Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Финал

Эшелоны шли на восток... Война закончилась, и солдаты возвращались домой. Не на побывку — совсем. А очень многие еще продолжали служить в армии и тоже ехали на восток.

Воинские эшелоны тесно стояли на полустанках. Узловые станции были забиты поездами, вобравшими в себя батальоны, полки, дивизии, целые армии с их громоздким хозяйством. Эти составы пропускали в первую очередь. Получив «зеленую улицу», они шли один за другим на пассажирской скорости.

В теплушках, распахнутых настежь, открытых солнцу и теплому ветру, шли неторопливые солдатские разговоры, питаемые слухами самыми разными. Конечно, больше говорили о том, куда и зачем их везут. Не иначе — в Сибирь, может, на Дальний Восток. Там разгрузят, подержат, пока разъедутся старшие возрасты, потом демобилизуют и остальных. Если сразу распустить армию, получится столпотворение — ведь вся Россия была под ружьем, когда воевали с Гитлером. На душе было радостно — вон какого врага свалили! Теперь по домам... Но солдатам пришлось еще воевать...

Полевой госпиталь, в котором работала Ирина Микулина, тоже перебрасывали на Дальний Восток. Куда — неизвестно. Ирина заведовала эпидемиологическим отделением, но только формально — за всю войну в их армии почти не было заболеваний по ее специальности. Поэтому с началом каждого наступления «эпидемичку» превращали в обычное хирургическое отделение. Войну Ирина провела на Северо-Западном фронте, сначала под Парфином на фанерном заводе, потом на Валдайских высотах, в Риге, под конец стояли в Рыбинске. Здесь и застал их приказ подготовиться к эвакуации госпиталя. Куда, зачем — не знали. Только указывалось: к такому-то сроку своим ходом прибыть на такую-то станцию. Времени дали неделю, и Ирина упросила начальника госпиталя отпустить ее ненадолго в Москву.

Дома Ирина не была четыре года, мать, единственный человек, с которым она переписывалась, писала не часто. Остальных растеряла. В середине войны мелькнул где-то Юрий Ерохин и снова исчез. Мать писала: заходил Юрашка, расспрашивал, взял адрес. Но от Ерохина ничего не получила. Может быть, затерялось письмо. А может, его уже нет — война! Может быть, и Вадима давно нет в живых... Ирина самой себе не могла бы признаться, что ради него и поехала она в Москву.

Остановилась Ирина на Оружейном переулке, у сестры покойного отчима. Полночи проговорили, а утром пошла в город, сказала — по разным делам.

Пешком прошла к центру. Миновала один автомат, другой, все не решаясь снять трубку. Она на память заучила телефон Вадима, хранившийся давным-давно в записной книжке.

Рядом с «Метрополем» телефонная будка была свободна. Ирина прикрыла за собой стеклянную дверь и, чтобы не передумать, быстро набрала номер.

— Слушаю! — услышала она мужской голос.

— Можно попросить кого-нибудь из Губановых?

— Ирина!! Ты?!.. — Это был почти крик, радостный и удивленный.

Она тоже узнала голос Вадима, какие-то секунды растерянно молчала.

— Ирина!.. Ты где? Я сейчас тебя встречу! Я так хочу тебя видеть.

— Я тоже, Вадим... Очень.

— Давай встретимся сейчас на телеграфе.

— Хорошо... А где там?

— У окна, где выдают письма до востребования.

— Я рядом здесь, приезжай.

— Буду, буду через пятнадцать минут!.. Он почти бежал ей навстречу. Двумя ладонями схватил протянутую руку.

— Ирина!.. Как хорошо! Ты нашлась!.. Вадим был в форме полковника. Он почти не изменился, был такой, как там, на вокзале, когда вышел из-за клумбы высоких цветов. Только на лице — от щеки к подбородку — появился глубокий шрам.

— Куда мы пойдем? — спросила Ирина.

— Куда угодно!.. Посидим в «Артистическом» кафе, а потом...

— Потом я должна уезжать, Вадим. Я ведь в Москве проездом.

— Так ведь я тоже проездом... Вот счастье! Было начало дня, почти все столики в кафе пустовали. Прошли в глубину зала.

— Ну, рассказывай, Ирина!.. Ты все такая же... Скажи, куда ты исчезла?

— Ты куда исчез? Я писала тебе до востребования письма, и они возвращались обратно... Не женился?

— Некогда было, воевал, — отшутился Вадим. — Решил отложить свадьбу до пенсии. Теперь скоро... У нас война год за два считается... Я и не помню, когда жили без войны — то одна, то другая...

— Год за два?.. А мне кажется, что каждый год надо считать за четверть века, не меньше. Для тех, кто пережил. Я столько насмотрелась, Вадим.

— И все же теперь это в прошлом. Помнишь: «Еще не поздно все начать сначала, нас научила этому война»... Правда, Ирина, не поздно?

— Не знаю, — задумчиво ответила она.

Вадим рассказал, что он тоже получил назначение на Дальний Восток. Записал номер ее полевой почты, адрес матери.

— Теперь не потеряешься!.. Ты знаешь, — признался он, — когда я бежал к телеграфу, я страшно боялся, что тебя там не найду... Боялся потерять еще раз.

Через две недели Ирина была в Забайкалье. Вот когда пришлось ей поработать в своем эпидемиологическом отделении госпиталя! Поступил приказ: личному составу армии сделать профилактические прививки от инфекционных заболеваний, и в первую очередь от пастеурелла пестис — легочной чумы, вспышки которой могут возникнуть на территории Северного Китая. Такой приказ разослали по всем дальневосточным армиям, которым предстояло вести боевые действия в Маньчжурии.

Сразу же после испытания атомной бомбы Гровс подготовил приказ от имени генерального штаба Соединенных Штатов. Строитель-подрядчик уже составлял приказы главнокомандования!

«509-й комплексный авиаполк доставляет первую специальную бомбу сразу же после 3 августа, как только позволят метеорологические условия, к одной из следующих целей: Хиросима, Кокура, Ниигата и Нагасаки. Для доставки военного и штатского научного персонала, который будет наблюдать и фиксировать результаты взрыва бомбы, выделяется дополнительный самолет, сопровождающий самолет-доставщик.

Право распространения любой информации, касающейся использования этого вида оружия против Японии, имеют только военный министр и президент США...» Порт Нагасаки генерал Гровс включил только в последний момент, взамен древней японской столицы Киото. Гровсу доложили: в Нагасаки расположен большой лагерь английских и американских военнопленных. Если сбросить бомбу на этот город, они погибнут.

— Будем бомбить, — безапелляционно заявил Гровс.

Одержимый своей смертоносной идеей атомщик обрекал на атомную смерть сотни американских солдат и офицеров.

Исходной базой для авиационного полка первоначально наметили остров Гуам, к тому времени уже отбитый у японцев американскими десантными войсками. Но Гровс изменил дислокацию полка тяжелых бомбардировщиков. Он предложил разместить их в другом месте — на тропическом островке Тиниан, с буйной растительностью, коралловыми рифами и пологими конусами потухших вулканов. Остров Тиниан расположен на сотню миль ближе к цели, чем остров Гуам. Это очень важно.

Питеру Флемингу Тиниан напоминал Гавайские острова — так же далеко заброшенные в океане, с чудесными деревьями, дурманящими запахами цветов, зарослями бананов и сахарного тростника, с прозрачной синевой теплого моря. Райский уголок, который вскоре должен был сделаться исчадием ада. Но Пит ничего не знал, так же как и другие летчики авиационного полка. Они продолжали тренировки, бросали в океане бомбы странного вида, громоздкие, неуклюжие. Для них пришлось расширять бомбовые люки. Но взрывались они, как обычно, потому что снаряжены были нормальной взрывчаткой.

В авиационном полку Пит сдружился с командиром своего воздушного корабля веселым парнем Клодом Изерли.

За месяцы, проведенные в авиационной группе, они хорошо узнали друг друга. Клод был на несколько лет моложе Пита, но ему повезло — в двадцать пять лет он стал майором, командиром «летающей крепости», хотя не имел даже среднего образования. Это давало Клоду основание подшучивать над своими менее удачливыми товарищами.

— В век повышенных скоростей, — рассуждал он, — не нужно долго протирать штаны за партой... Мы смыкаемся с пещерными людьми, только у нас вместо дубины взрывчатка и скорость. Разве не так? А зачем нужны знания пещерному человеку? Нажать гашетку — это труд обезьяны... Вот ты, — обращался Клод к кому-нибудь из приятелей, — ты закончил колледж и подвешиваешь бомбы, а я ничего не кончал и командую кораблем. И какая тебе разница — подвешиваешь ли «тыкву» или обычную фугаску. Кому же нужны твои знания?.. Давайте лучше выпьем, пещерные люди!

Этому человеку, майору Изерли, выпала доля руководить атомным бомбовым ударом. Экипаж его самолета уже несколько раз летал в разведку к японским берегам. На задание ходили в одиночку, чтобы не привлекать внимания противника. Иногда бросали «тыквы», те самые неуклюжие бомбы, поступившие на вооружение авиационной группы. Перед экипажами ставили обязательное требование — бомбить с определенной высоты, днем и только совершенно определенные, видимые цели. Несколько городов, в том числе Хиросиму и Нагасаки, бомбить запрещалось. Летчики недоумевали, но подчинялись. Они не знали, что генерал Гровс решил не совершать налетов на обреченные города, чтобы не нарушить эффекта атомной бомбардировки. Жители радовались — боги хранят их от несчастий войны. Кругом падают бомбы, горят и рушатся города, а Хиросима стоит нетронутым цветущим оазисом...

В ночь на шестое августа 1945 года бомбардировщик «Б-29» под командованием майора Изерли поднялся с острова Тиниан и взял курс на север к берегам Японии. Экипажу предстояло совершить путь в 2 320 километров до города Хиросима. Перед отлетом экипаж присутствовал на богослужении, молились за успех боевого рейса. Молебствие совершали перед другим самолетом — такой же «летающей крепостью», что стояла рядом на взлетной дорожке. На его борту была выведена надпись: «Энола Гэн» — имя и фамилия матери полковника Тиббетса, которому поручили доставить к цели специальную бомбу. В чрево самолета еще с вечера загрузили «тыкву», на этот раз снабженную атомным зарядом. Вот перед этой бомбой, как перед богом, католический священник и воздевал руки к небесам, моля о ниспослании удачи...

Через несколько часов майор Клод Изерли благополучно достиг берегов Японии. Над Хиросимой было ясное небо. С высоты в десять тысяч метров были отчетливо видны улицы, городские кварталы, парки, блестевшая на солнце водная гладь каналов... Изерли поддерживал связь по радио с самолетом полковника Тиббетса. Командир авиационного полка шел сзади в сотне километров. Майор Изерли передал ему только одно слово: «Действуйте!» Это был сигнал — можно сбрасывать бомбу. Еще добавил: «Видимость отличная». — И повторил: «Действуйте!» Изерли повернул самолет на обратный курс. Свое задание он выполнил.

Полковник Тиббетс, назвавший свою «летающую крепость» именем матери, Энолы Гэй, вел подробную запись в бортовом журнале, по часам и минутам. Он диктовал Парсонсу, отвечавшему за безотказное действие атомной бомбы:

«6 августа 1945 года. 2 часа 45 минут.

("Старт», — записал он, как только самолет лег на курс.) 3 часа 00 минут. Начата окончательная сборка устройства.

(Было решено привести бомбу в готовность только в воздухе, чтобы избежать риска атомного взрыва при взлете.) 6 часов 05 минут. Пройдя остров Иводзима, взяли курс на империю.

7 часов 30 минут. Введены красные стержни взрывателя.

7 часов 41 минута. Стали набирать заданную высоту. Согласно сообщениям майора Изерли, погода в районе цели благоприятная.

8 часов 38 минут. Набрали высоту одиннадцать тысяч метров.

8 часов 47 минут. Проверена исправность электронных взрывателей.

9 часов 04 минуты. Идем прямо на запад.

9 часов 09 минут. Видна цель — Хиросима.

9 часов 15,5 минуты. Бомба сброшена».

Полковник Тиббетс круто развернул самолет и со снижением начал удаляться от цели. Пока бомба падала почти десять тысяч метров, перед тем как взорваться, Самолет «Энола Гэй» успел отлететь в сторону километров на двадцать. Взрывная волна через пятьдесят секунд нагнала бомбардировщик и толкнула его в сторону. Громадная темно-серая туча атомным грибом нависла над городом.

Самолет-наводчик майора Изерли был уже далеко от места взрыва, когда экипаж увидел мощную вспышку света. Пит Флеминг бросился к иллюминатору в хвостовой отсек. Позади них над Хиросимой висел клубящийся огненный шар, который через секунду превратился в пламенеющий столб дыма. Столб поднимался все выше, уперся в небосвод и, расплываясь, приобрел зловещую форму живого, шевелящегося гриба... Прильнув к стеклам, экипаж с ужасом глядел на результаты преступления, соучастниками которого они были.

— Кажется, мы совершили дьявольское дело, ребята! — выдавил из себя потрясенный Клод Изерли.

Самолет уходил все дальше от Хиросимы. Верхушка гриба отделилась от основания, превратилась в бурлящее облако, а столб дыма снова принял грибообразную форму. Бомбардировщик пролетел километров семьсот, а дымовой столб атомного взрыва все еще был виден в небе над японскими островами.

В это время генерал Гровс играл в теннис. Он посадил к телефону, установленному на кортах, дежурного офицера и приказал ему через каждые пятнадцать минут докладывать — нет ли каких известий.

Закончив игру, Гровс отправился с женой и дочерью обедать в армейский клуб. Сюда и передали ему первое сообщение: «Результаты полностью соответствуют расчетам. Полный успех. Видимые последствия больше, чем в Нью-Мексико».

Прервав обед, Гровс поехал готовить отчет для президента Трумэна. В тот день президент Соединенных Штатов сделал заявление по радио, которое транслировали все американские станции.

«Шестнадцать часов назад, — говорил Трумэн, — американский самолет сбросил атомную бомбу над городом Хиросима — важнейшей базой сухопутных войск в Японии. Сброшенная бомба обладает мощью, равной двадцати тысячам тонн тринитротолуола. Нанесенный удар дает нам невиданную в истории мощь...» Но американский президент говорил неправду — в Хиросиме не было двадцатипятитысячного войска, о чем сообщалось по радио. Гарнизон в Хиросиме насчитывал всего лишь два батальона японских солдат...

В продолжение нескольких часов в Токио не знали о постигшей Хиросиму катастрофе. Только к вечеру этого дня в генеральном штабе получили странную телеграмму:

«Город Хиросима в одно мгновение полностью уничтожен одной бомбой...» Это казалось непостижимым. Но дополнительные сведения подтверждали первое сообщение. Город Хиросима разрушен, продолжает гореть, пострадало сто пятьдесят тысяч жителей, половина из них убиты... На город сброшена атомная бомба.

В генеральном штабе вспомнили об ученом Иосио Нисима, занимавшемся много лет проблемами ядерной физики. Его разыскали и глубокой ночью доставили в штаб.

— Что вы можете сказать по этому поводу? — спросил начальник генерального штаба, ознакомив ученого с информацией, поступившей из Хиросимы.

Даже среди низкорослых своих соотечественников Нисима отличался очень маленьким ростом. Он выглядел тщедушным и робким. Ученый всегда был в стороне от войны и политики. Теперь его просили спасти Японию. Лицо ученого стало пепельно-серым, когда он слушал начальника генерального штаба.

— Да, очень возможно, что это правда, — непослушными побелевшими губами произнес он. — Вероятно, это действительно атомная бомба...

— Сможете ли вы сделать нам такую же бомбу, ну хотя бы в течение полугода? Полгода мы смогли бы как-нибудь продержаться.

— Нет, — отрицательно покачал головой Нисима, — для этого не хватит и шести лет. Прежде всего, у нас нет урана...

— Но как же мы можем защитить себя от атомных ударов? Вы можете дать совет?

— Совет? — горько усмехнулся Нисима. — Сбивайте каждый вражеский самолет, который только появится в японском небе. Что я могу вам еще посоветовать...

Заседание дзусинов, всех бывших премьер-министров Японии, созвали в кабинете императора рядом с его библиотекой. Письменный стол убрали, и на месте императорского кресла возвышался трон Хирохито — сто двадцать четвертого императора страны Ямато. С высоты трона император взирал на сидящих перед ним советников с расстроенным лицом, слушал их разноречивые высказывания. Здесь были принц Коноэ, генерал Тодзио, Вакацуки, Окада, Хирото, действующий премьер Судзуки... Все, кто за эти годы стояли у власти. Со времени мукденского инцидента, когда правительство возглавлял генерал Танака, сменилось семнадцать кабинетов. Каждый из них нес свою долю ответственности за политику императорской Японии. Сейчас во дворце собрались все оставшиеся в живых бывшие премьеры, и император хотел выслушать их мнение.

Две недели назад президент Соединенных Штатов Трумэн и премьер-министр Великобритании Черчилль опубликовали в Потсдаме декларацию, они требовали безоговорочной капитуляции Японии. Декларацию подписал еще и Чан Кай-ши, что особенно раздражало военные круги Японии. Ультиматум отклонили, но взрыв атомной бомбы в Хиросиме заставлял еще раз обсудить требования англосаксов.

Лорд хранитель печати маркиз Кидо не был дзусином, но он взял слово первым. Кидо выразил глубочайшее соболезнование императору по поводу смерти принца Линчина, погибшего в Хиросиме, и сказал, что сейчас «не следует заставлять русских пить кипяток», то есть не надо их раздражать. Это позволит благополучно закончить войну на Тихом океане.

Начальник генерального штаба генерал Умедзу, недавний командующий Квантунской армией, поддержал маркиза Кидо. Он считал, что атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, конечно, осложняет войну, но это событие еще не может решить ее исхода. Трумэн шантажирует Японию атомной бомбой. Умедзу доложил императору, что после капитуляции Германии Квантунская армия на границах Советской России перешла к оборонительной тактике. Должно пройти какое-то время, прежде чем империя снова вернется к плану «Кан Току-эн», к стратегическому продвижению на север, в пределы советских территорий на Дальнем Востоке; Если сейчас Квантунской армии не придется вести бои с советскими войсками в Маньчжурии, ее можно будет перебросить на острова Империи, и тогда неизвестно, смогут ли американцы одержать победу, несмотря на то что они обладают атомным оружием. Он добавил, что вооруженные силы Японии располагают сильнейшим бактериологическим оружием, которое не уступает по силе своего действия атомной бомбе. Квантунской армии даны указания готовиться к военным операциям большого масштаба в собственно Японии.

— По достоверным сведениям нашей разведки, — заключил Умедзу, — англо-американское командование намерено осуществить в ноябре высадку своих войск на острове Кюсю и начать решающую битву на равнине Канто{18}. Священный ветер камикадзе поможет нам разгромить врага на земле Ямато так же, как это было во времена монгольского нашествия. Сейчас мы имеем бригаду камикадзе в четыре тысячи человек, готовых умереть за императора. Мы применим наше секретное оружие и уничтожим врага... Хакко Итио! — воскликнул Умедзу и, поклонившись в сторону императора, сел на свое место.

Среди дзусинов пронесся вздох облегчения — не все еще потеряно! Но в этот момент, нарушая все традиции совещаний в присутствии императора, вошел его адъютант и что-то взволнованно зашептал на ухо маркизу Кидо.

— Ваше величество, — обратился к императору лорд хранитель печати, — из Москвы получено сообщение: Советская Россия объявила войну императорской Японии. Русские войска перешли в наступление в Маньчжурии по всей границе на протяжении пяти тысяч километров...

В кабинете императора наступило тягостное молчание.

Вступление в войну Советской России меняло военную ситуацию, о которой только что говорил генерал Умедзу.

Принц Коноэ сказал:

— Теперь мы проиграли войну... Бессмысленно продолжать ее. Подумаем о нашем будущем. Нам следует больше опасаться коммунизма, бунта японской бедноты, нежели капитуляции перед Соединенными Штатами. Лучше капитуляция, чем революция...

Со своего кресла поднялся премьер Судзуки. Обычно он говорил тихо, закрывая глаза, чтобы не расплескать мудрость, заключенную в его словах. На этот раз речь премьера была взволнованна и отрывиста. Он поддержал принца Коноэ:

— Атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, принесла нам тяжелое потрясение. Война с Советской Россией окончательно ставит нас в безвыходное положение...

Дзусинам возразил генерал Умедзу:

— Мы еще можем сопротивляться, — утверждал он. — В японской армии под ружьем сейчас больше семи миллионов человек, из них пять с половиной миллионов в сухопутных войсках. Мы снимем их с других фронтов и укрепим Квантунскую армию. Мы отразим наступление русских. Священный ветер камикадзе, наполненный черной смертью, принесет гибель врагам!

Умедзу все еще надеялся на секретное оружие, на бактериологическую войну.

Заседание дзусинов, начавшееся утром девятого августа, продолжалось весь день и закончилось поздней ночью. Пришли к выводу, что война с Россией создает безнадежную ситуацию. И все же на что-то надеялись. На что? Сын неба, император Японии дал приказ Квантунской армии «вести упорную борьбу в районах, фактически занимаемых японскими войсками, и готовить военные операции, которые будут проведены по плану ставки».

Но чуда не совершилось.

Еще за два месяца до капитуляции фашистской Германии, когда на Западе все еще продолжались напряженные бои, советское командование начало перебрасывать свои войска, на Дальний Восток. Это осуществлялось в соответствии с обязательствами перед союзными державами, входившими в антигитлеровскую коалицию.

11 февраля 1945 года на совещании Большой тройки в Ялте Черчилль, Рузвельт и Сталин подписали соглашение, по которому Советские Вооруженные Силы обязались вступить в войну с Японией через два-три месяца после окончания войны в Европе. Это совпадало с государственными интересами Советского Союза. Три четверти века империалистическая Япония стремилась захватить русские земли на Дальнем Востоке. Это стало основой ее внешней политики. Курильские острова, Сахалин, Приморье, Сибирь, весь дальний Север до моря Лаптевых были предметом вожделений японской военщины. Агрессивные устремления перерастали в вооруженные конфликты, в большие и малые войны.

Была позорная для царской России война в начале двадцатого века. Была японская интервенция в послереволюционные годы. Были непрестанные пограничные стычки после того, как Квантунская армия оккупировала Маньчжурию. Были Хасан и Халхин-Гол, была постоянная угроза удара в спину, когда Советская Россия, истекая кровью, отражала натиск гитлеровских полчищ. Существовал, наконец, план ОЦУ, лежавший наготове в сейфах японского генерального штаба, — план внезапного нападения, большой войны против Советского Союза. Был еще секретный институт № 731 с его филиалами, где выращивали чумных блох, бациллы холеры, сибирской язвы...

Разве не следовало в этих условиях навсегда обеспечить мир на советских дельневосточных границах?! Пятого апреля 1945 года Советское правительство денонсировало пакт о нейтралитете с Японией.

В течение лета 1945 года Советские Вооруженные Силы сосредоточили на Дальнем Востоке двенадцать армий. За эти месяцы с Западного фронта в Забайкалье, Приморье, в Монгольскую Народную Республику перебросили до сорока пяти дивизий. Они присоединились к тем сорока дивизиям, которые всю войну с фашистской Германией стояли на дальневосточных границах, ожидая удара со стороны Квантунской армии. А в те годы на западе — под Москвой и Сталинградом, на Украине и в Белоруссии, под Севастополем — был дорог каждый батальон, каждый солдат...

Поезда шли на восток сплошным потоком, сознательно нарушались правила транспортной безопасности — машинисты вели поезда, видя впереди последние вагоны идущего впереди воинского эшелона.

К началу августа на дальневосточных границах, протянувшихся на несколько тысяч километров, стояла полуторамиллионная советская армия. В живой силе советские войска имели полуторное превосходство над силами Квантунской армии. В боевой технике превосходство было еще значительнее — по артиллерии и танкам в пять раз. Два фронта — Забайкальский и Дальневосточный — имели в своем распоряжении двадцать шесть тысяч орудий, пять с половиной тысяч танков и самоходных орудий, более трех тысяч самолетов...

В ночь на девятое сентября, ровно через три месяца после капитуляции гитлеровской Германии, одновременно с объявлением войны, советские войска перешли в наступление. Гигантская подкова фронта тянулась от Посьетских низин до Гобийской пустыни в центре азиатского материка. Это в полтора раза больше протяженности всего советско-германского фронта, который еще недавно рассекал Россию и своими краями упирался в два моря; на юге — в берега Черного, на Крайнем Севере — в море Баренцево. В полтора раза!

Бои шли на Сунгари и Амуре. Преодолевая распутицу и бездорожье, войска пробивались через хребты Большого Хингана, наступали безводными, горячими песками, скалистыми плоскогорьями Внутренней Монголии. Основания гигантской подковы отстояли одно от другого на расстоянии нескольких тысяч километров, и рука вооруженного солдата сжимала подкову. Замысел советского командования состоял в том, чтобы за три недели окружить, рассечь, заставить сдаться Квантунскую армию.

Неопределенное, половинчатое решение совета дзусинов, с утра и до ночи совещавшихся в первый день войны, никак не повлияло на развитие боевых действий. Американцы сбросили еще одну атомную бомбу — на порт Нагасаки, хотя всем было ясно, что Япония уже побеждена и без этой бомбы. В Нагасаки погибло тридцать пять тысяч жителей, шестьдесят тысяч было ранено, обожжено, ослеплено атомным взрывом. Взрыв уничтожил лагерь военнопленных американских солдат, расположенный в районе Нагасакского порта. Парни из Виржинии и Техаса, из Филадельфии и Сан-Франциско были уничтожены бомбой, изготовленной на их родине, уничтожены бессмысленно и жестоко. И генерал Гровс хорошо знал, что они погибнут — тысячи американских парней.

Прошло шесть суток после того, как советские войска перешли в наступление. Все теснее, неотвратимо сжималась подкова фронта, превращаясь в кольцо, окружавшее Квантунскую армию. Из семнадцати мощных укрепленных районов, возведенных японскими инженерными частями, шестнадцать пало под ударами наступающих войск. Армии Забайкальского фронта, преодолев Большой Хинган, вырвались на оперативный простор Центральной Маньчжурской равнины. Шестая танковая гвардейская армия — тысяча грохочущих машин — шла на Мукден и Синьцзин.

Сопротивление было сломлено. Четырнадцатого августа император Хирохито собрал министров кабинета, членов высшего военного совета и прочитал им рескрипт о прекращении войны. В глазах его величества стояли слезы. Маркиз Кидо записал императорский указ на магнитофонную ленту, вынул катушку с пленкой из аппарата и унес ее в свой кабинет. Чтобы не утруждать его величество, речь императора должны были транслировать по радио в магнитофонной записи.

Все были подавлены наступившим горьким похмельем. Генерал Тодзио угрюмо молчал, хотя надо было что-то сказать. Он не мог мириться с таким оборотом событий — надо звать нацию к священной войне! Победить или всем сгореть... Рескрипт императора только расслабит нацию.

В голове представителя военного клана рождались новые вероломные мысли: императорский рескрипт должен быть уничтожен! Но как это сделать? В свои раздумья Тодзио посвятил адъютанта его величества генерала Хондзио...

Последнее время лорд хранитель печати жил во дворце, потому что его личная резиденция, дом в Акасака, была разрушена американскими бомбами во время последнего налета на Токио. В дворцовых апартаментах маркиза Кидо постоянно звучало радио, он не выключал его, чтобы быть в курсе всех новостей. По радио объявляли и о воздушных тревогах. И вдруг среди ночи радио умолкло. Кидо еще не спал, он только что лег в постель. В спальню вбежал камердинер и срывающимся голосом предупредил: во дворце бунт, охрана вышла из повиновения. Заговорщики-офицеры ищут лорда хранителя печати, чтобы взять у него императорский рескрипт о прекращении войны... Императорская библиотека захвачена заговорщиками.

Кидо торопливо оделся, схватил магнитофонную запись и спрятался в комнате придворного врача. Вскоре в его кабинет ворвались вооруженные мечами офицеры. Из своего укрытия Кидо видел заговорщиков, шаривших в кабинете. Один из офицеров держал в руке самбо — старинный поднос и обнаженный кинжал для харакири.

— Я передам ему самбо, — возбужденно кричал офицер, — пусть он сделает себе харакири, или мы убьем его, как собаку!..

Кидо оцепенел от страха. Камердинер объяснял, что маркиз Кидо-сан, по всей вероятности, уехал к себе в резиденцию.

— Мы найдем его там! — кричали офицеры, покидая кабинет. — Достанем из-под земли...

Когда голоса заговорщиков отдалились, Кидо проскользнул в кабинет и бросился к телефонам. Но все аппараты были отключены, заговорщики изолировали дворец от внешнего мира. Лорд хранитель печати торопливо хватал телефонные трубки, не подававшие никаких признаков жизни, и вдруг в одной из них услышал мягкий гудок. Это был прямой телефон, соединявший его кабинет с министерством военно-морского флота. Кидо предупредил дежурного о событиях во дворце, а сам принялся уничтожать наиболее секретные документы. Заговорщики могли в любую минуту нагрянуть снова.

Они действительно вернулись, не обнаружив Кидо в его разрушенном доме. Кидо успел спуститься в подземное бомбоубежище и захлопнуть за собой тяжелую бронированную дверь. Теперь он чувствовал себя в относительной безопасности.

В течение всей ночи бунтовщики бегали по его кабинету, Кидо слышал над головой топот их ног. Только под утро пришла помощь. Командующий токийским гарнизоном самолично явился во дворец и приказал солдатам императорской гвардии возвратиться в казармы. Солдаты подчинились приказу и строем ушли из дворца. Послушание было для них высшим проявлением воинского долга. Закон Бусидо! Что касается бунтовщиков-офицеров, все они ушли на гору Атаго и там покончили самоубийством, подорвали себя гранатами.

Путч, вспыхнувший во дворце, был подавлен. Порядок восстановлен, но кто был вдохновителем этого заговора, выяснить не удалось. Адъютант императора генерал Хондзио никого не посвятил в эту тайну...

Япония признала себя побежденной. Начальник генерального штаба Умедзу передал шефу военной полиции приказ, подлежащий немедленному выполнению. Он требовал уничтожить все секретные документы империи.

«Документы, которые могут причинить нам ущерб, попав в руки противника, — указывал Сатбо Хамба, — должны быть уничтожены возможно скорее. Бумаги надо сжигать в бомбоубежищах, бросая документы в огонь один за другим. Секретные материалы, нужные для дальнейшего использования, как-то: списки лево настроенных элементов, всех подозрительных лиц, надлежит срочно перевезти в надежные места...» В Токио, в других городах Японии в военных штабах и государственных учреждениях запылали бумажные костры. В небо вместе с прогорклым дымом поднимался пепел, и ветер нес черную пургу, наметая по улицам траурные сугробы. Военная полиция уничтожала все, что могло раскрыть тайны государственной важности.

Генерал Умедзу написал еще один приказ: в штаб Квантунской армии он передал строжайшую шифрограмму — немедленно уничтожить все, что связано с работой семьсот тридцать первого института и его филиалов. Для уничтожения использовать отряды камикадзе...

Императорский рескрипт о капитуляции страны Ямато транслировали по радио. Военные действия на Тихоокеанском театре прекратились. Американский флот — сотни кораблей — двинулся к берегам Японии для оккупации поверженной страны. Но в Маньчжурии военные действия все еще продолжались.

Вопреки императорскому рескрипту Квантунская армия продолжала сопротивляться. Войска медлили складывать оружие, на что-то надеялись, тянули время. Гигантская битва, захватившая территорию Маньчжурии, Сахалин, Курильские острова, рассыпалась на разрозненные очаги войны, самостоятельные и не управляемые из единого центра. Война догорала, как большое пожарище. Отдельные дивизии, полки, мелкие группы японских солдат, потеряв связь со своими штабами, цеплялись за укрепленные рубежи, дрались в горах и глухой тайге. По железным и шоссейным дорогам тянулись воинские эшелоны — командование Квантунской армии пыталось вывести из-под удара остатки своих войск. Война кончалась, но не кончилась. А время шло...

Военная разведка Советской Армии предположительно сообщала, что американцы намерены оккупировать часть китайского побережья до того, как туда придут советские войска. В этих условиях нельзя было медлить. Штаб Забайкальского фронта решил пойти на рискованный шаг — высадить воздушные десанты в глубоком тылу Квантунской армии: в Харбине, Мукдене, Дайрене, Порт-Артуре... Десантники должны были опередить хоть на несколько дней наземные войска, продвигавшиеся к побережью.

Несколько позже, когда американские генералы сели за свои мемуары, они подтвердили тогдашние донесения советской разведки: вашингтонские политики распорядились оккупировать восточное побережье и закрепиться в континентальном Китае.

«Тринадцатого августа, — писал адмирал Шермап, — в один из последних дней войны, я вылетел на самолете в район боевых действий, возвращаясь туда после того, как я посетил Штаты. Ночь провел в Гуаме, где адмирал Нимиц сообщил мне, что он только что получил директиву от президента Трумэна — оккупировать порт Дайрен около бывшей японской базы Порт-Артур, прежде чем туда вступят русские...» Но планам Трумэна не суждено было осуществиться.

Транспортные самолеты в сопровождении истребителей летели на Мукден. Они шли развернутым строем, и под ними, далеко внизу, уплывала назад коричневая земля. Было утро.

Майор Жигалин, заместитель командира десантной группы, прошел в кабину летчиков, встал позади штурмана и через его плечо заглянул в раскрытую путевую карту. Преодолевая звенящий рокот мотора, штурман обернулся к нему и крикнул на ухо:

— Китайская стена... Скоро подходим. — Он указал на хаос горных хребтов, безжизненных и диких. Правее, где обрывались горы, начиналась широкая, до самого горизонта, равнина, покрытая мозаикой полей, паутиной каналов, мутной зеленью озер, исчезавших в серой дымке.

Жигалин посмотрел в ту сторону, куда указывал штурман, но стены не увидел — она слилась с хребтами и отрогами гор. Приглядевшись, Жигалин все же нашел ее, камуфлированную тенями скалистых вершин, ползущую по кромке горных хребтов, нашел и утвердительно закивал штурману.

Сквозь напряжение, неизбежно сопутствующее ожиданию боя, Жигалин подумал: может быть, это последний бой в последней войне, что выпала на его долю...

То, что война подходит к концу, дело ясное. Для него это четвертая война: Хасан, Халхин Гол, Германия, опять с японцами... Но ведь многие захватили еще первую мировую, гражданскую, конфликты на КВЖД, в Испании, в Китае, в Финляндии... Большие и малые войны — все они свалились на одно поколение.

Когда-то он срезался по географии — не мог на карте найти пустыню Гоби, или Шамо, так называли ее в учебниках для средней школы. Напрасно Юрка Ерохин через весь класс громко шептал и подсказывал — не помогло... (Где-то теперь он, Юрка Ерохин, живой ли?) Через десяток лет Жигалин сам очутился в пустыне Гоби, сам пересек ее с танковым гвардейским полком... Теперь гвардейцев посадили на самолеты, они летят в Мукден, чтобы быстрее кончить войну. Войне без пяти минут конец. Как-то непривычно мерить войну минутами, когда считали на годы. Как-то обернется для десантников последний бой?!

Этот бой для гвардейцев закончился благополучно, без потерь, даже весело...

Вскоре открылся город, большой и плоский. В стороне от него аэродром, к которому держали путь десантные самолеты. Истребители вырвались вперед, угрожающе прошли на бреющем полете. Ждали сопротивления, но его не было. На летном поле стояли японские самолеты, иные разбитые — одни остовы, с обгорелыми, словно обугленными, моторами. С земли навстречу десантникам не поднялось ни единой строчки трассирующих пуль, не раздалось ни одного выстрела из зенитных орудий. С аэродрома будто ветром сдувало людей, разбегавшихся в разные стороны.

Транспортные самолеты сделали круг над городом и пошли на посадку. Две сотни гвардейцев-десантников, покинув самолеты, рассыпались по аэродрому.

Неподалеку от того места, где приземлились десантники, стоял большой транспортный самолет с японскими опознавательными знаками. Он, видимо, только что прилетел или вот-вот собирался подняться в воздух. Винты его вращались, образуя прозрачные диски. Из чрева самолета выходили с поднятыми руками люди в военной форме защитного цвета, с оранжевыми аксельбантами. Военные покорно отстегивали мечи, кобуры с пистолетами и бросали все это на землю, к ногам десантников.

Среди них топтался человек в штатском — долговязый китаец в больших роговых очках и темном костюме, свободно висевшем на его тощей фигуре. Из нагрудного кармана его пиджака торчал кончик платка, такого же белого, как отложной воротничок, выпущенный поверх костюма. Жигалин сразу обратил на него внимание. В окружении военных — японских генералов и гвардейцев-десантников — этот человек выглядел очень сиротливо и странно, казался каким-то лишним. К майору подбежал переводчик десантной группы и доложил:

— Товарищ майор, задержали японских генералов. С ними император Пу-и... Собирались лететь в Токио и не успели.

Жигалин подошел к японскому самолету. Человек в штатском с укороченным, будто атрофированным, подбородком представился:

— Бывший император Маньчжоу-го Генри Пу-и. Прошу вас, господин офицер, принять меня под свое покровительство.

Рядом с Пу-и стоял маленький японский генерал в неуклюжей фуражке, похожей на пилотку, с коротким суконным козырьком. Даже в высокой фуражке он был на целую голову ниже плененного императора.

— Генерал Иосиока, министр двора его величества, — назвал себя маленький генерал с аксельбантами.

Из самолета выходили всё новые пассажиры — свита недавнего императора и военные чины японской армии. Среди них был Таракасуки, на этот раз сменивший одеяние епископа синтоистской церкви на генеральский мундир жандармского управления Квантунской армии. Вид у всех был растерянный, но японские генералы храбрились, как-то по-петушиному выпячивали грудь, отдавая честь советскому майору.

Всего несколько дней назад генерал Иосиока, многолетний министр двора его величества, зашел в императорские апартаменты и положил перед Генри Пу-и акт об отречении его от престола.

— Это надо подписать, — деловито сказал он. — Завтра мы с вами уезжаем в Токио.

— Но я не могу так быстро собраться! — взмолился император. — Мне нужно время...

Иосиока был неумолим — советские войска приблизились к Синьцзину.

Однако, позвонив кому-то в штаб, он согласился:

— Хорошо, мы уедем через три дня, но акт о вашем отречении подпишите немедленно.

Пу-и взял колонковую кисть, осторожно обмакнул ее в малахитовый флакон с разведенной тушью и поставил родовой иероглиф Цинской династии на развернутом свитке из желтого шелка. Подпись скрепили личной императорской печатью. Отречение состоялось. Эра Кан Дэ, эпоха царствования маньчжурского императора, завершилась. В сутолоке военных дней этого события никто не заметил.

После отречения Пу-и министр его двора Иосиока неотлучно находился при императорской особе. По его приказу экс-император поездом отбыл в Корею. Его сопровождали японские солдаты — не то охраны, не то конвоя. Но оказалось, что порты Северной Кореи к этому времени были уже блокированы советскими кораблями. Пришлось возвращаться обратно. На маленьких рейсовых самолетиках экс-императора и его свиту переправили в Мукден, погрузили в большой транспортный самолет, способный без посадки долететь в Токио. И тут-то, как снег на голову, перед самым отлетом свалились на аэродром русские десантники с автоматами.

Бывший глава марионеточного государства Маньчжоу-го, придуманного в штабе Квантунской армии, пуще всего боялся, как бы японцы не прикончили его по пути в Токио. Могут отравить, застрелить, мало ли что придумают... Поэтому первое, что сделал Пу-и, увидев советского офицера, — обратился к нему с просьбой о покровительстве. Вместо Токио экс-император отправился в Хабаровск на транспортном самолете, что доставил в Мукден гвардейцев-десантников. В плену он не хотел иметь ничего общего с японцами — ни с министром двора генералом Йосиока, ни с жандармом-епископом Таракасуки, отказался даже лететь с ними в одном самолете. Он их боялся. Пу-и вспомнил о смерти жены — маленькой Суань Тэ.

Пленных японских генералов — советников императора — везли другим самолетом. Машины одна за другой поднялись с мукденского аэродрома, взяв курс на Хабаровск{19}.

...Прошло еще две недели — ни войны, ни мира. Войска Квантунской армии нехотя и лениво складывали оружие, но то здесь, то там вспыхивали короткие схватки с отдельными японскими частями, во главе которых оставались фанатики офицеры.

В Мукдене было спокойнее. Двести десантников заняли большой промышленный город, который насчитывал два миллиона жителей. Гвардейцы захватили штаб фронта вместе с командующим, генералом Усироку Дзюн, железнодорожную станцию, забитую воинскими эшелонами, мукденский арсенал, служивший базой снабжения Квантунской армии, освободили лагерь военнопленных англичан и американцев... Работы у майора Жигалина был непочатый край, он немного пришел в себя, когда в город вступили передовые части танковой армии.

На другой день Жигалин встречал транспортные машины, летевшие в Порт-Артур, тоже с десантом. И первым, кто выпрыгнул на землю из распахнутого люка, был Ерохин.

Юрка будто и не удивился, встретив приятеля, которого не видел всю войну.

— Сайонара! — весело закричал он по-японски. — Здравствуй... Так и знал, что где-нибудь да увижу тебя!.. Помнишь у Киплинга — если моряк хочет встретиться с другом, пусть ждет его в лондонских доках или на пристани в Порт-Саиде. Так и у нас — не Берлин, так Мукден...

— А ты все еще носишься с Киплингом?! Смотри-ка, да ты капитан, Юрка, — разглядывая приятеля, говорил Жигалин.

— К тому же военный переводчик!.. Как зацепило меня под Старой Руссой, хотели списать по чистой, так я из госпиталя да на курсы переводчиков подался. Японский язык и пригодился — помнишь в школе?

— Смотри ты!.. Воевал под Старой Руссой? Фанерный завод знаешь?

— Ну как же! Как раз туда и привезли мое бездыханное тело — в полевой госпиталь.

— Подожди, подожди, когда это было? Я тоже лежал там.

Оказалось, что оба в одно и то же время лежали в госпитале на Фанерном заводе.

Раздалась команда: «По самолетам!» — и приятели распрощались, едва успели обменяться номерами полевых почт.

К тому времени, когда в Токийском заливе встал на якоря американский линкор «Миссури», боевые действия советских войск только-только закончились.

Повторилось то же, что было в Европе. Японцы, так же как и германские войска, тянули время, предпочитая сдаваться американцам.

Ранним утром 2 сентября 1945 года в порту Иокогама царило необычное оживление. От причалов пассажирской пристани к линкору «Миссури», расцвеченному флагами объединенных наций, сновали проворные миноносцы. Они, как паломников, доставляли на борт корабля делегатов союзных стран, журналистов, священнослужителей, представителей американской армии, флота, интендантов и обслуживающий персонал — всех имеющих какое-либо отношение к предстоящей церемонии на палубе «Миссури». Утренний туман розовел в лучах только что всплывшего солнца. Над водой поднимались ажурные переплеты подъемных кранов Иокогамского порта, плавучие доки, торговые корабли, океанские лайнеры, прижавшиеся к пирсам. По непонятным причинам война не коснулась Иокогамского порта, его верфей, на которых десятилетиями строились военные корабли императорской Японии. На стапелях и сейчас виднелись огромные недостроенные корпуса...

Среди циклопического нагромождения техники в центре залива стоял «Миссури». Час назад его контуры едва угадывались в дымке наступающего дня. Сейчас он будто сбросил с себя маскировочные сети, раскрылся громадой своих конструкций, орудийными башнями главных калибров, могучими надстройками, бронированными бортами, трубами, похожими на притихшие, слегка дымящиеся вулканы.

На верхней палубе поставили канцелярский стол под зеленым сукном, принесли два стула — для союзников и японцев. Стулья поставили не рядом, но по обе стороны стола — один против другого, чтобы поверженный противник, упаси бог, даже в мелочах не почувствовал себя равноправным партнером. Генерал Макартур продумал всю церемонию до деталей — он не забыл своего позора, когда ему пришлось бежать от японцев на Филиппинах, бросив на произвол судьбы вверенные ему войска.

Корабельный священник прочитал в микрофон благодарственную молитву, произнес несколько слов о победе, и только после этого японцам дали сигнал подняться на палубу. Первым по трапу поднялся министр иностранных дел Сигемицу. Он шел, опираясь на палку, в черном смокинге и высоком цилиндре, тяжело волоча искусственную ногу. Два чиновника в таких же смокингах и цилиндрах вели его под руки. Сигемицу шел с застывшим лицом, не глядя по сторонам, и в наступившей тишине слышались только глухие удары протеза о бронированную палубу: стук... стук... стук — монотонно и громко.

Следом за Сигемицу бодрой походкой шагал генерал Умедзу, бывший командующий Квантунской армией. Он был без орденов, без самурайского меча — неизменного атрибута японского офицера, и только оранжевые аксельбанты уныло спадали с плеча, указывая на его генеральское звание. Выглядел он военнослужащим, доставленным с гауптвахты.

А дальше шагали остальные члены военной делегации, тоже без орденов, без мечей. Они прошли к отведенному для них месту посередине палубы и выстроились в две шеренги, по пять человек в ряд. Впереди, как на смотру. Умедзу и Сигемицу.

Так стояли они пять долгих минут под суровыми взорами людей, собравшихся на палубе линейного корабля. Минуты позора! Было что-то унизительное в этом бессмысленном ожидании, придуманном Макартуром. Для всех собравшихся на корабле... А дежурный штабной офицер не торопился. Здесь было все рассчитано по секундам. Но вот, взглянув на часы, дежурный офицер положил на стол две папки, раскрыл их и отошел в сторону.

Генерал Макартур жестом, полным пренебрежения и превосходства, дал знак японцам подойти к столу и подписать акт. И снова глухо стучит о палубу искусственная нога Сигемицу, снова, придерживая под руки, помогают ему идти два чиновника-секретаря... Сигемицу присел к столу, неловко вытянул непослушную ногу, достал из кармана вечную ручку, но... она не работала. Сухое перо лишь скользит по бумаге, царапает акт... На лбу барона Сигемицу выступают бисерные капельки пота. Снисходительно глядит на него Макартур. Секретарь в черном торопливо протянул другую ручку, и Сигемицу, не сдержав тяжелого вздоха, подписал оба акта о безоговорочной капитуляции.

Потом его место занял генерал Умедзу, он подмахнул акты, как оперативный приказ в своем штабе, и тоже отошел в сторону.

К столу с зеленым сукном нарочито медленно подошел Макартур, медленно достал из кармана горсть автоматических ручек, выбрал два «паркера» и неторопливо подписал акты сначала одной, затем другой ручкой. Поднявшись из-за стола, он тут же подарил их двум генералам — Персинваллу и Уэнрайту. Десять дней назад советские десантники освободили генералов из японского плена в Мукдене. Теперь эти генералы присутствовали на заключительной церемонии окончания войны, и Макартур театральным жестом одаривал их ручками-сувенирами, которыми только что подписал акт о безоговорочной капитуляции.

Поочередно место у стола занимают советский генерал Деревянко, представители Англии, Канады, Голландии, Китая, Новозеландии... — представители стран, находившихся в состоянии войны с Японией. Делегаты союзных стран спустились в кают-компанию, и на палубе крейсера одинокой кучкой остались японцы. Они некоторое время топтались у стола, не зная, что делать. Штабной офицер передал им папку с подписанным актом и проводил их к борту. Сигемицу и его секретари, одетые в черные костюмы, как факельщики на похоронах, спускались вниз по крутому трапу американского крейсера Над Токийским заливом в безоблачном небе сияло солнце... С борта «Миссури» в ослепительном, уже по-осеннему холодеющем свете с фотографической четкостью вырисовывалась панорама разрушенного, превращенного в руины города Иокогама. Это был совсем не тот город, который двенадцать лет назад раскрылся перед Рихардом Зорге, когда он, только что приплыв в Японию, спускался по трапу океанского лайнера. Много лет Рамзай и его товарищи предостерегали японских правителей от военных авантюр на Востоке. Если бы правители вняли этим предостережениям! Не было бы тогда ни клокочущего адским огнем атомного гриба над Хиросимой, ни руин Токио, ни пепелищ Иокогамы...

Прошел еще один день, и император Хирохито при гробовом молчании зачитал в парламенте акт о безоговорочной капитуляции. Это заняло всего несколько минут. В традиционной коляске, окруженный почетным кавалерийским эскортом, император проследовал в свою резиденцию. Американские зажигательные бомбы не пощадили императорского дворца, уцелел только жилой дом. Его спасли пруды, каналы, заросшие лиловыми ирисами, и высокие каменные стены, окружавшие императорское жилище.

Коляска бесшумно катилась по площади, примыкавшей к дворцовому мосту. Здесь сына неба встретили демонстранты, собранные со всего города. С появлением императорского кортежа они, как по команде, стали на колени, молитвенно сложили руки и стали просить у императора прощения за то, что проиграли войну, что причинили ему такие огорчения... На площади стояли на коленях солдаты и токийские простолюдины, офицеры и несколько генералов. Кто-то из них крикнул:

— Мы опять пойдем по императорскому пути!.. Да простит нас император!.. Хакко Итио! Хакко Итио!

Генералы продолжали исповедовать закон Бусидо. Их ничему не научили руины, окружавшие дворцовую площадь, поверженный город, поверженная страна... Ничему!

Коляска императора в сопровождении конных гвардейцев проследовала через дворцовый мост, исчезла в проеме ворот. Демонстранты начали расходиться. На площади в пыли остались лежать несколько умирающих. Они сделали себе харакири во имя императора, которому причинили такие огорчения...

Восьмая китайская Народно-освободительная армия перешла в наступление лишь через несколько дней после того, как советские войска нанесли первые сокрушающие удары по Квантунской группировке. Это было правильно с военно-стратегической точки зрения. Плохо вооруженная китайская армия, привыкшая к маневренным, полупартизанским действиям, едва ли смогла бы добиться успеха в штурме японских укрепленных районов. Эту задачу советские войска приняли на себя. Только через несколько суток, когда 6-я гвардейская танковая армия оказалась в глубоком тылу японских войск, сложились благоприятные условия для боевых действий китайских революционных войск.

Под угрозой полного окружения японцы начали оттягивать свои войска. Китайские батальоны шли следом, захватывая и разоружая мелкие японские гарнизоны. Ближе к Чахару, наступая вдоль Великой китайской стены, шли в походных колоннах по следам 6-й танковой армии, занимали территорию, где почти не было ни советских, ни японских войск. Движение китайских походных колонн напоминало действия трофейных команд — войска Народно-освободительной армии вооружались брошенным японским оружием либо просто брали его на военных складах, уже захваченных советскими войсками.

В авангарде 8-й китайской армии шел корпус Линь Бяо, человека, умеющего добиваться поставленной цели. Невысокого роста, худощавый, с аскетичным лицом буддийского монаха, он, казалось, был вездесущ и появлялся всюду на трофейном японском автомобильчике, камуфлированном под цвет коричнево-желтых песков пустыни. Его маленькие, слегка запавшие в орбитах глаза — острые, горящие угольки, опущенные уголки его рта указывали на не простой характер. С командующим освободительной армией генералом Чжу Дэ он был сдержан, но оба скрыто недолюбливали друг друга.

Конец войны застал Линь Бяо и его корпус где-то на границах провинции Жэхэ, в сотнях ли от Мукдена. Гоминдановские войска, поддержанные американцами, вели себя вызывающе, и корпус Линь Бяо готовился к боевым операциям на тот случай, если Чан Кай-ши предпримет враждебные действия. Следовало перебросить в угрожаемый район весь корпус с боевой техникой, пополненной за счет Квантунской армии, с разбухшими тылами, запасами продовольствия, боеприпасами. Но неожиданно возникшее обстоятельство заставило Линь Бяо изменить планы: стало известно, что в Мукдене готовится парад Победы советских войск, разгромивших Квантунскую армию.

Командующий войсками Линь Бяо пожелал участвовать в параде победителей. До парада оставалось всего несколько дней. Командующий корпусом мог бы сесть в камуфлированный вездеходик и через несколько часов прибыть в Мукден. Но тогда он останется только свидетелем, зрителем, а Линь Бяо хотел в полной мере разделить с советскими войсками славу победы. Ему нужен в Мукдене весь корпус, а корпус стоит в Жэхэ, на расстоянии многих дневных переходов. Конечно, проще простого было бы погрузить войска в эшелоны и доставить их прямо в Мукден, но японцы угнали паровозы, вагоны, разрушили мосты, полотно железной дороги. Про автомобили и говорить нечего — японцы отступали прежде всего на автомашинах. Но Линь Бяо нашел выход — надо рассчитывать на солдатские ноги. Он приказал... делать носилки — тысячи легких носилок — одни на трех солдат и офицеров пехотного корпуса...

Чан Фэн-лин, так ненавидевший войну, мечтавший когда-то о своем, пусть арендованном, клочке земли, так и остался военным. После того как японские каратели разгромили его партизанский отряд, он с маленькой группой «лесных людей» перебрался через линию фронта, пришел в Сычуань, в Народно-освободительную армию. Теперь, через много лет, жизненный круг Чан Фэн-лина почти замкнулся. Его батальон стоял в глухой чахарской деревне, в стороне от Калганского тракта. Где-то недалеко на склонах гор были маковые плантации скупого Вэя, на которого батрачил он в тот злополучный год. Еще ближе находился город, где Чан нанялся в войска Чжан Цзо-лина... Давно это было, лет пятнадцать назад... И вот Чан снова в этих краях...

Приказ из штаба он получил вчера, а сегодня к вечеру все было готово. Чан сам осмотрел носилки и остался доволен. Конечно, лучше было их делать из брезента и бамбуковых палок, но где его взять, брезент. Батальон Чан Фэн-лина стоял в двух деревушках, глухих и заброшенных, — где здесь достать брезент. У солдат были рубахи, ватные куртки, что остались от зимы. Из них и смастерили носилки — одни на троих, как приказал Линь Бяо. Палки просунули в рукава, полы ватников подвязали к палкам джутовой бечевой, собранной по деревенским фанзам. Чан лег в носилки, приказал пронести его до реки и обратно. Носилки получились крепкие — выдержат. Распорядившись отварить про запас рис, Чан пошел в штаб полка доложить, что его батальон готов к переходу.

Переход был тяжелый, без остановок. И все же они пришли вовремя, почти вовремя — целый корпус под командованием Линь Бяо. Правда, пришлось оставить всю технику, шли налегке, бежали рысцой. Двое бежали, один отдыхал в носилках. Сменялись каждые четыре часа. В носилках ели и спали, не прерывая похода. Бежали днем и ночью — рота за ротой, рота за ротой...

Войска мукденского советского гарнизона уже покидали площадь, проходя мимо дощатых трибун, затянутых красной материей. Уже выстроился сводный духовой оркестр, чтобы завершить парад Победы. В воздухе над трибунами шли строем тяжелые бомбардировщики, проносились истребители, заполняя сотрясающим гулом и небо и землю...

В этот момент на площади появились и пристроились к замыкающей колонне участников парада войска необычного вида. Тысячи усталых, запыленных, разношерстно одетых людей. Не все даже имели винтовки, многие шагали босые... Впереди на трофейной машине ехал командир. Перед трибуной машина остановилась, из нее вышел китаец в защитной форме. Это был Линь Бяо. Сопровождаемый начальником штаба, он поднялся на трибуну.

— Вверенные мне части прибыли для участия в параде Победы, — сказал Линь Бяо. — Китайская Народно-освободительная армия приветствует своих военных союзников...

Линь Бяо торжествующе глядел с трибуны на солдат своего корпуса. Они дружно вскидывали кулаки. «Вансуй!», «Вансуй!!» — кричали китайские солдаты, приветствуя русских боевых друзей и своего командующего, стоявшего в окружении советских военачальников.

В трехнедельных боях советские войска наголову разгромили Квантунскую армию. Только пленными японцы потеряли в Маньчжурии шестьсот тысяч солдат и офицеров. Среди них было сто пятьдесят генералов. Потери убитыми составили восемьдесят тысяч человек. Дорогой ценой расплатился японский народ за авантюризм гумбацу — оголтелой военной клики, которая из поколения в поколение проповедовала лозунг «Хакко Итио!» — весь мир под японской крышей. И может быть, впервые в истории Японии не подтвердилась самурайская пословица: «Как бы дорого ни стоил меч, он всегда окупит себя...» Древние мечи и современное оружие были выбиты из рук самураев. На полях Маньчжурии советские войска захватили громадные военные трофеи. Кроме техники, уничтоженной в боях, взяли почти тысячу самолетов, тысячу двести орудий разных калибров, восемь тысяч минометов и пулеметов, триста тысяч винтовок, тысячи автомобилей, семьсот пятьдесят складов с боеприпасами, вооружением, продовольствием.

Не легко далась советскому народу эта победа — боевые потери в Маньчжурии составили двадцать две тысячи раненых и восемь тысяч убитых.

Но не только восстановлением государственных границ, не только военными трофеями и сотнями тысяч пленных солдат определялось величие победы Советской Армии в августовских боях на Востоке. Ликвидировав постоянно тлеющий очаг войны на Дальнем Востоке, выполнив свой интернациональный долг, Советская Армия создала благоприятные условия для освободительной борьбы народов азиатского континента, и прежде всего для освобождения трудового народа Китая. Создавались не только условия...

Все японское трофейное оружие — оснащение миллионной Квантунской армии — перешло безвозмездно в распоряжение китайской народной армии. Без этого оружия победа китайского народа была бы просто немыслима.

Прибыв в Мукден на парад Победы, Линь Бяо снова просил от имени Мао Цзэ-дуна помочь им оружием. На этот раз Линь Бяо просил передать японское оружие, захваченное в Северной Корее. Он с тревогой говорил, что гоминдановские войска Чан Кай-ши накапливают силы, вот-вот начнут большое наступление на Харбин. Если оно удастся, народная армия будет отрезана от промышленных центров Маньчжурии, от побережья с его портами, через которые идет снабжение из Советской России...

— Если так случится, — говорил Линь Бяо, — мы долго не выдержим. Людей у нас достаточно, но не хватает оружия... Вся надежда на великого нашего друга, на Советский Союз.

Через несколько дней из Кореи пошли эшелоны с оружием. Линь Бяо растроганно благодарил за оказанную помощь.

— Мы никогда, никогда не забудем вашей братской поддержки! Десять тысяч лет жизни нашим советским друзьям! — непрестанно восклицал он и пожимал всем руки.

Потом в Дайрен и Порт-Артур приезжали его заместитель Сяо Цзин-гун, начальник штаба Лю Я-лоу. Оба рассыпались в похвалах «великому другу», выражали любовь и преданность, клялись в вечной дружбе и просили, просили, просили... Просили магистральные паровозы, которых не хватало, просили создать ремонтные военные мастерские, просили оружие, боеприпасы и тревожно спрашивали — верны ли слухи, что американский флот хочет перебросить на север, в тыл Народно-освободительной армии, гоминдановские войска.

Намерения американцев полностью соответствовали доходившим слухам. Корабли Седьмого американского флота постоянно курсировали в Желтом море. В октябре посты береговой обороны доложили о появлении американских кораблей в прибрежных водах близ Порт-Артура и Дайрена. Эскадру запросили по радио — куда и с какой целью направляются корабли. Ответил командующий эскадрой вице-адмирал Сеттл: идут в порт Дайрен для важных переговоров с советским командованием.

Но эскадру никто не приглашал! Вице-адмиралу вежливо передали: в порт не заходить, кораблям остановиться на траверзе острова Дашаньдао вблизи Дайрена. А на батареях береговой обороны сыграли боевую тревогу...

Корабли эскадры встали на внешнем рейде. В морской бинокль было видно, как от флагмана отвалила вскоре моторная шлюпка и пошла к берегу.

На борту ее был адъютант командующего эскадрой капитан-лейтенант Щербаков — американец из русских белоэмигрантов. Он прибыл с личным поручением Сеттла к коменданту Дайрена генерал-лейтенанту Козлову. Сеттл настаивал на том, чтобы его кораблям разрешили войти в порт, — вице-адмиралу надо поговорить с советским командованием... Генерал возразил: он не вправе давать такое разрешение. Что касается переговоров, генерал-лейтенант сам готов прибыть на американский крейсер с визитом вежливости. Он добавил, что будет рад приветствовать американского союзника, заодно они без посредников обсудят все вопросы, которые интересуют вице-адмирала Сеттла.

Все дипломатические каноны были соблюдены. Генерал-лейтенант в сопровождении переводчика, одетый в парадный китель, при всех орденах, едва умещавшихся на груди, прибыл на американский крейсер. Обменялись любезностями, поздравили друг друга с победой. По этому поводу Сеттл достал из секретера бутылку виски, отвинтил пробку и сам разлил по стаканам. После этого вице-адмирал приступил к деловому разговору.

— Мой генерал, — сказал Сеттл, — мы оба люди военные. Приказ для нас превыше всего.

— Я с вами согласен, адмирал...

— Командующий Седьмым флотом приказал моей эскадре провести рекогносцировку в порту Дайрен, чтобы определить действия, которые нам надлежит выполнить, — вице-адмирал Сеттл изъяснялся четко и осторожно, он был предельно корректен.

— О каких действиях вы говорите, адмирал? — спросил Козлов.

— Эти действия не затрагивают интересов наших двух стран... Дело касается третьего союзника — маршала Чан Кай-ши. По его просьбе Седьмой флот Соединенных Штатов должен перевезти из Шанхая в Маньчжурию несколько китайских армий, чтобы навести порядок, прекратить междоусобную войну. Порт Дайрен единственный в Южной Маньчжурии пригодный для этого. Надеюсь, вы согласны, мой генерал?

— Нет, не согласен, — спокойно и решительно возразил комендант Дайренского порта. — Это исключено. Надеюсь, вам известно, адмирал, что по договору Дайрен входит в арендованную зону, которая управляется советско-китайской комиссией. Только она может разрешить военным кораблям заходить в порт. Такого согласия комиссии я не имею.

— Ну, а если без согласия? — нервно произнес Сеттл. — Если я сам прикажу кораблям...

— В таком случае, мы люди военные, я должен буду отдать приказ не допускать корабли в порт...

— Хорошо, я запрошу своего командующего, как быть дальше, — как бы смирившись, бросил Сеттл, — останусь пока на рейде...

— Нет, корабли не будут стоять на рейде... Напомню, что существует международная конвенция по мореплаванию, адмирал. Вы обязаны отвести эскадру на двадцать миль от берега, в нейтральную зону. Ждите там ответа командующего.

— Я повторяю, генерал, у меня есть приказ и я обязан его выполнить, хотя бы силой...

— Я тоже выполняю приказ, — в тон ему ответил генерал-лейтенант. — И мои подчиненные на береговых батареях, адмирал, обязаны выполнять мои приказы. Они хорошо справляются с обязанностями.

Через иллюминатор адмиральской каюты был виден недалекий берег, укрепления, стволы тяжелых орудий, направленные в море. Сеттл невольно взглянул туда и тотчас отвел глаза. Козлов перехватил его взгляд — американец, видимо, понял, что силой здесь ничего не взять.

Генерал-лейтенант вернулся на берег. Вскоре американская эскадра ушла в море. Седьмой флот так и не смог перебросить войска Чан Кай-ши в Маньчжурию. Это также предрешило дальнейшие успехи китайской Народно-освободительной армии.

И вот боевые действия, казалось бы, закончились. Боевые действия... Но скорпион, оказавшийся в безвыходном, огненном кольце, убивает себя собственным ядом... В Маньчжурии вдруг, без видимых причин, вспыхнули эпидемии, обнаружились чумные очаги, случаи заболевания тифом, холерой... Среди животных начались эпизоотии ящура, сибирской язвы... Отряды эпидемиологов в необычайной поспешности погрузились на самолеты и, как десантные войска, вылетали в маньчжурские города.

Начальник особого эпидемиологического отряда капитан Ирина Микулина оказалась в Харбине. Здесь, неподалеку от города, обнаружили случаи тяжелых заболеваний, напоминающих пастеурелла пестис. Врачи-терапевты не могли установить окончательного диагноза, и капитан Микулина с врачами своего отряда ехала на станцию Пинфань, где находились подозрительные больные.

От шоссейной дороги свернули в сторону и остановились перед воротами бывшего военного городка. Теперь городок был разрушен. На месте зданий торчали закопченные стены, следы недавнего пожарища. Часть зданий рухнула, как после бомбежки, и груды кирпича лежали навалом рядом с какими-то изуродованными машинами, котлами, начинавшими покрываться ржавчиной. Только в глубине территории, обнесенной бетонным забором и колючей проволокой, уцелело одноэтажное здание барачного типа. Здесь и лежали больные, вызывавшие подозрение. Ирина повязала марлевую маску и вошла в помещение.

Двух мнений быть не могло — больные заражены пастеурелла пестис. Их было несколько человек, и все они находились в тяжелом состоянии. Военный врач, дежуривший здесь, сказал, что двое сегодня умерли — японский солдат и один русский, из белоэмигрантов. Оба они, так же как и остальные, работали в японском научном институте, расположенном на территории разрушенного военного городка.

— Посмотрите, доктор, что мы нашли у японского солдата, — сказал врач и осторожно взял в руки трость с развинчивающейся ручкой. Внутри лежала стеклянная колба с кишащими в ней блохами.

— Свяжитесь с санитарным управлением фронта, — распорядилась Микулина. — Сообщите, что в районе Пинфань установлены случаи пастеурелла пестис.

— Неужели вы думаете... — Врач-терапевт побледнел и не договорил фразы. Он понимал, что такое пастеурелла пестис. Со студенческой скамьи, он помнил, что Юстинианова пандемия чумы унесла за полвека сто миллионов жителей Европы и Среднего Востока. Но это было тысячелетие назад, а сейчас...

— Я почти уверена в этом, — сказала Ирина. — Вам делали профилактическую прививку?

— Да, конечно... Но у меня были контакты с больными...

У Ирины самой захолонуло сердце. Она замерла, когда увидела больных, услышала их надрывный, мучительный кашель. Сейчас она овладела собой.

— Надеюсь, все будет благополучно, — постаралась она успокоить терапевта.

— Звоните в сануправление... Нужен строжайший карантин.

Ирина отдала распоряжение работникам эпидемиологического отряда и снова пошла в палаты, где лежали больные. Вероятно, здесь у японцев была какая-то канцелярия. У входа лежали груды бумаг, столы, поставленные один на другой.

— Все это надо сжечь, — продолжала отдавать распоряжения Микулина.

В отдельной каморке лежала женщина, доставленная сюда с такими же симптомами, как у других. Ирина заговорила с ней, стала мерить температуру. Женщина смотрела на нее большими, запавшими глазами.

— Ирина?.. Вы не узнаете меня, доктор? — неуверенно спросила она, когда Ирина подошла к ней снова.

Что-то отдаленно знакомое мелькнуло в чертах этой изможденной, стареющей женщины. Но Ирина не могла вспомнить.

— Я Орлик... Оксана... Неужели я так изменилась!

Ирина молчала, пораженная встречей. В ее памяти сохранилось красивое лицо камеи, высеченной из твердого камня, с тонкими, благородными чертами... Сейчас перед ней лежала старая женщина с пергаментным лицом, иссеченным глубокими морщинами.

— Как ты узнала меня, Оксана?! — воскликнула Ирина. Она была в марлевой маске, и только верхняя часть лица оставалась открытой.

— По голосу и глазам... Сначала сомневалась, а когда ты заговорила... Скажи, Ирина, ты думаешь, у меня пастеурелла пестис?

— Не знаю, — солгала Ирина.

— Конечно, этого не может быть. Я столько лет жила здесь среди чумы, у меня абсолютный иммунитет, как говорили японцы.

— Где — здесь?

— Ты ничего не знаешь, Ирина?!. Здесь — в рассаднике чумных бацилл.

Оксана стала рассказывать сбивчиво, возбужденно...

— Я расскажу тебе коротко, чтобы успеть... Начну с конца... Но у меня не чума, уверяю тебя!

Течение болезни Оксаны действительно проходило не как у других. Она не задыхалась от приступов мучительного кашля, у нее не было озноба и мучительной головной боли. И все же это была пастеурелла пестис, как подтвердил посев бацилл в питательной среде. В поле зрения микроскопа вытянулась прозрачная цепочка смертоносных бацилл...

Оксана рассказала, что произошло в исследовательском институте полторы недели назад. Оксану давно перевели из тюрьмы в подвалы, где она кормила мышей и крыс. Она изнемогала от вида этих прожорливых, отвратительных грызунов!.. Это продолжалось долго, Оксана не помнила, сколько месяцев, может быть лет... Недавно она услышала отдаленный гром. Прильнула ухом к бетонному полу подвала. Гул приближался и нарастал изо дня в день. Японцы вели себя беспокойно и нервно. Оксана услышала обрывок фразы, брошенной капралом: «...война... русские наступают...» А потом началось все это... Капрал приказал Оксане раскрыть клетки, выпустить крыс — тех, на которых выращивали блох, и всех остальных. Впервые двери подвала оставили раскрытыми. Оксана уже знала, что делают в институте японские бактериологи, чем занимается научный институт — готовят чуму, холеру, сибирскую язву! Для этого держат в клетках людей и крыс...

— Я жила среди бацилл, вдыхала их в свои легкие вместе с воздухом, была пропитана их ядом, — приподнявшись на койке, говорила Оксана. — Я знала все и молила судьбу — лишь бы не умереть сейчас, если уж не умерла раньше... Я поняла, что совершается еще одно Зло, и ужаснулась, хотя думала, что перестала ужасаться. Японские ученые хотели моими руками выпустить чуму из подвалов. Мне посчастливилось, я украла две канистры с бензином, что стояли у входа, разлила и подожгла... Потом я спряталась, и японцам некогда было меня искать. Может, подумали, что я сгорела вместе с крысами... Я вылезла из ямы, когда японцы, взорвав городок, уехали на машинах... Я очень устала, Ирина, немного отдохну и расскажу остальное.

Борьба с чумной вспышкой, грозившей перерасти в эпидемию, велась упорно и долго, хотя боевые действия в Маньчжурии давно закончились. Ирина все время вела записи в служебном дневнике. Когда все кончилось, записки пришлось сжечь, как все соприкасавшееся с чумной заразой. Значительно позже, уже дома, после войны, напрягая память, она восстановила некоторые записи.

«Как удивительно скрещиваются судьбы поколений! — писала она. — Отец погиб от чумы, спасая людей, и я пошла по его пути... Я еще не знала тогда, как это трудно. В Маньчжурии мы оказались в похожей ситуации — в карантине среди больных. Но здесь не было колбы с активной чумой, случайно разбитой малограмотной санитаркой. Эпидемию, как войну, хотели распространить ученые-микробиологи с докторскими званиями, одетые в военную форму. Об этом мне рассказала Оксана, с которой я встретилась через десять лет... Какая жестокая судьба у моей подруги. Оскорбленная Мстительница, увидевшая мировое Зло в вероломстве близкого ей человека, Оксана не представляла, какую глухую и жестокую тайну раскрыла она, выжив в бактериологическом аду японского научного института. Она умерла от пастеурелла пестис, хотя течение ее болезни проходило так необычно.

Это была последняя смерть в разрушенном военном городке, который мог стать центром мирового бедствия, как атомная бомба.

В жизни я избрала профессию эпидемиолога, человечную и благородную, мечтала избавлять людей от эпидемий, но я столкнулась с войной, такой же ужасной, как самая страшная эпидемия чумы, где бациллы превращались в оружие.

Эпидемиология столетиями изучала способы предупреждения болезней. Здесь я увидела следы научного мракобесия целого коллектива бактериологов, они превратили болезнетворные бациллы в свое оружие. Оказалось, что в разрушенном институте был отдел сельского хозяйства. Ученые изощрялись в поисках методов уничтожения пшеницы, ржи, домашних животных — всего, чем люди живы на земле. Они собирались уничтожить все это методом стойкого заражения почвы, хотели отравить даже землю, чтобы люди не могли выращивать на ней хлеб и поддерживать жизнь. Я горжусь, что принадлежу к армии страны, избавившей планету от черной смерти..."

После капитуляции Японии летчиков, принимавших участие в атомных бомбардировках, отправили в Соединенные Штаты на тех же «летающих крепостях», которые совершали боевые рейсы. Питер Флеминг сидел рядом с майором Изерли, мрачным и замкнутым после налета на Хиросиму. Сидели плотно, притиснувшись плечами один к другому. Полковой священник и сейчас продолжал заботиться о спасении душ авиаторов. Перед отлетом он принес в самолет стопку евангелий в черных переплетах с золотым тисненым крестом на переплете. Клод Изерли перелистывал страницы евангелия. Пит ощутил плечом, как вздрогнул Клод.

— Гляди, что здесь написано! — воскликнул он, протягивая Питу раскрытое евангелие. — Нет, дай я сам прочитаю — евангелие от Луки. Слушай: «Когда же услышите о войнах и смятениях, не ужасайтесь... Люди будут издыхать от страха в ожидании бедствий, грядущих на вселенную...» Разве это не про нас сказано?!.. Это я дал команду: «Видимость хорошая — начинайте!» — Брось ты заниматься богословием! — воскликнул Джо Стиборик, бортрадист с самолета-доставщика «Энола Гэй». — Ну чего ты переживаешь! Не ты, так другой дал бы такую команду... И все равно бомба сделала бы свое дело. Сам же говорил, что мы пещерные люди... На, выпей!

— За это все мы должны быть наказаны, — сказал Клод.

Пит вспомнил этот разговор, получив письмо от товарища, где было сказано, что Клод Изерли пытался покончить самоубийством, вскрыл себе вены. Его успели спасти, и сейчас он лежит в госпитале. Клод сказал, что должен сам покарать себя за совершенное преступление...

«А я разве не виноват в этом преступлении?» — устало подумал Пит.

Несколько дней Пит жил на ранчо у родителей жены, куда приехал повидаться с семьей после войны. Джейн уже не работала в Манхеттенском проекте и тоже была здесь. Но Пит не испытывал радости, на душе была пустота... Вечером в день приезда он посадил на колени сына и спросил, кем он хочет быть. Пит-младший ответил: «Живым!..» Мальчик наслышался по радио об атомной бомбе... Все пропиталось войной...

Ночью Джейн сказала:

— Пит, теперь ты вернулся совсем, и я должна тебе все рассказать... Помнишь, на Гавайях ты дал мне морфий, чтобы спасти от насилия японских солдат... Это все-таки произошло... и это сделал американец, военный... Я решила сказать тебе, Пит, все, чтобы не мучиться...

Питер взял плед и ушел спать в гостиную...

Утром в ранчо никого не было. Детей увезли на соседнюю ферму — праздновали чей-то день рождения. Джейн взяла машину и уехала за покупками в город. Пит остался один во всем доме. Его угнетало, душило одиночество... Летчик-испытатель не в силах был перенести свалившиеся на него испытания. Он прошел в комнату Джейн, порылся в ее вещах: альбом с семейными фотографиями, пачка его писем, сувениры, которые привозил ей Пит из разных стран. Но того, что он искал, — пакетика с морфием — не было...

Питер Флеминг включил радио и, тотчас же о нем забыв, пошел в кухню. Одиночество становилось невыносимым. Не выходил из головы поступок Клода, ночной разговор с Джейн... Питер плотно закрыл дверь в кухню, открыл газовую горелку и сел за стол, положив голову на руки...

Радио передавало новости с борта «Миссури» — японцы подписали акт о безоговорочной капитуляции.

Питер Флеминг этого уже не слышал...

Дальше
Место для рекламы