Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава первая

Изжелта-серую, выгоревшую степь с севера на юг пересекает черная, в пятнах мазута, железная дорога, Она кажется лестницей, соединяющей две стороны знойного, расплавленного в зените неба.

На полустанке не видно ни души. Ожидающие поезда попрятались в тень, кое-кто залез и под платформу. Но и там жарко и душно. Солнце плавит смолу на черных шпалах, выпаривает запах битума и креозота. Кажется, шпалы вспыхнут, как и поле цветущих подсолнухов на холме, их пламя вот-вот перекинется к желто-белым домам поселка Актысук, растянувшегося на километр по другую сторону железной дороги.

В тени платформы, у лесенки, полулежали парни — железнодорожные рабочие, менявшие шпалы. Они смотрели в небо, где, как живая, клубилась бурая туча, а над нею, сверкая на солнце, кружили самолеты.

— Летчикам-то, наверно, прохладно на высоте, — сказал парень в распахнутом на груди комбинезоне.

Рабочие не заметили, как мимо шлагбаума проехали две автомашины с летчиками и по шоссе, разделявшему поселок, помчались к ревущим самолетам, к аэродрому... Они не обратили бы внимания и на грузовик, который выехал прямо из тучи, нависшей над дорогой, и остановился у шлагбаума. Но вот из кабины вышла молодая женщина, одетая в розовое платье клеш, плотно облегавшее ее талию и прекрасно развитую грудь. И парни оторвались наконец от самолетов, скрестили взгляды на ней. Не распуская зонта, который держала в руке, молодая женщина прошла мимо них с таким видом, будто и сейчас, в такую жару, ее овевала прохлада моря. Казалось, ее стройное тело, все ее существо радовалось солнцу, жаре, яркости летнего дня.

Парень в распахнутом комбинезоне в смущении за свой неряшливый вид стал застегивать пуговицы и невольно загляделся ей вслед.

По лесенке на платформу она взбежала так легко и грациозно, будто в ее молочного цвета босоножках были скрыты эластичные пружины. И все ее тело в движении как бы играло: ритмично зыбились бедра, чуть заметно напрягались икры загорелых ног. Она прошла по платформе легкой, подчеркнуто красивой походкой, как бы желая спросить: «А ведь хороша я? Правда?»

Через минуту мимо парней пронес чемодан загорелый до шелушения кожи техник-лейтенант. Он был в авиационной фуражке, в белом шелковом кителе, однако в походке, во всей его широкоплечей, как бы придавленной к земле фигуре не было ничего подтянутого, сугубо военного. Вяло и грузно поднимаясь по лестнице, он чему-то улыбался, склонив голову набочок. В лице его, округлом, почти курносом, разморенном жарой, казалось, не было ничего, кроме доброты и теплой грусти, видно, навеянной расставанием. Было похоже, что он вспоминает что-то далекое, милое его сердцу. Войдя на платформу, он оглянулся на ревущий, взлетевший за поселком самолет и, склонив голову на другой бок, проводил его взглядом...

Он подошел к молодой красивой женщине, стоявшей на платформе под солнечным зонтиком, поставил к ее ногам чемодан и сказал с улыбкой:

— Ну, Зина, придется тебе в Крыму нанимать носильщика...

— А что? Тебе денег жалко? — В ее голосе слышался упрек.

Улыбка с его доброго лица исчезла, он снял фуражку, из-под которой по лбу сползали на щеки капли пота, и замахал ею, как веером.

— Неужели я такой уж Плюшкин? — спросил он обиженно.

— Иди, Сережа, под зонтик, — сказала Зина с такой интонацией, будто Сережа был ее сынишка, которого она великодушно прощала.

Долю минуты офицер стоял неподвижно, но Зина вдруг схватила его за полу кителя и потянула к себе. Тщетно он пытался сдержать улыбку — его добродушное широкое лицо расплылось само собой.

— Втрескался, — вслух подумал парень, наблюдавший за ними из-за железных перил, и вновь распахнул свой комбинезон, подставляя грудь набежавшему ветерку.

Мало-помалу из-под платформы стали вылезать пассажиры: пригородный поезд должен был скоро подойти.

— Друзья, а меня пустите под ваш зонтик? — раздался веселый голос.

Супруги Пучковы обернулись, заулыбались. Перед ними стоял офицер Беленький, летчик эскадрильи, где служил Сергей.

— Еще спрашиваешь! — сказала Зина, поднимая зонт вверх: этот ее старый знакомый Беленький был на целую голову выше мужа.

— Куда путь держим? — спросил Сергей.

— А ты разве не знаешь? В отпуск.

— Так ведь говорили, что майор Шагов возражал...

— Разве Шагов — последняя инстанция? Ну что я буду делать, когда летать не на чем?

— Да... — вздохнул Сергей и стал смотреть на тучу, к которой, снижаясь, летел двухмоторный бомбардировщик. И опять на его лице появилось озабоченное выражение.

— Это с ним случается... — вдруг услышал он слова жены. — Бывает даже так: смотрит на меня, а сам витает где-то в облаках вместе со своими самолетами. — Зина улыбалась, переводя взгляд с Беленького на мужа.

«Ну зачем ты об этом?.. Всякий человек склонен задумываться, — хотел упрекнуть ее Сергей, вернувшись к действительности. — Я ведь не болтаю с приятелями о чертах твоего характера».

— Сереженька, — дотронулась до него Зина, — представь себе: Ефим тоже в Мисхор.

— В Мисхор? — удивленно воскликнул Сергей. — Так ведь это чудесно! Дружище, присмотри за нею... Одна на курорт едет, молодая, красивая...

— Какой муж нынче пошел мнительный, а? — лукаво улыбнулась она.

— Спасибо, Сережа, за доверие, — смущенно улыбнулся Ефим, — но сперва я поеду в Калининскую область, к отцу, и вряд ли застану Зину в Мисхоре.

— Он отказывается, хочет заранее снять с себя ответственность перед тобой. Он за меня не может поручиться. Ну и ну! — глядя мужу в лицо, засмеялась Зина.

Сконфуженный Пучков деликатно повернул разговор на другую тему.

Они не заметили, как щуплый запыхавшийся паровозишко подтянул к перрону шесть полувагончиков.

Через минуту Зина стояла у заднего сиденья и махала Пучкову рукой, а Беленький что-то кричал ему, сложив руки рупором.

Пышные волосы Зины, развеваясь на ветру, то и дело откидывались на лицо Беленького, и Пучков вдруг погрозил ему кулаком. В ответ Беленький покачал головой, и Пучков устыдился своей ревности.

Глядя на рыжий косогор, за которым скрылся поезд, Пучков мысленно перенесся туда, куда отправилась Зина. Южный берег Крыма, море, кипарисы... Как бы хотелось побывать сейчас там!..

Пучков вздохнул, сел в машину и поехал к бурой, тяжело крутящейся в небе туче, поднятой самолетами его эскадрильи.

Эскадрилья... Всего десять дней назад инженер-капитан Дроздов уехал за новыми самолетами, и он, техник звена Пучков, остался за инженера.

Машина катилась по асфальту, над которым смыкались тополя. И в безветрие они роняли желтоватые серьги. Узенькая рыхлая трубочка упала на капот мотора. Пучков просунул руку сквозь приподнятое стекло и стал мелко крошить серьгу в твердых пальцах.

На старте опять взвыли моторы, окна домов, отражавшие солнце, заискрились дрожащим блеском, «И как не осточертел наш постоянный гром этим жителям?» — подумал Пучков.

Летное училище, где он служил вот уже год, возникло четверть века назад. И жители давно привыкли к рокоту моторов, как рабочие привыкают к шуму цеха. Для женского же населения этого городка было большой радостью, что поблизости живут авиаторы.

Считалось, что если здешняя девушка недурна, то ее будущее обеспечено: встретит ее в поселковом парке будущий летчик и сделает предложение. Особенно много свадеб было сыграно перед войной, когда офицеров и курсантов было в училище раз в двадцать больше, чем ныне. Сотни, а то и тысячи семей породнились за четверть века с мотористами, механиками, курсантами и офицерами, которые служили здесь когда-либо. По всей стране разлетелись воспитанники летного училища, увозя с собой своих юных подруг.

Зине с детства говорили, что она красива. И она рано уверовала, что ее счастье где-то рядом, стоит только поманить его. Да и манить его не нужно было. Когда она впервые, еще старшеклассницей, пришла на танцевальную веранду поселкового парка, ее успех превзошел все ожидания. Двое юных курсантов тут же, во время танцев, сделали ей предложение, а семь других попросили разрешения проводить до дому. Зина отвергла всех и убежала домой закоулками.

И через год, и через два, и через три ее успех был постоянным, и это вскружило ей голову: она стала слишком разборчивой невестой. Она отвергла ухаживание самых блистательных курсантов, и мало-помалу за ней установилась репутация девушки вздорной, которая сама не знает, что ей в конце концов нужно.

Охлаждение к ней было на редкость стойкое, и Зина решила, что отвергнутые ею курсанты и офицеры сговорились не замечать ее.

— Подумаешь!.. — усмехнулась Зина. С тех пор она положила, что называется, крест на парк и клуб своего поселка и стала ездить на гулянья в соседний город, где находился штаб и учебные корпуса летного училища. От ухажеров и там не было отбоя, и Зина решила выбрать самого лучшего.

Девушки, учившиеся когда-то в поселковой школе вместе с Зиной, давно уже стали женами и матерями семейств. А Зина в поисках вполне достойного суженого провела на танцевальных верандах восемь лет. И вдруг многих курсантов, даже не кончивших летную школу, услали в другие города, многих знакомых офицеров демобилизовали. Наступили скучные дни...

В такие дни Зина часто приходила в городской парк, садилась на скамейку, и картины шумной юности как-то сами собой всплывали в ее воображении. Весь городской парк с его эстрадой, танцевальной площадкой, стендами, тиром, витринами, аллеями, цирком был частицей ее биографии. Падал ее взгляд на голубую музыкальную раковину, и она вспоминала, как в дождь под этой раковиной познакомилась с Ефимом Беленьким. Слышала мелодию знакомого вальса, и в памяти оживал Вася — веселый, шумный парень, любивший пляску, танцы, карусель. Видела какого-нибудь юношу в светлом коверкотовом костюме и вспоминала Федю — тот был неторопливым, тяжеловатым, ему нравились прогулки по тенистым аллеям. Но, пожалуй, чаще всего она вспоминала летчика Сергея Строгова, который обучил ее приемам самбо.

Лица ухажеров появлялись и исчезали в воображении, а на душе было пусто и холодно. Неужели она не выйдет замуж? И Зина жалела уже, что сама из озорства любила менять ухажеров. Нет, она не была непорядочной девушкой. Ей просто было любопытно, а что будет говорить ей о любви другой, третий...

Она никогда бы не вышла замуж за нелюбимого. А полюбить было трудно. У одного она не находила хороших качеств другого, третий хотя и был красив, но был не так ласков, как некрасивый четвертый. Опытность мешала ей. Да и репутация была уже испорчена. По поселку ползли слухи, что она меняет ухажеров как перчатки. Некоторые парни считали это признаком ее легкой доступности и льнули к ней. Но таким Зина быстро давала от ворот поворот.

Однажды, уйдя от мужчины, который привязался к ней, когда она сидела в парке, Зина вошла на танцевальную веранду и, опершись на перила, стала наблюдать, как танцует молодежь. Ей казалось, что из тех, кто пришел сюда без партнера, она старше всех. Улыбаясь, к ней подошла девушка. Она коснулась руки Зины и с каким-то наивным удивлением спросила:

— Тетенька, вы все еще танцуете?

«А тебе, девочка, какое дело!» — хотела крикнуть вина, но сдержалась и произнесла:

— Я вас не знаю, не помню.

— Вспомните! — с улыбкой сказала девушка.

— Нет, не помню! — повторила Зина.

Тут ее пригласил на танец лейтенант-авиатор. Она положила руку на его плечо и легко закружилась в вальсе. Все движения она делала без усилий, механически и во время танца вспомнила девушку.

Как-то, лет шесть назад, на этой же танцевальной площадке, по паркету которой скользила теперь Зина, было очень много народу. Диктор парка объявил, что дети до шестнадцати лет должны немедленно покинуть площадку. Но девочки-подростки, пришедшие туда еще днем, не уходили, скрываясь в толпе молодежи. Зина уже в то время была постоянной посетительницей парка. С деловитостью хозяйки она схватила одну худенькую девочку за локти и сквозь всю толпу позорно вывела с площадки. Сомнений не могло быть: минуту назад перед Зиной стояла та самая девочка. Теперь она уже пышная девушка. Ее вопрос, бессмысленный и странный, уязвил Зину до глубины души. Зина почувствовала, что рядом с этой девушкой ей уже не место. Она хотела унизить, оскорбить эту обидчицу, но тут ее пригласил на танец лысоватый коренастый офицер.

Это и был Пучков. Он так нежно и робко вел ее в танце, будто боялся оскорбить более решительным прикосновением.

«Сердцеед», — подумала Зина, вдоволь потанцевавшая на своем девичьем веку с самыми изысканными партнерами.

Через минуту Пучков три раза подряд наступил ей на ногу, вспыхнул от смущения, остановился, ожидая, видимо, что девушка сейчас от него уйдет.

— Что с вами? — спросила Зина.

— Вы можете меня простить? — его доброе лицо умоляло о снисхождении.

Зина взглянула на него с недоверием, подумала: «Уж лысоватый, а скромненьким притворяется. Видали и таких...»

Но чем дольше они танцевали, тем все определенней складывалось у Зины убеждение, что такого она еще не видала.

Когда радиола смолкала, Пучков, бережно придерживая Зину за локоть, отводил ее к перилам. Он и там не отпускал ее пальцы, будто боялся, что она его оставит. Казалось, перед ней был не лысоватый офицер, а юноша, который испытывал великое наслаждение уже от того, что в его руке находится рука девушки. Эти робкие, нежные прикосновения удивляли Зину. Она легко высвободила руку, спросила:

— Вы что? Никогда девушек не видели? Что мог он ответить на это?

На службу его призвали восемнадцати лет, и никто из девушек не провожал его. Потом война, бросавшая Пучкова с аэродрома на аэродром, — не до любви было. После войны он поступил в авиационное техническое училище. За время обучения ему довелось всего девять раз сходить в городское увольнение, ни с кем не успел он сдружиться. При распределении молодых офицеров ему сказали: «Вы холост, значит, вам легче, чем семейному, служить в Н-ской части», — и послали на остров, расположенный в океане. Кроме жены командира полка, там вообще женщин не было. И хорошо, что не было. Пучков до сих пор забыть не мог, как после землетрясения ворвалась на побережье океанская волна. С плоскогорья, где находился аэродром, ему было видно, как гигантский вал слизывал внизу каменные домики. Танкисты спаслись тем, что успели забраться в тяжелые танки. Да и те волна швыряла, как морские ракушки... Только через четыре года перевели его на материк, в это училище. Никогда в жизни не ощущал он так близко дыхания женского тела, и потому он просто не мог выпустить руку девушки, так приглянувшейся ему.

Вопрос Зины смутил Пучкова, он покраснел и промолчал.

«Какой-то ископаемый», — подумала Зина. Как всякой женщине, ей было приятно сознавать себя желанной, и она спросила уже другим тоном:

— Что же вы молчите?

— А что если я действительно, как Робинзон, много лет не видел девушек?.

— С лжецом и танцевать не хочется! До свидания! — Зина двинулась к веранде, желая этим жестом вызвать простецкого, как ей казалось, парня на откровенный разговор.

— Куда же вы! — шагнул к ней Пучков.

Зина замерла на месте, взглядом окинула его с головы до ног: неподдельный испуг и сожаление слышались в его словах.

Они продолжали танцевать.

Через полчаса она все же ушла, сказав, что ей нужно, и непременно одной, зайти к подруге, которая работает в цирке. Пучков ожидал ее, стоя у перил веранды.

Радиола заливалась, пары кружились, а Пучков все глядел на выход: когда же появится эта стройная девушка?

А Зина, наблюдая за ним издали, из-за клумбы, думала: «Стоит как в воду опущенный. Действительно, какой-то ископаемый. Неужели я так понравилась?» Если бы час назад ей сказали, что этот лысоватый, низкорослый, будто придавленный ношей к земле офицер хочет подружиться с ней, она бы не подала ему никакого повода. Разве такие парни были у нее? Один Строгов чего стоил. А на этого и смотреть-то не хочется...

Но как бы Зина ни ценила прежде всего красивую внешность, ее тронула чистота и неопытность нового знакомого, и она вернулась к нему на веранду.

Через неделю он сделал ей предложение.

И для Зины, и для Пучкова было бы благоразумнее повременить, лучше узнать друг друга. Но либо Зина, тронутая его чистотой, действительно влюбилась, либо Пучков предстал перед ней в момент, когда ей до отчаяния хотелось выйти замуж хотя бы и за такого офицера, и временить они не стали. Сергей не был строен и красив, он не был даже летчиком, но и это тщеславное соображение было отброшено ею, хотя и не без сожаления...

После свадьбы они намеревались поехать в Крым — это было бы их свадебным путешествием, но в отпуске Сергею все отказывали. Зине надоело ждать. И сегодня, спустя год после выхода замуж, она наконец отправилась в Крым.

Глава вторая

Отъехав от полустанка, Пучков еще раз посмотрел вслед поезду, скрывшемуся за ярко-желтыми подсолнухами, и воображение перенесло его в Мисхор.

Синее, играющее на солнце море, бамбуковые рощи, запах лимонника и самшита, насыщенный влагой целебный воздух. Они бродят по горным тропам, по которым, рискуя свалиться в ущелье, когда-то ездил верхом Лев Толстой, слышат, как прибойные волны с шумом разбиваются о берег...

Какое счастье вырваться туда хоть на месяц из этого пекла!

Впереди грузовика, пересекавшего кукурузное поле, клубилась все та же бурая, пыльная туча, из которой Пучков выехал полчаса назад, чтобы проводить жену.

В тучу ныряли самолеты и долго катились по аэродрому, влача за собой шлейфы пыли. К ним то и дело подбегали «технари», чтобы осмотреть шасси, моторы, хитросплетения разноцветных труб под голубыми, поджаренными у выхлопных патрубков капотами. Пучков знал, что и самолетам, как и людям, родившимся на севере, была не по нутру такая жара. И не только жара. В боевой части летчик-бомбардировщик задает моторам наивыгоднейший режим да и летит себе в ус не дуя. А здесь, в летном училище, взлетай и тут же садись, переходи из виража в вираж, из режима в режим. И все это отражается на моторах, на агрегатах. После каждого полета найдешь неисправности, так что смотри и смотри... Вот и приходится каждому «технарю» работать, в сущности, за троих...

«А кто даст гарантию, что Корнев или кто другой из механиков увидит перед вылетом все, что нужно?» — подумал Пучков, выходя из машины у палатки дежурного по лагерю.

— С зарядной жми на старт! — бросил он шоферу.

Автомашина дернулась, загремев черными баллонами со сжатым воздухом, лежавшими в кузове. Пучков подумал, что он поступил все-таки рискованно, угнав со старта вспомогательную машину. Впрочем, и одной обойдутся. Надо же было подвезти Зину.

По дорожке, обложенной с боков выбеленными кирпичами, к Пучкову шел долговязый, узкоплечий сержант.

— Товарищ техник-лейтенант, — отрапортовал он, — из штаба сообщили, что ожидается приезд комиссии. Дежурный по эскадрилье сержант Еремин.

— Знаю. Запасные блоки привезли?

— Никак нет, товарищ техник!

— А где старшина Громов?

— Уехал на склад за табаком и мылом и Мишу Пахомова взял с собой...

Пучков чертыхнулся и двинулся к палатке, чтобы позвонить в технический отдел: когда же в конце концов привезут запасные блоки? Пока сработает их снабженческая машина, эскадрилье не на чем будет летать: ведь блоки и цилиндры моторов выходят из строя чуть ли не каждый день.

Пучков вошел в палатку. Там было душно, как в бане. Выгоревший добела брезент не давал тени. Солнечные лучи проникали сквозь плотную материю, как через сито. Сержант Еремин приподнял нижние края брезента с четырех сторон, но сквозняка не было.

— Жарынь у вас тут, — сказал лейтенант.

«И на стоянке не слаще», — подумал Еремин, но высказать это вслух не решился. Он получал денежное довольствие механика, но почти не работал на самолете, а ходил через день в наряды, что было куда легче. Еремин опасался, как бы Пучков, оставшийся за инженера эскадрильи, не написал на него плохую аттестацию и не перевел на другую должность.

Вышли на воздух. Пучков сощурил голубые глаза, надел фуражку. Тень от глянцевого козырька легла на загорелые до черноты лоб и нос.

— Как появится комиссия, пришлите дневального.

— Слушаюсь, товарищ лейтенант! — весело произнес Еремин и козырнул так резко, что ноготь указательного пальца коснулся виска. Но вид у него был утомленный, белки глаз покраснели.

— Когда устанешь, скажи: дам замену, — напомнил ему Пучков. Он знал, что дежурный по эскадрилье не сменялся уже двое суток.

— Если обстановка потребует, целый месяц могу дежурить без смены, — сказал Еремин так, будто вызывался что-то выполнить с риском для жизни.

Офицера-новичка действительно могла бы удивить такая готовность (легко ли нести наряд целый месяц без смены?), но Пучкова эти слова нимало не тронули.

Принято считать, что наряд труднее обыкновенного рабочего дня. Поэтому перед нарядом и полагался отдых. Теперь же обстановка была такой, что механики ходили в наряд с радостью, чтобы отдохнуть. Еремин был молодым механиком, и с работой на самолете у него что-то не клеилось. Готовя машину к вылету, он метался от хвоста к шасси, от кабины стрелка-радиста к мотогондоле, от крыла к верстаку. Время проходило, а самолет к вылету в срок не был готов. Пучкову давно стало ясно, что хорошего механика из Еремина не выйдет, но все-таки он обязал старшего механика Корнева приучить юношу к выдержке и хладнокровной последовательности. Корнев ревностно принялся за дело, но оно окончилось безуспешно; пришлось прекратить занятия и объявить Еремину взыскание за оставленные им в кабине летчика плоскогубцы: они могли заклинить тяги управления и привести к катастрофе или аварии.

И стали с тех пор посылать Еремина в наряд. Как только Еремин надевал сумку противогаза и пристегивал к ремню пистолет дежурного по стоянке или по эскадрилье (он ходил преимущественно на эти два дежурства), то сразу делался находчивым, организованным, нес службу безукоризненно и постоянно получал от поверяющих благодарности. За короткое время Еремин стал своего рода эталоном по части несения суточного наряда, и Пучкову было неудобно отчислять его из эскадрильи. Еремин окончил техническую школу и по праву занимал должность механика самолета — самую высокооплачиваемую сержантскую должность в летном училище. Хотя Пучкову и было на руку, что Еремин соглашается дежурить без замены, в глубине души это ему не нравилось.

— Прежде всего, сержант Еремин, вы механик, и ваш долг быть там. — Пучков показал на старт. — Там проходит сейчас передовая... А если я вас держу здесь, так только потому, что вам нельзя пока доверить самолет и заменить на дежурстве некем.

— Ясно, товарищ техник-лейтенант!

— Пока есть время, штудируйте конструкцию самолета! — наставительно сказал Пучков и нырнул в одну из палаток. Он вышел оттуда скоро, облаченный в зеленый комбинезон с ремнем, туго затянувшим его широкую талию. Нормальному росту и развитию его тела помешал родной отец. Он был рыбак и алкоголик и после каждого улова нагружал на подростка-сына двухпудовую корзину рыбы; тот тащил ее тридцать верст до городского базара и продавал по дешевке, быстро: к вечеру надо было успеть к отцу с водкой. Если не успеешь — изобьет. Поэтому и стал Сережа Пучков приземистым, широким, будто и теперь приплюснутым невидимой корзиной рыбы к земле.

На ходу вправляя конец ремня в тренчик, он пошагал к стоянке — так называлось на аэродроме место, где швартуются на ночь истребители, штурмовики и бомбардировщики смешанной учебной эскадрильи.

На стоянке Пучков увидел только три самолета, остальные были дальше, на старте, откуда доносился непрерывный рокот.

Пучков подошел к первой машине.

Из ее крыла медленно вылез долговязый механик в таком мокром комбинезоне, что совсем четко обрисовывались мышцы на груди, покатые плечи и очертания ног. Его лицо казалось худым, в углах губ обозначались два мускула, похожие на скобочки. Мельком осмотрев себя, он смущенно улыбнулся. От улыбки мускулы-скобочки откатились к ушам, придавая лицу выражение подвижности и жизнерадостности. Что-то от поджарого, но сильного бегуна на дальние дистанции было в его теле и движениях. Есть ведь поджарые от природы, жилистые, выносливые люди, не склонные к полноте. Механик Корнев был человеком такого сложения.

Шагая к Пучкову, он выдернул из нагрудного кармана носовой платок и вытер лицо.

— Игорь, ты что? Из пожарной бочки вышел? — шутливо спросил Пучков. Он любил Корнева и относился к нему просто и дружески.

— Товарищ техник-лейтенант, на машине номер девять производится профилактический осмотр центроплана. Механик старший сержант Корнев! — Докладывал, он приложил правую руку к измятой пилотке, а левой сжимал мокрый платок, из которого сочился пот.

— Вольно, вольно!.. Что с тобой? С сердцем что-нибудь?

— Ну, что вы! — улыбнулся Игорь. — Менял крыльевой бак. А крыло накалилось, как сковородка...

— Да, коллега, все мы прожарены и пропарены. А никто за нас готовить машины не будет... Мне надо на старт. Останешься здесь за меня.

— Старший сержант за инженера эскадрильи?! Растем! — улыбнулся Корнев. Но вдруг подумал, что разговаривает с офицером уж слишком фамильярно, и добавил: — Слушаюсь, остаться за вас, товарищ техник-лейтенант!

— Дежурному по стоянке я уже объявил об этом, — улыбнулся Пучков и положил темную, пропитанную маслом и бензином ладонь на плечо Корнева. — Поторопи Желтого: он ужасно медлителен. Помоги Ершову: тот из сил выбился. И приведи в порядок «старушенции».

— Слушаюсь, товарищ техник-лейтенант!

— Вышколил вас Громов. Козыряете при каждом слове. Когда мы вдвоем, не становись по стойке «смирно», ведь ты — моя правая рука.

Отчасти это было действительно так. Корнев, как единственный в эскадрильи механик сверхсрочной службы, не только обслуживал свой самолет, но и часто выполнял обязанности техника звена, когда тот отлучался.

Пучков подошел к самолету, вскочил в кабину и, достав ракетницу, выстрелил вверх. Это означало, что ему нужна автомашина для поездки на старт. Но ожидать он ее не стал, а быстро пошагал по выгоревшему полю. И все время не сводил взгляда с самолетов, то и дело отрывавшихся от земли там, в конце разбега, около речки, окаймлявшей аэродром. Голова Пучкова поворачивалась справа налево, провожая бомбардировщики, взлетавшие один за другим, потом возвращалась в исходное положение.

Вдруг ослепительно-белый бомбардировщик в конце разбега почти на скорости взлета отрулил в сторону. Левое крыло едва не зачертило по земле.

Это означало, что за несколько секунд перед взлетом пилот решил, что лететь нельзя.

«Хорошо, что машина не опрокинулась, — подумал Пучков. — Затормозил бы резче, вот тебе и капут. Какая-то техническая неисправность. А кто виноват? Механик, конечно, и я. Даже если и матчасть сдает, все равно виноваты механик и инженер. Матчасть не должна отказывать. В самолете сотни агрегатов, все они упрятаны внутри, а разве глаз у механика — рентгеновский аппарат?..»

Опасение за жизнь курсантов и инструкторов, всегда побуждавшее Пучкова к действию, смешалось вдруг с личной тревогой за жену, с боязнью, что Зина к нему больше не вернется...

Правда, после свадьбы Зина старалась отдать ему все, что может отдать мужу молодая красивая женщина. Его смущало лишь то, что она с какой-то показной, перехлестывающей через край радостью водила его по домам подруг, целовала там при всех, ухаживала за ним, как за возлюбленным. А когда Сергей приходил с аэродрома домой, пропыленный, с песком, набившимся в карманы, она мыла ему голову. Вся она, казалось, растворилась в его желаниях. Пучков, словом, был счастлив.

Но месяца через три, как это часто бывает у неуравновешенных натур, ее страсти поутихли. Она словно бы увидела, что с замужеством в ее жизни почти ничего не изменилось. Ее тщеславие, заставившее много лет подряд искать мужа, который дал бы желанную жизнь с почетом, всеобщим вниманием и пальмой первенства в кругу подружек, с которыми она училась в школе, не было удовлетворено. Пучков был всего-навсего скромный «технарь», а Зина знала, что в званиях и должностях «технари» растут медленнее летчиков. «Дура, — думала она, — столько летчиков ухаживало, а вышла за техника». Она требовала от Сергея, чтобы он немедленно перевелся в другую воинскую часть, где ее не знают.

— Офицер не нанимается, он служит там, где ему приказано, — ответил Сергей.

Он был тверд в своем решении, и тогда жена стала показывать свой характер. За короткое время она добилась от него повиновения. Недовольный, рассерженный, но все-таки послушный, разъезжал он с ней по квартирам ее приятельниц, которые были женами офицеров. Зине хотелось, чтоб ее «простофиля» близко, посемейному, узнал большой круг офицеров: глядишь, и должность предложат более высокую и, следовательно, быстрее повысят в звании. Так она сама, не говоря ему об этом ни слова, стала активно содействовать его карьере.

Скромный, не рвущийся к званиям и должностям, Пучков чувствовал себя в гостях неловко, все больше молчал. Но однажды с увлечением разговорился о прошлом и будущем авиации. Хозяйка, жена майора Шагова, при всех сделала ему замечание, что в гостях рассказывать о своем деле неприлично.

— Я этого не нахожу! — ответил Сергей.

— Лейтенант, вы и понятия, должно быть, не имеете о правилах этики, — заметила Шагова. Она, как и ее муж, в обращении с младшими по званию офицерами не отличалась деликатностью.

Пучкова задел за живое ее грубый, откровенно одергивающий тон.

— Полно вам! — сказал он. — Что это за правило этики, если оно запрещает врачу говорить в гостях о медицине, летчику — о самолетах, инженеру — о машинах? О чем же тогда говорить? Только о том, в чем ты профан? Если и существует такое правило, то оно не очень умное. Уж лучше с друзьями делиться тем, что хорошо знаешь, а не болтать по пустякам.

— Браво! — крикнул брат хозяйки, молодой зоотехник.

Майор Шагов повернулся к Пучкову:

— Не очень-то оригинально, молодой человек. Ваши мысли я где-то читал.

— А я и не выдаю их за открытие, — с достоинством парировал Пучков.

Прощаясь, хозяйка пригласила Зину приходить без мужа.

Как только Пучковы вышли за порог, Зина вспылила:

— Простофиля! Я для того тебя по гостям вожу, чтобы в звании быстрее повысили.

— Ах, вот как? Ну, тогда я больше ни ногой...

— Тогда и твои друзья пусть больше к нам ни ногой...

Друзья продолжали к нему захаживать, но Зина либо демонстративно уходила, либо сидела, напряженно сомкнув губы. Особенно она невзлюбила самого близкого друга мужа — летчика-инструктора Чернова и его жену Виолетту. Еще на свадьбе она поняла, что этот офицер знает цену паркетным шаркуньям. Не раз он писал в окружной газете об однообразии вечеров к гарнизонном Доме офицера, об интеллектуальной ограниченности тех девушек, которые буквально ценой унижения, как милостыню, выпрашивали у кассирши Дома офицера билет на танцы или контрамарки у молодых летчиков, выходящих курить в фойе. Зина иногда вспоминала, что и она как-то попросила у Чернова контрамарку, потому что билеты уже были проданы.

Правда, прожив с мужем полгода, она убедилась, что тот ничего не знает об этом, и была благодарна Чернову. Однако за те же полгода ей стало ясно, что муж находится под его влиянием, и решила между друзьями вбить клин. Однажды, когда Чернов рассказал, что ездил к танкистам по просьбе редакции газеты, она спросила с самым невинным видом:

— Опять какую-нибудь публичную кляузу маракуете?

С какой-то необыкновенной ловкостью она отвадила от дома почти всех друзей мужа, и, хотя Пучкову было больно, он ничего не мог поделать с Зиной. Есть расторопные, бойкие, энергичные жены, которые смело берут мужей в свои руки. И к середине жизни друзьями покорного мужа становятся друзья жены. Зина была из таких.

Сопротивление Пучкова все ослабевало, он готов был пойти, кажется, на все, лишь бы вернуть ту ласковую влюбленность жены, с какой она относилась к нему после свадьбы. Но Зина продолжала вести себя как женщина, которая приняла за возлюбленного первого подвернувшегося служаку и теперь раскаивается и несет супружеские обязанности как ярмо.

Когда Зина заявила, что хочет поехать в Крым одна, Пучков принялся ее отговаривать. Он понимал, что такой женщине, как Зина, да еще в период острой размолвки с мужем, ничего не стоит уйти к другому.

Но Зина настаивала на отъезде, говоря, что ей надо развеяться, если он хочет, чтобы она начала жить сначала, и Пучков сдался и достал ей путевку.

«Если она не притворялась после свадьбы, — думал он сейчас, приближаясь к линии предварительного старта, — значит, вернется. А если притворялась... Хорошо еще, что и Беленький тоже едет в Мисхор: все-таки дружеский глаз... Беленький боготворит свою жену, он чист и предупредит Зину, если она...»

Старт был уже рядом. Пучков видел, как механики махали водителям бензозаправщиков, как сверкали на солнце ревущие пропеллеры, как захлопывались прозрачные колпаки кабин, как стартер с флажком в руке подавал команды для выруливания на взлет...

Казалось, никто здесь не стоял на месте: ни автомашины, ни самолеты, ни люди. Все тут двигалось, мелькало, стремилось. И никто не обращал внимания, что песок хрустел на зубах, что вихри пыли застилали взгляд.

В гуле и грохоте моторов, под палящими лучами солнца, в пыли полевого аэродрома авиаторы делали свое дело.

Пучков окинул глазами гудевший аэродром, и чувство нравственного удовлетворения и даже щемящей радости обуяло его.

«Легко сказать, доверили целую эскадрилью. А по количеству самолетов и людей она больше строевого полка... — с гордостью подумал он и сказал себе: — Тверже, Сергей Пучков, что это ты празднуешь труса? Стыдись!..»

Дело, которое он делал каждый день, захватило его душу, придало ему уверенности в себе.

— Почему машина сошла с рулевой? — крикнул он механику, везущему к самолету воздушный баллон. — Опять прорыв газов в блоке?

— Так точно! Еще на рулевой дорожке температура воды подскочила...

— Зарядишь воздухом — дуй на стоянку. У моей каптерки лежит блок. Готовь его к постановке. А я самолет на буксире привезу...

— Слушаюсь, товарищ техник!

Глава третья

Когда Пучков ушел со стоянки, Игорь Корнев зачехлил свою машину и отправился к соседнему самолету. Тень от широких крыльев падала наземь, маскируя темные пятна — следы выплеснутого масла. Капоты с моторов, ведра с водой, два баллона с воздухом, инструмент, вдавленный в землю, — все это беспорядочно валялось вокруг. Под хвостовым оперением, поставленным на козелке-подъемнике, лежал человек в комбинезоне. Игорю хорошо были видны его туловище и вытянутые на траве босые ноги. Тапочки лежали рядом.

— Ершов! Корнев пришел, — услышал Игорь голос из моторной гондолы.

Человек в комбинезоне, пятясь, выполз из-под хвоста, надел тапочки, подошел.

— Товарищ старший сержант, на самолете устанавливаются моторы. Механик сержант Ершов.

Из-под приплюснутой пилотки механика спадала на лоб запыленная прядь волос, на щеке чернели масляные пятна.

— Наведите порядок у самолета. Разложились, как на ярмарке, — сделал замечание Корнев.

Ершов глянул на свой разодранный комбинезон, из которого выступала острая коленка, и сказал:

— Если меняешь хвостовую стойку, шасси, забываешь не только о порядке, а и как мать родную зовут забудешь! Целый час как на зубьях бороны лежал. Смотри...

Он расстегнул комбинезон и показал ссадины на животе.

— Работал не только на наших, но и на американских и английских самолетах — и везде одно и то же! Конструкторы наверняка сговорились, чтобы портить кровь нашему брату. Может, механику надо иметь тело без костей, как у змеи? Только тогда долезешь до агрегатов сквозь разные подкосы и силовые ребра. Чуть кишки не выпустил! — И Ершов снова ощупал живот.

С точки зрения начальника, не знающего, как трудно обслуживать самолет, такое поведение подчиненного было бы по меньшей мере бестактным. Но старшему сержанту Корневу самому не раз приходилось протискиваться в самые труднодоступные места, поэтому он даже не одернул Ершова. Этого неказистого на вид парня с небольшим смуглым лицом и хитрющими глазами Корнев знал как себя. Стоило оторвать его от дела и упрекнуть в чем-либо, как Ершов, по выражению механиков, «заводился с полуоборота». Так его тайком от офицеров, категорически запрещавших прозвища, и называли — «заводной». Не раз Ершова наказывали к за пререкания. Он был несдержан на слово. Но еще более он был несдержан, прямо-таки неистов в своей работе. Как заводной, он крутился у самолета и всегда подготовлял его раньше, чем другие. Никакой комиссии не удалось обнаружить на его машине дефектов. И вот уже два года его самолет считался образцовым.

— Ну чего завелся? — урезонивал его Корнев. — Конструкторы нам зла не желали. Они просто втиснули это сложнейшее оборудование в самую удобообтекаемую форму. Потому в ней и не осталось места для нашей работы. И форму эту не увеличишь — самолет потеряет скорость. Как видишь, не конструкторы, а сама природа воздухоплавания подставляет нам, технарям, шипы.

— А не слишком ли велики эти шипы? — возразил Ершов и стал быстро подбирать разбросанный инструмент.

Незнакомый с авиацией человек удивился бы количеству этого инструмента. Иную сложную наземную машину можно разобрать парой разных гаечных ключей и отверток. А здесь, под самолетом, лежали три развернутые инструментальные сумки, каждая с детское одеяло. Торцовые ключи с тремя шарнирами, зигзагообразные щупы, отвертки длиной до двух метров и другие металлические ухищрения самых неожиданных конфигураций лежали в брезентовых сумках. Все это, по мысли конструкторов, должно было помочь проникновению к сложной «начинке» самолета, спрятанной за сверкающей дюралевой обшивкой. Уже одно обилие инструмента говорило о сложности работы авиационного механика.

Подобрав инструмент, Ершов подлез под хвостовое оперение и из-под низу нырнул в узкий открытый люк. Но Корнев опять окликнул его:

— Сержант Ершов, наведите полный порядок, как того требует НИАС!{1}

— Хвостовую стойку надо менять да радиаторы ставить новые, а не об идеальном порядке думать, — огрызнулся Ершов, выйдя из-под самолета и унося капоты под левое крыло.

— И то и другое надо делать.

— Давайте сначала людей, а потом и требуйте. А я на месте не сижу. Вторые сутки на форсаже! Срок установки дали минимальный, людей нет — тут не до порядка. — Ершов приподнял с земли ведро и далеко выплеснул воду.

— Товарищ Ершов, вы устав знаете?

— Знаю, друг мой, очень хорошо знаю. Сколько положено солдату отдыхать? А я сколько сплю? — Он нагнулся и быстро стал собирать гаечные ключи, дюриты, отвертки.

— К трем часам монтаж окончите?

— В два машина будет готова.

— Хорошо, работайте.

— Да я и так нажимаю, — проворчал Ершов и покатил воздушный баллон в сторону.

«Да, — подумал Игорь, — этот работает как артист. Мне тут делать нечего». И он пошел к другому самолету. Навстречу ему выбежал рослый широкоплечий сержант. Он был в гимнастерке, подпоясанной кожаным, переделанным из офицерского ремнем, в парусиновых сапогах и новой пилотке.

— Товарищ врио врида инженера эскадрильи! — начал он с иронией. — На самолете номер семь производится работа по плану. Механик сержант Желтый. — Он лихо щелкнул сапогами и сделал шаг в сторону, предоставляя Корневу подойти к самолету первым.

Эта машина, пилотируемая летчиком-инструктором Беленьким, неделю назад совершила вынужденную посадку на «брюхо». Ее поставили с краю стоянки для обычной в этих случаях проверки силовых узлов. Свободных специалистов не было, и работал на самолете только Желтый.

— Что там с бензобаком, дайте посмотрю. Желтый подал Игорю отвертку. Корнев отвернул шурупы съемного люка, опустил его, и в этот момент бензиновый бак чуть не упал ему на голову. Остро запахло бензином: места соединения бака с трубопроводами подтекали. Ленты, удерживающие бак в крыле, были порваны при грубой посадке.

— Почему не сливаете бензин?

— Слушаюсь, слить бензин.

— Шасси скоро привезут?

— Не могу знать.

— А почему вы не в комбинезоне?

— Виноват.

— Торопиться надо...

— Так точно!

Корнев понимал, что одному механику и за месяц не восстановить машину, но он знал, что Желтый ленив, тяжел на раскачку. Не подгони такого — дело не сдвинется.

— Сегодня меняйте гидроподъемники шасси...

— Ясно!

— А вечером помойте чехлы.

— Слушаюсь, товарищ инженер.

— Я не инженер, а такой же механик, как ты. И брось мне этот камуфляж. Только от тебя и слышишь: «Так точно», «Никак нет», «Не могу знать». На этих словах далеко не улетишь. Инструкторам самолет нужен, а не твоя показная исполнительность. Вон Ершов: пререкается вроде, зато дело знает. Мастер. Настоящий артист своего дела!

Корнев ушел от самолета, а Желтый залез в носовую полость фюзеляжа и, проводив механика взглядом, раскрыл книгу там, где была закладка.

«Старушенции», о которых говорил Пучков, были старые машины, прошедшие войну и подлежащие списанию. Техническая комиссия училища уже давно составила акт на списание, но военный округ этого акта почему-то не утверждал. На самолетах не летали уже полгода, а чтобы они не мешали, их отбуксировали на край стоянки. Там и покоились они, законсервированные, без воздушных винтов.

Игорь пошел к этим самолетам. Из формуляров он знал, что все четыре машины изрядно потрепаны, а две из них совершили вынужденные посадки. В том, что самолеты прошли немалый боевой путь, можно было убедиться и не читая формуляров. Обшивка их была залатана, кое-где отставали заклепки, краска шелушилась. Антенны, протянутые от кабин летчиков к хвосту, уныло провисали и походили на тетиву надломленного лука. Рули высоты и поворота были отсоединены от тяг управления. Когда Корнев подошел к крайнему самолету, рули монотонно стучали на ветру; выгоревший пырей сонно бился о фюзеляж.

— Отлетались, старушки. На покой пора, в богадельню, — сказал Игорь. Он положил руку на крыло, но тут же отдернул: крыло было горячим.

Он обошел вокруг самолета. Моторы были зачехлены. Набрякшие, темно-коричневые от минерального масла чехлы грузно свисали над спущенными покрышками. Блестящими, будто застекленевшими струйками стекало по колесам масло. На темной промасленной земле виднелись желтые участки: это механики засыпали землю песком.

«Да, тут нужен пульверизатор», — подумал Корнев.

До своего рабочего места ему было далеко, и он пошел к машине Желтого за ручным насосом.

Подойдя к длинному смотровому окну, Игорь увидел, что изнутри оно застелено брезентом. Когда летчик или курсант выполнял упражнение «со слепой кабиной», это окно закрывалось фанерой или материей. И вдруг, к удивлению Игоря, брезент зашевелился. Сквозь просвет между обшивкой самолета и брезентом Игорь увидел, что на переплетах окна сидит Желтый и читает книгу. Над его головой вращался самодельный вентилятор.

«Ну и ну, устроился, как турецкий султан!» — подумал Игорь. Он вспомнил, что одного механика, забравшегося в это укромное место самолета и проспавшего там пять часов, старшина Громов просил отдать под суд, как за самовольную отлучку из подразделения.

Рукой Игорю было не достать до окна, он поставил стремянку, поднялся к фонарю кабины и постучал:

— Магараджа! Вылазь!

Сверху было видно, как Желтый вздрогнул, спрятал книгу под чехол, на котором сидел. И только после этого стал вылезать. «Я трубы осматривал», — хотел оправдаться он, выползая из носовой части фюзеляжа к кабине летчика.

— Все механики работают до седьмого пота, а ваше высочество прохлаждается под вентилятором. А ну, доставай из-под чехла «Угрюм-реку»!

Желтый испугался. Что там ни говори, а Корнев и Пучкову доложит. За нечестное отношение к службе и на комсомольском собрании пропесочат, а главное, очередных увольнений в город лишат. И если это случится, Аджемал наверняка перестанет его ждать и опять помирится со своим пузатым женихом. Упускать эту красивую девушку никак не входило в его расчеты. Он взмолился:

— Поверьте, товарищ старший сержант, больше этого не будет.

«Теперь я его прижму!» — подумал Корнев и сказал:

— Принеси дефектную ведомость.

Желтый принес рабочую тетрадь, где было указано, что надо сделать на машине, чтобы она была готова к полету.

— Я сейчас распишу тебе по дням весь план восстановления машины. Не уложишься в сроки — пеняй на себя. Но если поднажмешь и закончишь — это будет твоим оправданием.

— Хорошо! — обрадовался Желтый.

К удивлению комсорга, самолет был восстановлен Желтым за очень короткий срок. Когда Корнев осматривал его, Желтый сознался, что торопили его не только долг, но и любовь, и он поэтому «жал на всю железку». «Ах, вот в чем дело», — подумал Игорь и, как всегда, сдержал свое слово. Он давно пришел к мысли, что для того, чтобы заслужить авторитет, надо уважительно относиться к подчиненным и никогда не бросать слов на ветер.

Дальше
Место для рекламы