Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава десятая

Еще темно. Пустынны улицы поселка Актысук. Давно расстались влюбленные пары. Изредка промчится поезд, прокричит осел или степной заяц — и опять тихо. Все спит — дома, тополя, степь. Над аэродромом висит слоистый белесый туман. Курсанты и летчики еще пикируют и взлетают во сне. А от палаток к стоянке движется узенькая, двухшеренговая колонна авиаспециалистов.

— Эскадрилья... стой! Напра-во!

Колонна остановилась, повернулась лицом к Пучкову.

— Старшина Князев!

— Я.

— Подготовьте к монтажу новые моторы. После выруливания придем помогать.

— Ясно!

И Князев идет к своему самолету, мерно раскачиваясь на ходу.

— Сержант Еремин!

— Я.

— Продолжайте восстанавливать машину. Пока темно, работайте с переносной лампочкой: внимательней просматривайте трубопроводы всех систем... Неужели вы не видели, что ставите? Такой перетертой трубке недолго лопнуть. Вытечет масло — мотор сгорит. А что внизу? Море, горы? Так что смотри, Еремин... И не надейся, что Корнев все неисправности заметит. На испытания машины в воздухе полетите вместе.

— Слушаюсь! — одновременно ответили оба и удалились.

— Старшина Громов!

Молчание.

— Старшина Громов!

— Я, — недовольно отозвался Громов.

Совсем превратил его в ничто этот новоявленный инженер. Когда это было видано, чтобы старшина эскадрильи работал еще и как механик?

— Слишком долго, старшина Громов, раскачиваетесь с приемкой машины...

— Это не машина, а, как вы сами говорили, «старушенция», из которой песок сыплется... Как же ее принимать?

Никто даже не улыбнулся.

— Составьте дефектную ведомость и придите ко мне, — подсказал Пучков.

— И составлю... Ведь мне же отвечать за жизнь курсантов.

— Вот и отлично, Примете машину и полетите с инструктором на испытания... Ясно?

В последнее время Пучков усвоил по отношению к старшине тот не допускающий возражений тон, который в разговорах с подчиненными обожал сам старшина.

Через несколько минут строй поредел и стал самопроизвольно смыкаться. Кое-кто из стоявших в задней шеренге натягивал комбинезоны. Здесь не строевой смотр, и такие «вольности», за которые Громов бы дал выговор, были в порядке вещей. Пучков, будто не замечая, продолжал давать указания. Через двадцать минут перед Пучковым остался, как всегда, только Миша Пахомов...

— Ну, а вы пойдете в мое распоряжение, — сказал ему Пучков.

Миша прекрасно знал, что это значит: развозить баллоны с воздухом и кислородом, наводить порядок в капонирах и каптерках, смотреть, нет ли в курилках масляных тряпок или дымящихся окурков.

— Надоело мне быть подметалой, товарищ техник. Неужели я хуже всех? — пожаловался Миша.

Пучкову было искренне жаль этого трудолюбивого, но незадачливого моториста: не его ведь вина, что он от рожденья рассеянный. Но ведь какая-то одна забытая в кабине отвертка может заклинить тяги управления и привести к катастрофе... Нет, не место Пахомову на самолете.

— Товарищ техник, — продолжал Миша, — скоро демобилизация. В нашем колхозе разных моторов много. Я моторист, колхозу нужный человек, а вы меня к машинам не подпускаете. Я уже моторы заводить разучился. Прошу: переведите на самолет.

— Я хотел вам выговор перед строем объявить. Почему подпустили осла к самолету? Вы дежурный по стоянке — надо было смотреть. Секунда промедления — и пропеллеры сделали бы из него фарш, а механики расплатились бы за него из собственного кармана...

— А я-то причем? — не вытерпел Миша. — Что я, звал этого ишака на стоянку? В нашем поселке разная тварь настолько обвыклась с шумом — хоть пастуха у аэродрома ставь...

— Вы еще и пререкаетесь?

— Виноват, товарищ техник...

— Конечно виноват: сколько раз кормил осла на стоянке остатками обеда?

— Так я не думал, что он опять припрется...

Добродушное широкое лицо Миши покраснело, он и сам не рад, что осел привязался к нему.

— Я теперь не подпущу его и на пушечный выстрел...

— И это будет в интересах дела. Исполняйте свои обязанности. — И Пучков, жалея, что потратил на этот разговор время, поспешил к машинам.

Надо бы и в монтаже «старушенций» помочь, да ничего, справятся — там Корнев. А вот Еремин...

Этот долговязый несобранный механик прямо-таки удивлял Пучкова. Самолет и мотор он знал теоретически неплохо, на проверках отвечал обстоятельно и точно. Но теория — еще не все. Прежде чем Пучков мог бы положиться на Еремина, ему надо было стать «технарем». В это слово, бытовавшее в эскадрилье еще с тех пор, когда для запуска моторов применяли беспримесный спирт, вкладывались такие качества специалиста, как самозабвенная любовь к делу и выносливость. Этих качеств Пучков в Еремине не находил: какой «технарь» оставит живую работу на самолете и по своему желанию начнет бессменно нести наряд? Ведь наряд вне очереди — это взыскание...

Еремин начал обслуживать только что принятый им самолет. Он, как новичок, не давал бригадиру Корневу и пяти минут спокойной работы.

— Что у тебя? — спросил его Корнев.

— Законтрил тяги управления газом, да не знаю, правильно или нет. Проверь...

Корнев спустился по стремянке на землю, пошел к левому мотору. Снаружи вдоль мотора тянулся тонкий стальной прут с блестящими хомутами в местах его соединения с рычагами карбюраторов. На эти рычаги надевались заслонки карбюраторов, открывавшие больший или меньший приток горючей смеси в цилиндры. При помощи стальных тяг заслонки соединялись с пультом управления самолета. Двигал летчик вперед рычаг газа — заслонки открывались, и мотор увеличивал мощность; отводил назад — пропеллер сбавлял обороты.

Корпев ощупал прут, проверил, крепко ли затянуты на нем хомуты, и сказал, что контировка хорошая.

Еремин усомнился:

— Нет, товарищ старшина (на днях Корнева повысили в звании). Я видел у одного сверхсрочника: хомуты сделаны из толстой листовой стали. А у меня из слоистой фольги... Перетрется она — рычаги выедут из тяги и пружины карбюраторов поставят заслонки в открытое положение. Следовательно, мотор самопроизвольно разовьет максимальные обороты. Какой же летчик может посадить самолет, когда мотор работает на максимальных? Выйти в воздухе из кабины, чтобы соединить тяги, тоже нельзя — летчика сдует, как окурок. Катастрофа... Катастрофа, это ясно. Нет, так дело не пойдет... Надо вторые хомуты поставить...

— Успокойся... — Игорь обнял Еремина за плечи. — В инструкции вовсе не предусмотрена дополнительная контировка. Это для гарантии мы ставим хомуты. Ничего не случится, поверь моему опыту, и не паникуй! Иди ставь воздушный корректор.

Еремин взобрался на крыло и стал устанавливать корректор. Корневу было слышно, как, навертывая гайку, Еремин приговаривал:

— Ну, миленькая, ну, родная, вот умница, еще... еще немного...

Лицо механика корчилось от натуги, и сам он согнулся в три погибели. Вдруг что-то хрястнуло и зазвенело.

— Что там такое? — обернулся Игорь.

— Корректор лопнул, — растерянно пробормотал механик, утирая лицо.

— Зачем нажимаешь на все до предела? Думаешь, чем сильнее затянешь, тем безопаснее? Две бензиновые помпы расколол, сорвал резьбу на десятках винтов, и все это из-за перестраховки... Ну чего ты боишься? Чего дрожишь, как перед расстрелом?

— А как же не дрожать? Вы поставите моторы и уйдете. А за машину отвечаю я... Рули на самолете изношены: прорвутся в воздухе — машина потеряет управление и разобьется. Винты привезли из техотдела старые, а под пломбой. Черт знает, как они смонтированы. Еще сорвутся с редуктора, и мотор, оставшись без нагрузки, сгорит.

Корнев опять успокоил Еремина:

— Поверь, как только эта машина сделает несколько вылетов — твои страхи как рукой снимет! Через мои руки прошел не один моторист, и все сперва не доверяли себе...

— Но у них машины были поновее.

— Это не имеет значения. Планер у «старушенций» еще не выработал положенного ресурса, а моторы ставим после заводской переборки. Все по инструкции...

Еремин переспросил:

— По инструкции? А кто составлял их, эти самые инструкции?

— Они составлены на основе конструкторских расчетов.

— А кто проверял эти расчеты?

— Сама жизнь. Эти самолеты прошли войну.

— А кто дал гарантию, что моя машина будет в воздухе исправна?

— Эту гарантию будешь давать ты сам. Каждый день! — Корнев начал выходить из себя. — А поскольку у тебя еще нет опыта, помогаю тебе и я.

— А вы разве застрахованы от ошибок? — допытывался Еремин.

— Таких паникеров я еще не встречал! Да если летчик узнает, как ты дрожишь, он и в машину-то не сядет! Не вздумай выкладывать ему свои вздорные опасения. А если курсант проникнется твоими опасениями, он никогда не вернется из полета! Он должен быть уверен, что машина исправна, заруби это на носу... Странно получается: иным нельзя доверить машину, потому что они не знают, какая причина к какой неисправности может привести. Тебе нельзя доверять потому, что ты просто помешался на причинах и следствиях.

Еремин поежился.

— Ну так примите у меня самолет. Пусть меня разжалуют до рядового. На все пойду, лишь бы не механиком. У меня предчувствие какое-то. Видишь, я подков натащил к самолету, чтобы, значит, счастье было.., А все равно нет уверенности...

— Ах вот оно что!.. — воскликнул Корнев. — А я-то думал: зачем эти ржавые подковы у твоего самолета, почему это комсомолец Еремин страстно любит ходить в наряд... Хватит отлынивать! Государство два года тебя учило на механика — так и будь механиком. А наряд и необученные солдаты нести могут... Пошли работать!

Не успел Игорь подняться на мотор, как раздался возглас:

— Баллончик прибыл!

У самолета стоял Миша.

— Как поживаешь, инженер? — спросил Игорь.

— Зачем насмехаетесь, а еще комсорг!.. Хуже всех живу. Не знаете разве? — с укором произнес Миша.

— Что-нибудь дома случилось?

— Не дома, а здесь... Последних мотористов вы сделали механиками. И я тоже сдал экзамен, но мне все одно не доверяете. Ершов и раньше проходу мне не давал. А теперь, когда Пучков мобилизовал на мат-часть и всех «тотальных», вовсе житья не дает...

— Каких это «тотальных»?

— Ну... — Миша огляделся вокруг, — Еремин, например...

— Хорошо, я уйму Ершова.

— Возьмите и меня на монтаж, товарищ старшина. Неужели я и вправду хуже всех? — Миша чуть не заплакал.

Игорь подбодрил его шуткой:

— Ты же заместитель инженера по стоянке. Стало быть, должность у тебя выше, чем у любого механика, — тебе ли плакать?

И Корнев стал подниматься по стремянке.

— Ладно! — угрожающе воскликнул Миша. — Не хотите, не надо! Вот отвезу последние баллоны и спать лягу! И больше заданий мне не давайте!

Он снял баллон, схватил пустую тележку и покатил к компрессору, рокотавшему на отшибе от стоянки.

Работая, Корнев наблюдал за Ереминым.

Тот принес новый воздушный корректор и стал присоединять его к блоку мотора. Вдруг рука его сорвалась и ударилась о болты, выступающие из блока. Из пальцев побежала кровь.

Пошатываясь, Еремин отошел под крыло самолета, упал на брезент. «Нет. Это выше моих сил! — думал он. — Лучше бы и не поступать в техническую школу! Пусть переводят в роту охраны. Буду сутками стоять на посту! Буду посыльным, буду... что угодно, но только не это!»

Корнев удивился:

«Неужели он, дурень, нарочно хочет выйти из строя, чтобы машину сбагрить кому-нибудь?» Руки Игоря были в ссадинах. Он подошел и сказал Еремину:

— Не будь чувствительной барышней. Когда настоящему механику больно, когда из пальцев бежит кровь, он не идет к маменьке. Он наливает бензина и сует в него руку.

Под крылом стояло ведро с чистым бензином. Игорь погрузил в него свою сбитую в кровь ладонь и подержал минуту. Защипало, зажгло, в глазах блеснули слезы.

— Дай-ка уж я установлю твой корректор, — сказал он и по стремянке стал подниматься к мотору.

Еремин, скосив глаза на старшину, полежал минут десять и тоже сунул руку в бензин. Точно огнем охватило ее. Он вырвал ее из бензина, упал и стал кататься по брезенту...

— Ишь неженка!.. — усмехнулся Игорь.

Еремин приподнял голову. На крыльях, на солнцепеке, потели его товарищи, и потому долго валяться в тени было неудобно. Он встал и быстро пошел в техническую комнату, где была аптечка. «Затяну лейкопластырем и буду работать... Ведь, если откажусь от самолета, я стану посмешищем... «Технари» не терпят белоручек».

На дороге ему встретился Миша, везущий тележку с баллоном. И Еремин не мог не повторить стиха, которым часто надоедали Пахомову механики, попадавшиеся ему навстречу...

— Откуда баллончик?
 — С зарядной, вестимо,
Механикам надо,
А я подвожу...

— Кто бы смеялся, только не ты! — Миша выпустил ручку тележки. — И тебе машину не доверяют, посылают в наряд. А еще механик. Двухгодичную школу кончил. Мне-то и баллоны возить хорошо. Понял? Осталось отвезти десять баллонов, и спать лягу. А ты... вкалывай!

И Миша схватился опять за ручку тележки.

Окончив свою работу, он пошел к крайней машине, которую, судя по снятым лючкам, готовили к профилактическому осмотру.

— А... главный инженер, — шутливо встретил его Комаристов. — Привези, пожалуйста, из филиала техотдела два электромотора.

— Ну вас! Я свое задание выполнил... Сейчас спрячусь куда-нибудь и доберу минуток сто.

— Сделай, потом уснешь... Если хочешь, я тебя так спрячу, что даже Громов с его собачьим нюхом не сыщет...

— А куда? — заинтересовался Миша. — В нос фюзеляжа?

— Старо! — Комаристов подошел к створкам бомболюка. — Ты заберешься в бомбоотсек, а я закрою створки... Понял? Спи себе, никто тебя не найдет.

— Ладно, — широкая улыбка появилась на шелушившемся лице Пахомова. — Давай накладную. Поеду.

Миша привез моторы, взял чехол и, пристроив его в бомбоотсеке, забрался туда сам. Комаристов вошел в кабину пилота и при помощи рычага механического сбрасывателя бомб стал закрывать бомболюки.

Потом он подошел под крыло самолета и спросил:

— Ну как?

— Порядок! Только душно немного, — как из бочки, отозвался инженер.

— Зато полная маскировка.

— А как же я выберусь-то отсюда?

— Да я тебе открою. Проснешься, крикнешь — я и открою.

И Миша доверился.

Через полчаса дежурный по стоянке объявил перерыв, Комаристов, вытирая руки ветошью, ушел. Перерыв уже окончился, когда к курилке — она была в ста метрах от стоянки — подъехала машина. В стартовый наряд срочно требовалось два человека. Пучков назначил и Комаристова.

«Ладно, скажу на старте кому-нибудь из механиков, кто скорее вернется на стоянку, и выпустят Мишу», — подумал Комаристов, проезжая мимо самолета, где сладко храпел Пахомов.

Вскоре на стоянку пришел генерал Тальянов с двумя летчиками, приказал одному из них слетать на разведку погоды в район Каспийского моря — намечались тренировочные полеты группы курсантов. Свободных машин не было. Поскольку тот самолет, где спал Миша, был в состоянии готовности, его и выпустили на старт...

Пахомов проснулся от страшного рева и вздрагиваний. Миша понял, что машина катится по аэродрому. Он закричал, что было сил, стал ударять кулаками в створки: но разве услышит кто человеческий голос, когда бомбардировщик идет на взлет? Хоть лопни от крика — тебя никто не услышит... Все тело Пахомова сковал испуг. Огромным усилием воли он отвернул негнущимися пальцами резиновую окантовку створок бомболюка и заглянул вниз. О боже! Далеко, далеко внизу медленно проплывали луга и пашни, похожие на одеяла, сшитые из разных клочков.

Какая же высота? Километра два будет... Вдруг он увидел море. В голову стрельнула мысль: «А что если летчик вздумает открыть бомболюки? И я камнем вниз!..»

В какой-то судорожной агонии он схватился за тяги створок, удерживающие их в закрытом положении. Руки скоро онемели, и Миша глянул наверх, ища, за что бы схватиться. С боков люка на крюках висели бомбодержатели, он хотел уже было вцепиться в них, но вдруг подумал, что при нажиме держатели могут сработать и тогда створки откроются. А вокруг свистел ветер, самолет то проваливался, попадая в воздушные колодцы, то взмывал вверх. Мишу отбрасывало то вверх, то вниз, и каждый раз створки прогибались под ним...

Летчик делал над морем крутой вираж, когда в уши ему влетело:

— «Котлован», «Котлован»... Я «Волга». Как слышите? Прием.

— «Волга», «Волга»... Слышу вас хорошо, — ответил летчик.

— «Котлован», «Котлован»... Слушайте меня внимательно... Слушайте меня внимательно... У вас в бомболюке — человек. У вас в бомболюке человек. Не трогайте эс-бэ-эр... Не трогайте эс-бэ-эр... Законтрите механический рычаг сбрасывания. Законтрите механический рычаг сбрасывания... Возвращайтесь... Повторите приказание... Прием!

Летчик испуганно посмотрел вправо — на электрический сбрасыватель бомб, при нажатии кнопки которого бомболюки открывались. Выйдя из виража, он лег на обратный курс.

Когда самолет приземлился, к нему устремилось все живое. Никогда в жизни Мише не случалось быть предметом такого внимания. Едва он вылез из люка, как его обступили «технари» и курсанты. «Уж не сон ли это?» — подумал Миша, смотря на смеющиеся запыленные лица. Толпа расступилась, и к Пахомову подошел командир эскадрильи капитан Гурьянов.

— Как это могло случиться?

Ответ Миши, еще скованного испугом, был невнятен.

— Вы понимаете, что могло бы произойти, если б летчику вздумалось открыть люки?

Толпа грохнула смехом.

— Чего смеетесь? От смешного до трагического был один шаг. Смотрите. — Гурьянов дотронулся до белобрысой головы моториста. — Он начал седеть.

Действительно, волосы на висках у Пахомова были значительно белее, чем на голове.

Гурьянов тут же наложил взыскание на пилота — самолет перед вылетом надо осматривать лучше — и на техника звена, чтобы внимательней следил за своими подчиненными, и на Комаристова, не подумавшего, к чему может привести глупая и злая шутка. Пахомову же он сказал:

— Идите отдыхайте.

— Слушаюсь, товарищ капитан.

— Ну, Миша! Теперь ты авиационный внук деда Щукаря, — сказал Ершов, прибежавший со стоянки встречать самолет с Мишей в бомболюке.

Но на этом злоключения дня не кончились. Придя в себя, Миша, как побитый, поплелся на стоянку. У самолета, что стоял в капонире на покраске, он увидел человек пять механиков, окруживших осла. Осел рвался с привязи, раскрашенный, как зебра. Сержант Ершов, заканчивая свое дело, торопливо орудовал распылителем краски. Белые полосы ложились на вздрагивающий ослиный бок.

— Вы что потешаетесь над животным? — закричал Миша.

— Надоел, проклятый! Отучим его от аэродрома! — ответил Ершов. Он пояснил, что хозяином ишака стал после недавней смерти матери ее сын, стиляга, которому осел вовсе не нужен. С ним толковали, требовали, чтобы он отучил своего осла от аэродрома. Стиляга вызывающе отвечал, что механики ничего сделать ишаку не смогут. А если и сделают, то заплатят в пятикратном размере, чего, как видно, и добивается этот поселковый шалопай.

Когда камуфлирование было закончено, Ершов сказал:

— Ну, Миша, теперь от тебя зависит, будут тебя называть его другом или перестанут...

— А что я должен сделать? — нерешительно спросил Миша.

— Возьми вон тот насос, подними умнейшему хвост и цикни...

Миша поднял насос, однако руки словно застыли.

Желтый приподнял хвост, Ершов подскочил к Мише и, направив насос в цель, толкнул шток поршня. Брызнул обжигающий, как йод, этилированный бензин. Осел взвился, как птица, и с ревом полетел мимо технической комнаты.

Пучков выскочил и не поверил своим глазам. Что скажет теперь население поселка? Осел будет носиться по всем улицам. Бабы будут приговаривать: «Ерадромные-то над скотиной потешаются». Он выхватил у дежурного по стоянке карабин и, когда ишак забежал на летное поле, пристрелил его...

Буквально через час на стоянку приплелся стиляга. Не вынимая изо рта сигареты, он заломил немыслимое денежное возмещение.

— Бога-то побойся! — ахнул Пучков.

Но ни в бога, ни в черта этот лощеный недоросль не верил.

— Вы забыли, сэр, — процедил он, — что это называется самоуправством. Я напишу вашему генералу, а, если он не согласен, то и министру...

Пучков долго молчал.

— Хорошо. Завтра наше коллективное письмо будет у председателя поселкового Совета, а ишак такого же веса — на вашем дворе...

— Мне не нужен осел, сэр, мне нужны монеты. Надеюсь, вы не хотите широкой огласки?..

И парень назвал сумму, в пять раз меньшую, чем сперва.

В обед Пучков расплатился.

Когда Тальянову рассказали, как мчался по аэродрому, ревя и подпрыгивая, назойливый ишак, глаза генерала налились гневом... Но вдруг он отвернулся, расхохотался и сказал, что пусть разбирается сам Пучков.

Глава одиннадцатая

В субботу Пучков вернулся с аэродрома рано.

— Это правда? — кинулась к нему Зина.

— Что правда?

— Как что? Не знаешь разве: в лагерь надо переезжать!.. — В ее голосе вновь прорвались резкие, «до-крымские» нотки.

— Правда, Зина.

— Еще не легче! Жили, жили и вот — на тебе: переезжать! Что стоят после этого слова вашего генерала?

Как всегда, спокойно и деловито Пучков разъяснил, что генерал тут ни при чем. К лагерной жизни вынуждают обстоятельства: поступил приказ о досрочном выполнении учебной программы. А это можно сделать, если курсанты и инструкторы не будут тратить времени на переезды из города на аэродромы и обратно.

Прежде, при старом начальнике училища, в лагерь выезжали каждое лето. А Тальянов, методист до мозга костей, считал, что курсантов нельзя перегружать сперва теорией, а потом практикой, и чередовал занятия на аэродромах с занятиями в учебных корпусах, что не требовало лагерей. Но после такого приказа ему ничего не оставалось делать, как воспользоваться лагерным опытом прошлых лет.

Спокойный тон Пучкова почти привел Зину в равновесие. Через час, беззлобно ворча, она стала складывать вещи в чемоданы и узлы.

Пучков радовался. Все-таки она была теперь куда податливее, чем в прошлом году. Тогда она встретила приказ о переезде, как весть об эвакуации.

— И о чем это думал ваш начальник? Из города!.. К черту на кулички. Да я там буду просыпаться от этого сумасшедшего гула! — возмущалась Зина. Тогда-то она и принялась умолять мужа перейти на службу в технический отдел, где офицеры работают «восемь часиков».

Пучков пытался ее урезонить, говоря, что она выросла возле аэродрома и что пора бы уже привыкнуть к гулу, но Зина знать ничего не хотела и не поехала. Он жил в лагере один, и потому некоторые жены офицеров поговаривали о нем: «Женатый холостяк. Шляпа...»

На этот раз Зина «оттаяла» довольно скоро. Воскресным утром, когда друг Сергея летчик Чернов подогнал к их двери свою «Победу», Зина была резва и весела и даже вызвалась вести машину. Тотчас стрелка указателя скорости переместилась за 80. Быструю езду Зина обожала страстно. Сквозь боковые окна в кабину залетал пахнувший нефтью воздух: город окружал целый лес нефтяных вышек. Но выехали в поле, и воздух стал чище, без запаха. Зина сидела за рулем прямо и с наигранной грациозностью, то и дело поправляла темные очки... На середине пути за руль сел Пучков.

В лагерь приехали к моменту поднятия флага. Зина повеселела, увидев множество офицеров и их жен, — она вообще любила многолюдье. Перед кем же иначе она могла бы демонстрировать свой новый летний туалет: короткую синюю юбку клеш и прозрачную кофточку с очень короткими рукавами. Зина заметила, что на нее обратили внимание, и обрадовалась.

Праздник ей понравился: никакой натянутости и нудной официальности. Краткая речь генерала, самодеятельность, спортивные игры, несколько буфетов в кузовах машин. Было много штатских, особенно женщин с ближних промыслов и из пригородного совхоза. Курсанты училища замечательно сыграли в футбол с молодыми геологами.

Зина давно полюбила матчи и часто ходила на стадион, где бывало много болельщиков.

После банкета начались танцы на открытом воздухе. Ликованию Зины не было конца. К ней подходили майоры, подполковники, капитаны, она грациозно вскидывала руку на погон и легко двигалась в танце. Чем выше по званию оказывался партнер, тем с большей легкостью танцевала Зина и тем с большим остроумием отвечала на комплименты и вопросы. В прошлом году, ранней весной, когда был на аэродроме такой же праздник, Зина нарочно старалась пройти в танце мимо одиноко стоявшего Сергея; пусть убедится, что они не из тех женщин, которые держатся за фалды мужа. Если он не будет послушен, не трудно увлечь и другого... Раза два Сергей пытался приглашать ее на танец, но Зина отговаривалась:

— Ты мне и дома надоел...

На этот раз она этого себе не позволила. Танцуя с мужем, она «подруливала» к тем майорам и капитанам, с которыми танцевала только что, и старалась сделать вид, что прислушивается к его словам с тем вниманием, на которое способна только жена, без меры влюбленная, смотрящая мужу в рот. Правда, как только они удалялись от партнеров, Зина расспрашивала, кто они по должности. Сперва Пучков отвечал ей, потом, посчитав, видимо, любопытство жены нескромным, отвечал односложно:

— Этот наш, а тот не наш...

— Ревнуешь?! — воскликнула Зина с такой радостью, будто бы эта ревность впервые доказывала ей, что муж ее обожает.

Больше она ни о ком не расспрашивала.

Позже других пришел на импровизированную танцевальную площадку генерал-майор Тальянов. Для него майор Шагов тотчас принес два стула, но генерал с добродушным неудовольствием сказал:

— Спасибо, Григорий Ефимович, но я еще не настолько стар, чтобы сидеть и смотреть, как танцует молодежь.

Он подошел к жене начальника политотдела — блондинке неопределенного возраста — и повел ее в танце. Зина заметила, что сотни глаз смотрят на эту пару, и ей захотелось станцевать с генералом, чтобы обратить на себя такое же внимание. Она села на стул, который принес Шагов, и генерал, отведя к стулу после танца блондинку, пригласил Зину. Он танцевал, стремясь не выбиться из ритма, и Зина ободрила:

— Вы танцуете хорошо, как молодой курсант...

— Увы, — улыбнулся генерал, — тридцать лет уже не курсант.

Потом Зину пригласил старшина Князев, и она ему не отказала. Но после она танцевала только с мужем, офицерами и курсантами, а если к ней подходил сержант или старшина, она отвечала, что уже приглашена.

Уже вечерело, когда буфеты стали свертываться, машины уезжать. Некоторые офицеры нехотя пошли с женами к семейным домикам, где предстояло жить до глубокой осени. Праздник кончился сказочным по красоте фейерверком, осветившим облака.

Оглядываясь на догоравшие в небе разноцветные ракеты, Зина медленно шла к домику мужа — единственному домику, где сейчас не было света. Пучков отпер дверь и вошел в необжитую комнату. Он включил лампочку, лежавшую на списанном самолетном аккумуляторе-проводку от движка еще не успели сделать, — и глазам предстала почти пустая комнатушка, с неразвернутой раскладной кроватью у стены, с фанерным самодельным столиком и дюралюминиевой скамеечкой на ножках из дюралевых труб.

Зина села на эту скамейку и сказала:

— Ох! Как я устала!

Пучков ходил из угла в угол и курил.

— Люди ужинают сейчас. Новоселье отмечают. А тебе досталась эта... будка! После приличной квартиры в городе жить в этой конуре!.. — изощрялась Зина в злословии.

Пучков промолчал. И она смягчилась.

— Ладно, милый. Давай наведем порядок...

Прежде чем постучать в дверь, Корнев долго вытирал ноги о протектор — мягкую каучуковую оболочку, в которую заключают бензиновые баки самолета. При простреле бака бензин начинает вытекать, рваные края протектора растворяются, делаются мягкими и заклеиваются. И самолет даже с простреленными бензобаками может выполнить боевое задание.

Недавно на аэродроме списали два бомбардировщика. Каучуковую одежду баков Пучков отдал Громову на хозяйственные нужды, а тот разрезал ее на коврики и «обеспечил» ими семью каждого офицера.

Захватил с собой один коврик и Ефим Беленький.

На стук вышла жена Беленького — Лена.

— Игорь! — воскликнула она радостно.

— «...Она вышла в сени, и гостю сразу стало тепло и весело!» — шутливо сказал Корнев. — Елена, ты становишься прекрасной, даже с напудренным носом. Из боязни влюбиться я скоро перестану к вам ходить...

— Бессовисний. У тебя язык надо вирвати, — Лена поспешно вытерла нос, — в муке обмурзалась. Пироги пеку. Празднувать будемо...

То, что Игорь сказал Лене, не было только комплиментом. Жена друга, еще недавно казавшаяся ему подростком, расцветала на глазах...

Года три назад, когда Лена приходила к училищу, чтобы повидаться с Ефимом через ограду (он был тогда курсантом, и его пускали в увольнение раз в месяц), Игорь и предположить не мог, что она может так похорошеть.

— Чего к тебе повадилась эта голенастая украинка? — недоуменно спрашивал Игорь всякий раз, когда курсанты сообщали его другу, что у проходной городка ждет его какая-то, по всему видать, шалашевка. — Брось ее, скромные девушки никогда не навязываются...

Сперва Ефим отмалчивался, потом напустился на друга:

— Ты это брось!.. Ты знаешь, что она приехала ко мне с Украины, где я служил солдатом?

— Не знаю.

— Ну так вот. Мы познакомились там. Сперва она мне писала, а теперь приехала.

— С твоего согласия?

— Нет, сама приехала и поступила здесь на работу.

— Понимаю: она не могла не приехать... Теперь нечего и раздумывать; женись, если соблазнил. Пусть не бьется лбом об ограду...

— Честно скажу, не соблазнял. Могло быть и это, но я пожалел ее.

— А чего она не стыдится торчать у забора? Гордости у нее нет. Пойми, этим она и твое достоинство роняет. Послушай, что говорят о тебе курсанты. «Нашкодил, а жениться не хочет». Объясни ей, что некрасиво дразнить курсантам глаза каждый день. Могла бы и подождать, когда в городское увольнение тебя отпустят.

— Объяснял, да не может она не видеть меня...

— Значит, дура: так она потеряет и твое уважение.

— Ни черта ты не понимаешь в людях! — отмахнулся Беленький от наставлений. — Кроме меня, у нее никого близких на свете нет. Понимаешь?

Это было действительно так. В первые дни войны у Лены погиб отец, старшина-пограничник. Свою семью — жену и троих детей — он успел отправить на Полтавщину, к матери. Они жили во втором этаже полукаменного-полудеревянного дома, где внизу было сельпо. Однажды пришел пьяный фашист, выгнал бабушку и братьев Лены на улицу, а девочку вытолкнул за дверь. Он пытался изнасиловать ее мать. Лена, тогда одиннадцатилетняя девочка, бросила в насильника утюг. Фашист застрелил мать, вышвырнул из окна Лену и, — спускаясь по лестнице, выпустил из автомата очередь в бабушку и ее внуков... У всех односельчан было свое горе. И они не удивлялись, что Лена осталась одна-одинешенька. Не удивились они и тому, что после победы, когда в их деревне расположилась воинская часть, где служил Ефим, Лена привязалась к солдату всей душой. Когда он рассказывал о том, как сидел в лагере и бежал из закрытого вагона, она верила каждому его слову. Издевательства, которых натерпелись они от фашистов, сблизили их. И все-таки, впервые увидев Лену у проходной училища, Ефим удивился. Но верилось, что эта робкая, запуганная немцами, вздрагивающая от каждого его движения девушка могла бросить свой дом и приехать к нему, не зная о его намерениях...

«Ну что мне с ней делать? — раздумывал тогда Беленький. — Ведь и жениться нельзя, ей всего семнадцать...»

Чистосердечная, почти детская привязанность Лены способна была тронуть и каменное сердце. Беленький порвал тогда с Зиной, с которой познакомился в этом поселке, и сделал Лене предложение. Надо ли говорить, что Лена приняла его со слезами радости.

Женившись почти из сострадания, Ефим скоро полюбил Лену. Играя роль Отелло в клубе военного городка, Ефим вкладывал все свои чувства в слова:

Она меня за муки полюбила,
А я ее — за состраданье к ним...

И ему хлопали больше, нежели настоящему артисту.

Беленьких считали счастливой, дружной парой.

Пожалуй, никто из офицерских семей так не любил приглашать гостей, как Беленькие. И всегда у них были к столу хорошие вина, закуски... Семейный бюджет, который Зина использовала на туалеты, у Беленьких уходил в основном на прием друзей.

Корнев у них, как говорится, дневал и ночевал, каждый раз испытывая угрызения совести за свой совет Ефиму не жениться на Лене.

С праздника в честь открытия лагеря Лена ушла рано и принялась готовиться к вечеринке. Когда к ним постучался Корнев, Зина все еще танцевала, а у Лены уже почти все было готово к застолью.

— Ефим, вот тебе гость, вот и Наташа, — Лека взяла на руки двухлетнюю дочку, бросившуюся к распахнутой двери, — а мне прошу не мешать. И когда попрошу — помоги.

— Слушаюсь, товарищ главком! — улыбнулся муж и двинулся навстречу другу.

По-домашнему развалясь в кресле, сделанном из дюралевых труб и брезента, Игорь от нечего делать, в который уж раз, медленно листал семейный альбом Беленьких.

К босым ногам его — в комнате было душно, хотя оба окна были раскрыты, — то и дело подбегала Наташенька. Круглолицая, голубоглазая, с правильными чертами лица, с голубой ленточкой в волосах, в голубом коротком платьице, она была не в меру подвижна и озорна.

Мать и отец ей, видно, надоели, да она и побаивалась приставать к ним, поэтому то и дело вскакивала к Игорю на колени и, взяв одну или две фотокарточки, съезжала на пол и бежала в угол комнаты. Там, на простыне, у нее лежали три куклы. Карточки она складывала около их голов, причем у Чучелки — так называлась кукла с растрепанными льняными волосами — была всего одна карточка, а у других по целой горке.

— Ты Чучелка, ты немытая. Я тебе больше не дам... Тебе не дам, — приговаривала девочка.

Затем Наташа вытащила откуда-то электрический утюг со шнуром и приложила штепсель к уху:

— П-а-пы нет дома... П-а-па на полетах, — говорила она, нежно растягивая первое слово.

Беленький перехватил взгляд Игоря и пояснил:

— Это она отвечает на телефонный звонок...

— А ты скажи, кто у телефона... — спросил девочку Игорь.

— Наташа... Наташа Беленькая слушает, — продолжала играть девочка.

— Скажи: Наталья Ефимовна. Ты ведь папина? Да? — продолжал Игорь.

— Я не Наташа Ефимовна, а Наташа Леновна, я бабушкина и дедушкина, — серьезно ответила девочка.

Игорь и Ефим рассмеялись.

— А где дедушка и бабушка живут? — спросил отец, почему-то щипнув ус.

Наташа бросила шнур и, взобравшись на колени Игоря, сведя брови к переносью, быстро и сосредоточенно стала искать нужную ей фотокарточку.

— Вот тут... рядом, рядом, — обернулась она к Игорю, ткнув пальцем в каменный дом с колоннами на фасаде.

Игорь взял фотокарточку, и сердце его екнуло: он узнал дом, в подвал которого немцы согнали их перед отправкой в Германию...

— Это тот самый? — спросил он старшего лейтенанта.

— Тот самый... — подтвердил Беленький. По пути в Мисхор он заезжал к родителям и теперь сообщил другу, что в том доме разместился сельскохозяйственный техникум, его подвалы заняты под склады, а на фасаде повесили табличку: «Памятник архитектуры XIX века. Охраняется законом».

— Другую табличку надо повесить. Надо написать: в подвалах этого дома фашисты кости дробили нашим людям... Эх, Фима, сколько было таких подвалов на Украине, в Белоруссии, под Ржевом? А сейчас и следа, поди, не найдешь...

— Жизнь есть жизнь, — тихо отозвался Беленький, — зарастают раны войны и на земле и в душах людей...

— На земле — да. А в душах... Не у всех людей. Нет! Проснешься иногда ночью и вдруг увидишь ясно, как мы бежали из города, как нас перехватили немцы, согнали для отправки в Германию, как мы из вагона через ту страшную дыру вываливались на грохочущее полотно и как разрезало пополам твоего брата Кольку... Вспомнишь и спросишь себя: все ли ты сделал, чтобы больше этого не случилось? Иногда так заведешься, что хочется ночью идти на стоянку...

— Пучков говорит, что ты хороший техник. Офицером бы тебе надо быть, Игорь... — задумчиво сказал Беленький.

— И рад бы в рай, да грехи не пускают!.. — в сердцах воскликнул Корнев.

Беленький затронул его больную рану. Только Громов считал, что Игорь остался на сверхсрочную потому, что потерял в жизни цель и перспективу. На самом же деле это было не так. Он любил авиацию. Ему, как и Громову, тоже хотелось стать профессиональным военным.

Сразу же после войны Игорь подал заявление в офицерское училище, но на мандатной комиссии к нему отнеслись с недоверием из-за того, что он с матерью оставался на оккупированной территории... Несолоно хлебавши Игорь вернулся в свою часть. То же самое повторилось и год назад. Он не чувствовал себя виноватым перед Родиной и тяжело переживал недоверие. Игорь знал, что кандидаты в летные училища проходят еще более строгую мандатную комиссию, чем он, пытавшийся поступить в техническое, и потому его так и подмывало спросить у Ефима, как же ему удалось «проскочить». Но он не решался, подозревая, что Ефим на вопрос в анкете — оставался ли на оккупированной территории — ответил «нет!». Зная, что Ефим и при немцах вел себя, как честный советский юноша, Игорь оправдывал такой шаг. Сейчас Беленький сам начал разговор об этом, и Корнев спросил его:

— Фима, как ты сумел преодолеть препоны?

— Скрыл, — хмуро ответил он, сразу поняв, что Корнев имел в виду, и оглянулся на дверь. — Мне тогда ничего другого не оставалось. А теперь это стало известно... На днях один приятель сказал мне, что у Шагова об этом докладная лежит. Кто-то в эскадрилье на тебя, Игорь, зуб имеет. Ну и меня приплел, как твоего друга...

Зина подметала пол, когда вошел Беленький и пригласил Пучковых на новоселье. Супруги обрадовались. И в самом деле, после веселого многолюдья было неуютно и тягостно в этой пустой комнате, пахнущей землей, саманом и краской.

Беленький жил через два дома. Оба его распахнутых окошка излучали довольно яркий свет, слышались звуки радиолы и мужские и женские голоса.

— От и гарно, шо прийшли, — раздался ласковый, теплый голосок Лены. Она шла со сковородой от плиты, которая, как старый пароход, дымила метрах в двадцати позади дома. В этих местах кухни делали, как правило, под открытым небом.

Лена ловко нырнула в невысокую дверь. Пока Пучков долго и сосредоточенно вытирал ноги, Лена вернулась и, взяв его за руку, потянула к двери.

— Проходьте, Сергунь, проходьте. Зинаида Павловна, просимо вас, просимо.

Как поводырь, Лена втянула их за руки в комнату и остановилась на пороге, не зная, где усадить. Среди гостей Пучков узнал Князева, Корнева и Еремина. Для Пучкова и Зины Лена откинула валик дивана и принесла фибровый чемодан. На беду, он раскрылся, на цементный пол посыпались книги, но в ту же секунду они оказались опять в чемодане.

Не успели Пучковы присесть, как перед ними появилось на краю стола по прибору, а на коленях — по миткалевому полотенцу. Разлили по первой рюмке. В этот момент за простыней в углу заплакала спросонок Наташенька. Лена нырнула за полог, что-то ласково зашептала, и дочурка перестала плакать.

Все ловко, легко и споро делала эта молодая украинка, бесшумно, будто по воздуху, снуя по комнате. В движениях, в чертах лица ее было что-то мягкое, плавное, округлое. И старшине Князеву нравилась Лена. Он дал себе зарок не смотреть на хозяйку, но почти каждый раз, когда она вставала и уходила, провожал ее взглядом.

Лена всех называла по имени, не исключая и троих механиков, всех потчевала, даже чересчур, но делала она это с такой милой искренностью, что ей прощали.

«Добилась-таки своего!» — глядя на ликующую хозяйку, завистливо подумала Зина. Она вспомнила, как Лена отбила у нее Ефима и как целовались они у железных стержней ограды, которой был обнесен военный городок.

Впервые увидев это, Зина подошла к Лене и сказала:

«Бесстыжая, ты роняешь наш авторитет!..»

Но Лена любила Ефима и поэтому не считала зазорным оставить свой дом, приехать к любимому и навещать его чуть не каждый день. И став женой, она часто приходила к его училищу. Кто служил, тот знает, что не сладка жизнь женатого курсанта. К жене его отпускают редко. И Лена ходила, чтобы повидать мужа хотя бы через забор. Она была рада и этому. А день его увольнения в город был для обоих такой наградой, что Ефим, стремясь заслужить это, учился только «на отлично». Его оставили инструктором при училище. Этот неожиданно счастливый поворот в их судьбе взволновал Лену.

— Шо-то боязно мени, Фима! Ты офицер, тоби треба не таку жинку, як я, пигалица неученая...

— Лена! — весело протестовал Ефим. — Ты говоришь глупости. Как ты не понимаешь, что любовь к тебе и сделала меня офицером. А будешь любить, я стану и генералом...

— Тю, дурень! Ну як же я, така пигалица, сделаюсь тогда генеральшей?!

Так подшучивали Беленькие друг над другом и теперь, проводив своих гостей.

— Лена, сегодня ты всех гостей покорила, даже Зину Пучкову.

— Не ревнуй, Фима! И все равно ты у меня самый-самый коханый. А коли случится, крылья тоби подрежут — поидемо к нам на батькивщину, до Днипра...

Поздно вечером, вспомнив, что у Пучковых нет даже постели, Лена закатала в тюфяк простыни, две подушки и поволокла всю эту ношу в их домик. Она очень радовалась, если доводился случай чем-нибудь помочь друзьям мужа.

— Какая Лена добрая и заботливая! — сказала Зина Ефиму, проводив Беленькую. Зине стало неловко, что раньше она думала о Лене только плохое. В глубине души она и теперь недолюбливала Лену за ее простоту, и безотказность. Попросит ее какая-нибудь жена офицера взять на день ребенка — возьмет, попросят сшить для него штанишки — сошьет и от денег откажется.

Как-то одна из соседок решила отблагодарить Лену за бескорыстную помощь. Приведя к Лене своего сынишку, она положила на стол деньги.

Лена побледнела.

— Хиба я вам нянька якая? — сказала она. — В войну я от голода пухла, а подачек не брала...

И она так взглянула на соседку, что та дрожащей рукой стала впихивать деньги в свою модную сумочку.

Только после того, как женщина извинилась за свой необдуманный поступок, Лена смирилась и взяла мальчика на руки.

День-деньской кружилась Лена со своей Наташей и соседскими детьми, шила по заданию совета жен офицеров покрывальца на тумбочки сержантов или еще что-нибудь, хлопотала по хозяйству. И поэтому не знала она, что такое скука, на которую жаловались соседки, изнемогавшие от жары и постоянного рокота на аэродроме.

Лена так свыклась с этим шумом, что уже не замечала его.

Только Наташа вдруг настораживалась, когда раздавался кратковременный, особенно сильный рев моторов на взлете.

Иногда, глядя в ту сторону, откуда доносился рев, она говорила:

— П-а-па... П-а-па...

Это означало, что взлетает папа.

Если полеты происходили днем, Лена никогда не задумывалась, что ее муж может не вернуться с задания, но когда полеты были ночные, она долго ворочалась в постели, не в силах заснуть. Иногда она выходила из дому и смотрела, как в темное небо, куда то и дело взлетали разноцветные брызги ракет, уходили невидимые машины, неся на крыльях огоньки. Лена возвращалась в домик, ложилась возле Наташи, боясь потревожить ее сон и надеясь, что у Ефима все будет в порядке, что он скоро придет... Но однажды он не вернулся.

Глава двенадцатая

В то утро на стоянке Беленького встретил майор Шагов.

— Послушайте, — сказал он, — это правда, что, поступая в училище, вы скрыли в анкете, что оставались на оккупированной территории?

— Правда, товарищ майор.

— А вам ведь доверили воспитывать курсантов в духе честности и правдивости... — в голосе начальника штаба послышались издевка и угроза.

Летчики-инструкторы уже выстроились, чтобы получить от командира эскадрильи задания на предстоящий летный день, и майор махнул рукой.

— Идите, но после полетов — ко мне! Пристроившись с левого фланга, Беленький стал слушать указания, глядя на нового комэска — капитана Гурьянова.

Под левым глазом комэска от переносицы к уху тянулся тоненький шрам. От этого глаз казался постоянно прищуренным. Когда капитан вскидывал взгляд на левый фланг, Беленький думал, что командир присматривается к нему, и по этой причине старался пошире развернуть плечи и держать руки строго по швам.

Через полчаса Ефим сидит в кабине самолета. — «Волга», «Волга»... Я «Сосна», разрешите взлет, — запрашивает он.

— Взлет разрешаю, взлет разрешаю, — отвечает рация руководителя полетов капитана Гурьянова.

Истребитель бежит по дорожке, поднимая клубы густой пыли и надувая комбинезон стартера.

Взлетев, Беленький делает круг над аэродромом — это входит в упражнение — и берет курс на полигон. Сегодня летчики-инструкторы будут стрелять по наземным целям. Целый год не практиковались.

Беленький летит над окраиной города, окидывает взглядом небо и землю, подернутую легкой, как газовая косынка, дымкой. Вдали, над горизонтом, курчавятся облака, подсвеченные солнцем, внизу проплывают квадраты пригородных кварталов, перекрестья улиц, дымящие трубы заводов. В разные стороны от города отходят нити дорог. Черными бусинами на серых нитях кажутся поезда, мелкими точками — автомобили. Они, по-видимому, движутся. Беленькому приятно сознавать свое несравненное превосходство. Он обгоняет всех и все на своем пути.

Не первый и даже не сотый раз сидит он за штурвалом истребителя. Но скорость полета будоражит, захватывает дух. Минуту назад впереди было курчавое облачко, а теперь оно осталось далеко за хвостом. И вовсе оно не было таким, каким кажется с земли. Просто туманность. Сквозь нее видишь очертания крыльев, на которых летишь. Вот они, белые и сверкающие, чуть покачиваются перед глазами. Если бы не рев мотора, стало бы слышно, с каким свистом разрезают они тучи. Хорошо в полете!..

Небо над аэродромом рокотало, выло и раскалывалось от гула.

Казалось, что вспугнул кто-то рой гигантских пчел и заставил кружиться над полем. По бурой от пыли траве от самолета к самолету бегали курсанты, механики, радисты, летчики-инструкторы. Постороннему человеку трудно было поверить, что круговращением самолетов в небе и беспорядочной, на первый взгляд, беготней людей на земле кто-то управляет.

Со стоянки, где Громов околачивался у своего самолета, хорошо было видно, как после некоторой паузы опять участились взлеты и посадки голубокрылых машин, как одна за другой они выстраивались в длинную цепь перед линией взлета.

Старт жил своей шумной жизнью. От бензиновых складов к аэродрому мчались бензозаправщики. Не одну цистерну горючего перекачали они в баки прожорливых бомбардировщиков. У стартера онемела рука, подающая сигналы взлета и ожидания. Механики проглядели глаза, отыскивая в небе свои самолеты, у хронометриста, что лежал на возвышении неподалеку от взлетной полосы, затекла нога. Он переваливался на другой бок и, стараясь не упустить из виду ни одной машины, ставил в своем журнале время их взлета и посадки.

Только пожарной команде да дежурному фельдшеру нечего было делать. Фельдшер читал книгу, а пожарная команда, оставив одного человека в кабине, разлеглась под машиной, в тени. Не знали бедные пожарники, что младший сержант Комаристов разрисовывает их на ватмане, который через десять минут будет вывешен на доске стартовых новостей...

Беленький любил воздушные стрельбы. Он сжимался в радостном напряжении, когда, подлетев к цели, нажимал гашетку пулемета. Стрелял он метко, не раз первой же очередью обрубал конус, буксируемый скоростным самолетом.

Вот и теперь самолет летит прямо на цель. Руки летчика свободны, лежат на коленях. Он так отрегулировал триммера рулей, что не надо держаться за ручку управления.

«Что теперь предпримет майор Шагов? Интересно, откуда старшина Громов узнал, что я поступил нечестно? А... Корнев когда-то рассказывал, что сидел в немецком лагере со мной. А всех, кто был на оккупированной территории, в летные училища не принимали. Значит, я соврал... Что ж? Логично».

Вот и полигон — широкое поле с черными точками воронок и голубыми щитами. Беленький говорит:

— «Волга», «Волга»... Я «Сосна». Выхожу на цель, выхожу на цель. Разрешите выполнять упражнение. Разрешите выполнять упражнение. Прием!..

Получив разрешение, Беленький легонько наклоняет ручку: самолет разворачивается. Через минуту летчик припадает глазом к прицелу, визируя на голубой щит. Прежде чем выстрелить, надо снизиться. Пилот подает ручку вперед: машина входит в пикирование. Со страшной быстротой устремляются к его лицу зеленая луговина и голубой квадратный щит. Вот уже щит закрывается сеткой прицела. Большой палец правой руки ложится на красную гашетку. Нога припадает к ноге. Они напряжены. Горячо бьется сердце. Видна фигура, по которой надо стрелять. Не торопись. Ниже. Еще ниже...

«Но почему майор Шагов счел нужным остановить меня, когда инструкторы уже строились по команде комэска? Неужели это мое прошлое так важно? Шагов формалист, сухарь, он сделает из меня отбивную котлету... Еще ниже... Так... Так...»

Строчит пулемет... Истребитель резко взмывает и вдруг — вниз, вниз...

«Поздно вывел из пикирования, резко». Эта последняя мысль, как прострел сквозь сердце.

Удар!

В кабину врывается черный воздух. И ничего больше нет, ничего нет...

На земле, из ровика, что невдалеке от тира, выскакивает сержант и бежит. Рваные обломки самолета гремят о носки его сапог. Черный дым кутает лицо. Но и в дыму видны смятые крылья, рули и элероны, разбросанные вокруг. Вдалеке от них чернеет мотор. Это, пожалуй, все, что осталось неразмозженным. Частые косые лунки указывают путь к мотору. Отскочив от удара, он летел, подпрыгивая, ковыряя твердую, как камень, землю согнутыми в рог лопастями винта. Человек бежит по полигону, по горячим следам катастрофы...

Шумная, тревожная, разнообразная жизнь аэродрома теперь не радовала Громова. На душе было досадно, тяжело. И то, что комсомольцы отказали ему в рекомендации в партию, а начальство «отчехвостило» за оскорбление комсорга Корнева и перевело «ближе к производству», на материальную часть, Громов воспринял как несправедливость к нему. Даже майор Шагов, пообещавший «приструнить» Пучкова, Корнева и его друга Беленького, скрывшего свое подозрительное прошлое, не добился пока восстановления Громова в его полномочиях.

Старшина понял, что эта стена расступится перед ним только в том случае, если мнение самих комсомольцев о нем изменится к лучшему. А оно может измениться, если он, как старшины других эскадрилий, начнет работать и как механик... Добился-таки этот Пучков своего!

Сейчас, глядя, как взлетают курсанты, которые буквально на днях станут офицерами, Громов испытывал зависть и обиду.

«Растут салажата, летают! А у меня вот вынужденная посадка...» — думал он.

— Прохлаждаетесь? — оборвал его мысли Ершов, вынырнувший из-под крыла с инструментальной сумкой в руках. У стремянки он опустил сумку, ключи в ней звякнули.

— Полный комплект? — спросил Громов.

— Сам посмотришь! — бросил Ершов и пошел к соседнему самолету, у которого визжали дрели, беспрерывной пулеметной очередью строчил пневматический молоток: труженики ПАРМа{5} помогали восстанавливать «старушенции».

Громов развернул инструментальную сумку, вынул из кармана опись и стал отбраковывать ключи.

Кроме эталона, ни на каком из самолетов не было «полного комплекта инструмента: машины были когда-то на фронте; инструмент частично утерян и в послевоенное время восполнен другим, уже некомплектным, которым и обходились механики.

Но тем не менее Громов решил, что распишется в приемке самолета только в том случае, если все ключи и приспособления будут в сборе.

Он с наслаждением ставил в описи жирные галки, если какой-нибудь ключ был некомплектным. Он отбрасывал такой ключ к пожарному ящику, стараясь попадать со звоном в горку неисправного инструмента.

Справа стоял самолет с возвышающимся возле него подъемным краном. Там слышались громкие команды Пучкова, голоса механиков и специалистов ПАРМа.

Громову стало неудобно работать с прохладцей на виду у всех, и он отошел под левую консоль, чтобы фюзеляж самолета отгораживал его от посторонних взглядов.

Вот опять прибежал Ершов.

— Все перебираешь?

— Здесь неполный комплект.

— Инструменту хватит, скажи, что работать не хочешь.

— Сержант Ершов!..

— Ладно, ладно! — махнул рукой Ершов и ушел. Громов подумал, что, если он не станет принимать самолет без полного комплекта инструментов, это будет явным вызовом. Надо быть осторожнее и умнее.

Он раскапотил оба мотора и стал осматривать. Напрасно еще утром Корнев уверял его, что самолет готов к вылету, что осталось только отрегулировать выключатели шасси. Громов проверял каждое резиновое сочленение труб, все до мелочи, выискивая недоработки для составления дефектной ведомости.

Первый осмотр его не удовлетворил. Ничего не обнаружив, он пошел «на второй круг» и еще раз убедился, что монтаж прочный: все гайки завернуты до отказа, трубопроводы отбортованы. Но и это не радовало, а раздражало.

Вдруг он увидел, как со старта, стараясь обогнать рулящую на стоянку машину, бежал человек. Он мчался прямо на Громова.

«Уж не за мной ли?» — подумал старшина.

К нему подбежал сержант Желтый.

— Инструктор Беленький разбился! — крикнул он, переводя дыхание.

— Ты что, белены объелся? — спросил Громов, спускаясь со стремянки.

— Приказали арестовать формуляры. Где Пучков? — спросил Желтый и, не ожидая ответа, бросился к самолету, возле которого стоял подъемный кран.

Не успел Громов вытереть руки, как мимо него к каптерке, где хранились самолетные формуляры, пробежали Пучков и Желтый.

«Ну, Пучков, теперь держись!..» — долгим взглядом проводил Громов инженера. О Беленьком он как-то и не подумал...

Отдав сержанту формуляр, Пучков помчался было на старт, чтобы узнать о причине гибели, но было уже поздно. Там, как подкошенный колос, упал белый тент руководителя полетов. На автомашины грузили бочки с водой, домик с маршрутными картами, воздушные баллоны, тормозные колодки. Одна за другой приземлялись машины. Грозно и зловеще рыча моторами, рулили на стоянку. По всему было видно, что произошла авиационная катастрофа.

Дальше
Место для рекламы