мужу, чтобы он оставил их вдвоем.

«Вот еще! — удивился Чернов, поняв ее знак. — Он мне ведь все рассказал: зачем мне уходить?»

Но все же ушел. За дверью подумал: «Вот кто был бы удачной парой: Сергей и Виола... Так бы всю жизнь и обдували друг с друга пылинки, так бы и улыбались друг другу всю жизнь».

Виола села рядом с Пучковым и стала рассказывать о семейной драме одного студента, с которым она училась... Пучков скоро понял, что у него и у студента жены были одинаковы и что тот оказался в таком же положении, как сейчас он сам. Словно провидица, Виола смотрела ему в душу и говорила с такой душевной деликатностью, что он и сам не заметил, как рассказал ей все начистоту, и ему стало легче.

Только теперь, после разговора с Виолой (как отличались ее суждения от банальных и неверных суждений Бориса!), Пучков почувствовал, что находится в доме верных друзей. Ему стало стыдно, что он тогда уступил Зине, невзлюбившей за что-то Виолу, и больше не приводил жену в этот дом. Если бы Зина сдружилась с Виолой или хотя бы лучше узнала ее, то могла бы понять, что такое красота женской души, почувствовать свою развязность, доходившую до грубости...

Поблагодарив друзей за теплое участие, Пучков подошел к вешалке за фуражкой.

— Сережа, милый! Куда вы? Такой дождь! — воскликнула Виола с таким испугом, будто Сережа был малолетний ее пациент, бросившийся от врача на мороз, не надев рубашки.

Пучков усмехнулся и надел фуражку. Борис загородил собой дверь:

— Завтра и мне на полеты, поедем вместе!

— Мне надо побыть одному... — сказал Пучков.

— Хорошо, Сережа. Я сейчас постелю вам в этой отдельной комнате...

Черновы ушли наверх. Сергей сел к широкому окну, за которым шумел дождь и раскачивались березы и сосны, окружавшие дом. Когда-то в этот южный край их завез дед Виолы...

Поставив локти на подоконник и подперев руками подбородок, Пучков смотрел на трепещущие деревья. Они раскачивались каждое в свою сторону, вразнобой; сучья их сходились друг с другом, ветви схлестывались и шумели. Ветер налетал порывистый, и, когда верхушки самых близких берез сходились, Пучков видел небо в клочьях сизых туч. Гремел гром, дребезжали стекла, сквозь щели долетал в комнату запах сырости и сосновой коры...

«Что же делать, что теперь делать?» — думал Пучков.

Дальше
Место для рекламы