Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Смерть после войны

Горели архивы, умирали люди — и все для того, чтобы сохранить тайны... Он старался идти прямо, военным шагом, каким ходил всю жизнь, но плечи опускались сами, будто под непосильным грузом, и соломенные гета едва отрывались от мостовой. Он шел старческой, шаркающей походкой и выглядел совсем дряхлым в своей черной церемониальной одежде, расшитой гербами заслуженных предков — на спине и на рукавах. Эта непривычная одежда и соломенные гета — для покойников (хорошо горят), неудобные в ходьбе для живых людей, сковывали его движения. В руках он нес самбо — ритуальный поднос и кинжал, завернутые в фуросика из легкой лиловой ткани. Человеку было страшно. Он шел умирать...

Когда-то Хондзио мечтал умереть за императора, потомка богов, — то было в юности, теперь он стар, и у него нет желания уходить из жизни. Но он должен умереть, потому что так решил клан, к которому он принадлежал.

Старый японец хотел быть незаметным, но ему казалось, что все смотрят на него. Поэтому он свернул в глухую улочку, пошел вдоль черневших пожарищ — когда-то они были домами. Скрипнули ржавые петли, и человек очутился в заброшенной части сада. Он вошел в сад через калитку, о существовании которой едва ли кто знал из новых хозяев, и, вероятно, поэтому его никто не задержал. Узкая тропинка в зарослях высокого кустарника вела к серому зданию, похожему на казарму. Прежде здесь была академия генерального штаба, теперь помещение заняли американцы, открыли институт по изучению проблем оккупации. Кому нужен такой институт? Человек в ритуальной одежде не понимал этого. Великая Япония, потомки богини Аматэрасу Омиками потерпели поражение в войне, страну оккупировали чужие солдаты. Что же им еще изучать?..

Человек вышел на открытое место. Вот знакомое дерево с хвоей, похожей на зеленые метелки риса. Хондзио знал его молодым. Криптомерия стала громадной, а тогда он легко доставал рукой ветви. Как быстро растут деревья!.. Под сенью криптомерии они давали друг другу клятву верности, клятву крови — он и Доихара. Итагаки тоже... Когда это было? Уж не в эру ли Мейдзи — лет сорок назад... Теперь Доихара первым сказал: тебе надо умереть, чтобы сохранить тайну. Потом Итагаки, Тодзио... Они тоже сказали: да, надо умереть — империя превыше всего, таков закон самураев. Нет высшей чести, чем умереть за императора... Только почему он? Почему не Итагаки, не Тодзио, не Доихара, почему, наконец, не Окава Сюмей, рехнувшийся деловой человек, — они тоже многое знают, чего не дано знать другим... Но теперь об этом поздно раздумывать. Он поступит так, как повелевает закон Бусидо... Но закон Бусидо предписывает холодное спокойствие перед смертью. Почему же оно не приходит?.. Старый японец остановился перед криптомерией, вспоминая прошлое.

Он многое знал, Сигеру Хондзио, он владел тайнами, которые должен теперь унести с собой в могилу. Сначала он хотел сопротивляться — почему на него должен пасть жребий смерти?

Когда Доихара пришел и сказал ему, что все надо принять на себя, чтобы спасти других, так велит клан, Хондзио отмолчался, обещал подумать. Ему нужен был добрый советчик. Кто? Лорд хранитель печати маркиз Кидо?.. Глава Сатбо Хамба — генерал Умедзу — или генерал Тодзио? Нет, они ненадежные советчики! Тогда Хондзио вспомнил про Окава Сюмей — главаря дзайбацу, другого клана — клана промышленников и банкиров, еще более сильного, чем военный. Он пошел к Окава Сюмей, рассчитывая на защиту и поддержку.

Был август, близился даймонджи — праздник смерти, когда души умерших возвращаются на землю и живые вместе с ними гуляют и веселятся три ночи. Веселый даймонджи! Но в те дни упали атомные бомбы, и души умерших в этом году не возвращались, а толпами покидали землю.

Окава Сюмей был жрецом, наставником промышленных кругов Японии. В продолжение многих лет без него не обходился ни один заговор, Ни одно политическое убийство инакомыслящих, мешающих идти по императорскому пути. Идеями и деньгами Окава щедро снабжал клику военных. К нему и пришел бывший адъютант императора.

Окава Сюмей пригласил его в кабинет загородного дома и торопливо захлопнул дверь, как только Хондзио вошел в комнату.

— Теперь нас здесь никто не увидит, сюда никто не придет, — бормотал он, загораживая дверь этажеркой с книгами.

Вид некогда могущественного представителя дзайбацу был отвратителен. Хондзио не узнавал единомышленника — когда-то подчеркнуто аккуратного, сдержанного, обладавшего аристократическими манерами. Сейчас он глядел на гостя сквозь линзы своих очков, и бегающие глаза его, увеличенные толстыми стеклами, походили на ползающих коричнево-серых трепангов.

— Хорошо, что ты пришел ко мне, Хондзио-сан, — сказал Окава и величественным жестом указал ему место рядом с собой. — Ты хочешь знать, что тебе делать? Охотно скажу и помогу — ведь скоро я стану зятем императора... Я стал доктором медицинских и технических наук. Я трижды получал Нобелевские премии. Ты не знаешь об этом?.. Ого, теперь я все могу сделать! Слушай меня внимательно...

Хондзио понял, что Окава Сюмей лишился рассудка. Он попытался встать, чтобы уйти. Но Окава положил ему на плечо руку и снисходительно сказал:

— Я ценю твою скромность, Хондзио-сан!.. Но я разрешаю тебе посидеть со мной еще немного. — Он опять заговорил бессвязно и многословно: — Нашего императора я, сделаю папой римским... Да! И я могу ходить по воде, как Христос. Нет ничего легче — надо только заполнить воздухом пустоты нашего тела. Я разговариваю и с Магометом, он подарил мне зеленый тюрбан, я решил объединить все религии вместе... Хакко Итио! Меня зовут на небо, но если я умру, то не смогу заниматься делами. Поэтому, видишь, я привязываю себя веревкой, чтобы не улететь... Мне нужно быть на земле. Я научился убивать людей, только дохну — и готово... Из воздуха могу выделять стрихнин и цианистый калий... Но лучше — атомная бомба! Она родилась в моей голове. У нас есть много урана, и мы будем бросать бомбы, как орехи...

Послушай, послушай меня!.. Теперь я скажу самое главное. За десять дней я написал пятьдесят поэм. Тебе, я вижу, это не интересно. Но вот что важно, ко мне ежедневно приходит госпожа Макартур, супруга американского генерала. Он царь и бог, командует войсками в Японии. Он бежал от нас с Филиппин и вернулся к нам. Мы подружимся с ним, я знаю. Госпожу Макартур я называю — мама. Прошлой ночью я спросил ее, как часто она наслаждается с мужем. Госпожа изругала меня, сказала — плохой мальчик, но мы помирились. — Окава бессмысленно захохотал. — Пойди, пойди к Макартуру, Хондзио-сан, помирись с ними, они хорошие...

Окава Сюмей{20} забормотал что-то совсем невнятное. Бывший адъютант императора осторожно встал, отодвинул от двери этажерку с книгами и выскользнул из кабинета.

Конечно, Окава сошел с ума, какой он советчик. А Доихара пришел опять и принес самбо — протянул на подносе кинжал в фуросика...

На газоне у входа в здание академии темнело большое пятно от костра, на траве черный пепел, прибитый дождем. Здесь тоже сжигали архивы, чтобы сохранить тайны... Скоро и его сожгут, словно кипу бумаг с надписью: «Кио ку мицу!» — совершенно секретно, при опасности сжечь.

«Кио ку мицу!..» Распахнутые двери, длинный коридор, ведущий в конференц-зал. Здесь тоже не обратили внимания на старого человека в черной ритуальной одежде. Дверь в конференц-зал была закрыта. На дверных створках висел замок, рядом клочок бумаги с надписью, сделанной небрежной рукой: «Вещевой склад. Посторонним не заходить!» «Почему английская надпись? — пронеслось в голове пришельца. — Почему не написано японской катаканой? Никто не обязан понимать английский язык...» Но человек в ритуальной одежде понял — идти дальше некуда, здесь конец пути. Так пусть же свершится, что предначертано!.. Есть рыбы, которые возвращаются умирать туда, где родились, — в Саргассово море. Для него академия генерального штаба — Саргассово море. Он умрет у порога, через который шагнул в жизнь, в армию, совсем молодым офицером... Пусть свершится, что предначертано!

Его обнаружил американский сержант, зашедший в вещевой склад. Старый японец еще подавал признаки жизни. Он открыл глаза и глухо сказал:

— Я адъютант благословенного императора...

Это случилось 20 ноября на двадцатом году эры Сева, что соответствует 1945 году европейского летосчисления. В Токио, в здании академии генерального штаба, через три месяца после капитуляции Японии покончил самоубийством генерал-лейтенант японской армии Сигеру Хондзио, бывший главный адъютант императора Хирохито. Он был кавалером всех восьми степеней ордена «Восходящего солнца», был удостоен высшего ордена «Священного сокровища» и многих других регалий. Хондзио занимал почетные должности при дворе императора в продолжение многих лет, находился в центре больших государственных событий, и вот финал — самоубийство по приказу военной клики, к которой принадлежал сам императорский адъютант.

В черном портфеле, что хранился в бомбоубежище личной резиденции генерала, лежало завещание Хондзио, составленное перед смертью. Под диктовку своих единомышленников Хондзио написал на специальной бумаге «хоосё», приличествующей такому случаю:

«Хотя меня уже нет в живых, я, который в течение многих лет занимал важные военные посты, испытываю чувство страха потому, что я привел империю в состояние, близкое к разрухе, которой не знала еще история. Свою вину я могу искупить, только умерев десять тысяч раз, так как виноват только я, и никто больше. Я никогда в своих действиях не получал никаких указаний правительства или высшего японского командования. Я поступал только по воле своего разума.

Оставляя этот мир и сознавая личную ответственность за все совершенное, я молюсь от всего сердца за здоровье императора, за возрождение империи, которой я посвятил свою жизнь.

Сентябрь двадцатого года Сева.

Хондзио Сигеру».

В лирическом отступлении, приложенном к завещанию, генерал Хондзио еще написал:

«Когда птица чувствует приближение смерти, она поет лучше, а человек, даже закоренелый преступник, стоя на краю могилы, раскрывает душу и говорит только истину», Адъютант императора хотел, чтобы ему поверили. Генерал Хондзио, владевший многими тайнами империи, должен был безропотно подчиниться требованиям своего клана — унести в могилу сокровенные тайны, к которым он был как-то причастен. Хондзио приносил себя в жертву, брал на себя вину, чтобы выгородить остальных, в том числе императора и его божественных предков. Так повелевал закон Бусидо, кодекс чести самурая, который не дозволено нарушать.

Точно так же умерли адмирал Нагано и принц Коноэ, умирали другие свидетели и соучастники тайных событий, лишив себя жизни ударом кинжала в живот. Только главари гумбацу — военной клики — цеплялись за жизнь, чтобы продолжать начатое предками тайное дело империи.

Конечно, главный адъютант императора преувеличивал степень собственной значимости и ответственности, но когда происходили катастрофические события, он все же принимал в них участие! Среди тайн, которые Сигеро Хондзио хранил долгие годы, была тайна гибели китайского маршала Чжан Цзо-лина, породившая другие тайны — возникновение мукденского инцидента, а вскоре похищение безвольного императора Пу-и. При нем под Харбином начали выращивать чумные бациллы и строить военные дороги к русским границам, секретные укрепления на отдаленных тропических островах Тихого океана, совершать дворцовые перевороты в Токио. А заговор против России, тайный союз с Берлином, Пёрл-Харбор и Сингапур. Падение принца Коноэ и восхождение к власти его подчиненного Тодзио, планы генерального штаба... Тайны, тайны, тайны...

Но главному адъютанту императора Хирохито даже ценой смерти не удалось скрыть все тайны, которыми он владел, — они были раскрыты еще при своем зарождении. Это сделал доктор Зорге, таинственный Рамзай, донесения которого годами уходили в эфир в непонятном сочетании цифр. Его люди постоянно были посвящены в дела и планы японского правительства. Сталкивались две противостоящие друг другу тайны: тайна ради войны и тайна во имя мира.

Если бы знал об этом главный адъютант императора Сигеру Хондзио! Если бы знал, что не один он монопольно владел тайнами заговоров. Может быть, и не пришлось бы тогда императорскому адъютанту надевать черное кимоно и соломенные сандалии, чтобы идти на смерть...

Раньше, в продолжение всей истории островной империи, не было случая, чтобы иностранец проник в хранилище тайн Страны восходящего солнца. Таким иностранцем оказался Зорге, человек, остро ненавидевший войну. С ним вместе работали люди девяти национальностей. Японской контрразведке удалось ликвидировать группу Рамзая лишь через восемь лет после того, как Рихард Зорге впервые приехал в Токио. Это событие связывали с падением кабинета принца Коноэ. Оно произошло на исходе 2601-го года существования империи.

Дерзость «крупнейшего разведчика XX века», так стали на Западе называть Рихарда Зорге, стоила ему жизни. Но он открывал тайны, предотвращал войну...

О том, что Япония капитулировала, Исии Ханако услыхала по радио. Император печальным голосом читал рескрипт об окончании войны, а Иссии сразу вскочила, начала собираться, чтобы идти к тюрьме Сугамо. Она не знала еще, что Ики-сан уже нет в живых. Эти тяжелые годы, после того как дождливой ночью она рассталась с любимым человеком, Исии Ханако прожила в черной неизвестности. Она ничего не знала о нем, кроме того, что писали в газетах. А сообщения были так скупы...

Мать Исии ходила в храм предков, звонила в колокол, предупреждая богов о своем приходе, молила их, чтобы они взяли ее жизнь, но сохранили жизнь Рихарда Зорге: дочь говорила о нем так много хорошего. Но боги не вняли молитвам старой японки.

У ворот тюрьмы Сугамо толпились люди, которые так же, как Исии, хотели узнать что-нибудь об арестованных. Они бросались к выходившим из ворот узникам, вглядывались в их лица, искали близких, спрашивали об их судьбе... Один из заключенных сказал: Рихарда Зорге казнили около года назад. Надежды больше не стало.

Потом опубликовали списки казненных в годы войны. Там были имена Зорге, Одзаки, но где похоронен Рихард, никто не знал. Исии пошла к Асанума — адвокату, который по назначению суда защищал Зорге. Адвокат тоже не мог ничего сказать, он слышал только, что казненных зарывали на Дзасигатани, за городом.

Исии начала поиски. Ходила в тюрьму, добивалась разрешения просмотреть тюремные книги. Она нашла запись: «Зорге, он же Рамзай, казнен 7 ноября 1944 года в 10 часов 36 минут 16 секунд утра». Где похоронили, указано не было. Но ей сказали: на кладбище Дзасигатани на могилах бездомных ставили деревянные знаки с датами смерти. Пусть поищет. Но и там женщину ждала неудача: время было тяжелое, и деревянные знаки на могилах растащили на топливо.

Четыре года Исии Ханако искала прах Зорге. Искала одна, без чьей-либо помощи, окруженная атмосферой вражды и подозрительности. Американские военные власти арестовали ее, заподозрив, что Исии не японка, а лево настроенная американка Смедли, Агнесс Смедли. Ведь в ресторанчике «Рейнгольд» папаша Кетель называл ее Агнесс...

Все это пережила, перетерпела Исии Ханако, и все же ей удалось обнаружить останки Рихарда Зорге на кладбище Дзасигатани. Останки кремировали и среди пепла обнаружили маленький слиточек золота от коронок, поставленных Рихарду после того, как он попал в аварию на мотоцикле. И в память о дорогом для нее человеке Исии Ханако заказала из этого золота обручальное кольцо и надела себе на палец. Так обручилась она с Рихардом Зорге, ушедшим из жизни много лет назад. Обручилась в знак беспредельной женской верности, в знак глубокого, неиссякаемого чувства...

Потом не было денег, чтобы купить место на кладбище Тама. Это стоило невероятно дорого. Целый год хранила Исии урну с дорогим ей прахом в своем маленьком домике на окраине Токио. Исии собрала все, что могла. Что-то заняла, что-то продала. Сама заказала надгробие, сама составила надпись на сером гранитном камне.

Это надгробие стоит среди могил на кладбище Тама, окруженное высокими соснами и громадными вечнозелеными криптомериями. На гранитной плите японской катаканой и латинскими буквами высечена надпись:

РИХАРД ЗОРГЕ
1895-1944

Здесь покоится герой, КОТОРЫЙ ОТДАЛ ЖИЗНЬ В БОРЬБЕ против войны, за мир во всем мире.

Родился в Баку в 1895 году.
Приехал в Японию в 1933 году.
Был арестован в 1941 году.
Казнен 7 ноября 1944 года.

Когда прах Рихарда Зорге похоронили на кладбище Тама, Исии Ханако пришла на его могилу. Она принесла цветы — гвоздики и хризантемы, которые так любил Рихард. И еще сосновую ветвь с длинными мягкими иглами. Она принесла с собой прямоугольное ведерко, маленький бамбуковый черпачок и куренья — хрупкие тонкие палочки, похожие на хвою японской сосны. Все, что нужно для поминального ритуала.

Исии положила цветы на могилу, зачерпнула из ведерка воды и полила камень, чтобы никогда не увядала память в сердцах потомков о деяниях лежащего здесь человека... Таков японский обычай.

Женщина зажгла куренья, и зеленые, невесомые струйки, расплываясь, поднялись к ветвям криптомерии... Исии склонилась над гранитным камнем и молитвенно сложила руки... Она стояла у могилы — сама как надгробие, как символ человеческой верности.

Прошедшие годы вынесли свой беспристрастный приговор и минувшим событиям и деяниям людей.

В мире столкнулись две силы, и победил разум, гуманизм Усилиями народов силы войны были повергнуты. Жрецы храма Хатимана — бога войны — преступные генералы Тодзио, Итагаки, Доихара, с которыми Рихард Зорге скрещивал свой незримый меч, были повешены, и время сыпучими песками затянуло их след...

А рыцари света навсегда останутся в памяти человечества. Каждому свое! Таков приговор истории.

Москва  — Шанхай  — Токио 1961-1968
Примечания
Место для рекламы