Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

В тюрьме Сугамо

Германский посол продолжал неистовствовать и возмущаться. Не удовлетворенный разговором с министром иностранных дел Того, он поехал к новому премьеру Тодзио, посетил брата императора, но и там и здесь Отт получил отказ.

В Берлин ушла подробная шифрограмма с настоятельной рекомендацией — оказать дипломатический нажим на Японию, проявить жесткость в требовании освободить Зорге. Риббентроп ответил, что обо всем доложено Гитлеру, решение последует позже.

Оберштурмбаннфюрер Майзингер не выходил из своего кабинета, грозил загнать в концлагерь каждого, кто скажет хоть одно дурное слово о Рихарде... Майзингер трудился над документом из двадцати двух пунктов, по которому следовало, что Рихард Зорге ни в чем не мог быть виновен. Этот документ он передаст в кемпейтай, генералу Накамура. Только ему, своему японскому коллеге, — тот должен понять. Полицейский атташе послал доклады в имперское управление безопасности в Берлин Гиммлеру, в абвер всесильному адмиралу Канарису. Он просил шефа гестапо Мюллера подготовить архивную справку о жизни Зорге в Германии. Свое письмо он начал словами: «Мейн либер партайгеноссе Мюллер!» — мой дорогой партийный товарищ...

Немецкий посол и полицейский атташе были готовы поднять на ноги всю Германию, но ничего не получалось — японцы стояли на своем.

Через пять дней после ареста Зорге послу разрешили с ним встретиться в комнате свиданий тюрьмы Сугамо. Следователь предупредил — арестованному можно задать только три вопроса: как он себя чувствует, считает ли себя виновным, в чем он нуждается. И все — таково категорическое условие встречи.

Эйген Отт стоял в дверях комнаты свиданий, сопровождаемый тремя японскими чиновниками, когда через противоположную дверь ввели Зорге. Всегда элегантный, подтянутый, тщательно выбритый, он сейчас был в арестантской одежде, в грубых больших ботинках, заросший густой щетиной. Рихард держался уверенно, стоял с высоко поднятой головой. Рядом с Зорге тоже находились три полицейских.

Отт подался к Зорге, но следователь жестом остановил посла. Разговаривали издали, через комнату. Посол задал первый вопрос:

— Как вы себя чувствуете, Ики?

— Благодарю вас, я ни на что не жалуюсь, — спокойно ответил Рихард.

— Вы считаете себя виновным?

Японцы заволновались.

— Мне только что запретили отвечать на этот вопрос, — кивнул он на свою охрану. — Не будем говорить об этом...

Отт растерялся, для него важно было получить ответ именно на этот вопрос. Он спросил еще:

— Что я могу для вас сделать, Ики?

— Спасибо, мне ничего не надо... Мы едва ли увидимся с вами, господин посол. Передайте привет вашей семье.

Встреча окончилась. Отт торопливо сказал еще:

— Вот это вам просила передать Хельма.

Один из полицейских подошел к Зорге и отдал сверток. Рихарда увели.

В камере он развернул сверток, там были фрукты и теплое одеяло с инициалами Хельмы «X. О.» и еще запонки — подарок Отта. «Запонки-то, пожалуй, ни к чему», — усмехнулся Зорге, взглянув на свою арестантскую куртку.

В продолжение многих дней Зорге держал себя вызывающе, требовал встречи с германским послом, протестовал против незаконного ареста. После встречи с Оттом Рихарда Зорге снова вызвали на допрос. Допрос вел государственный прокурор Ёсикава. Ой опять спрашивал — признает ли Зорге себя виновным в причастности к подпольной организации. Рихард давал односложные ответы, но по наводящим вопросам прокурора он все больше убеждался, что сидевший перед ним маленький японец уже многое знает. Теперь главное заключалось в том, чтобы заслонить остальных, приняв всю ответственность на себя. Это решение созрело окончательно, когда через несколько недель после ареста следователь на очередном допросе вытащил из письменного стола три германских ярбуха, с помощью которых подпольщики шифровали свои радиограммы.

— Вы и теперь станете отрицать свою связь с Москвой?! — воскликнул прокурор, потрясая книжками. — Это ваш ежегодник?

— Да, мой, но какое отношение имеет к делу старый немецкий справочник? — равнодушно спросил Рихард.

— А вот какое! — Ёсикава раскрыл папку и прочитал последнюю телеграмму Зорге, посланную в Москву: — «Все это означает, что войны в текущем году не будет...» Это вы писали? — торжествующе спросил прокурор. — Вам не к чему отпираться. Ключ шифра в наших руках. Теперь-то вы признаетесь, что были шпионом Москвы?!..

Упираться было бессмысленно, но Зорге сказал:

— Я никогда не был шпионом! Я только боролся против войны... Я коммунист и гражданин Советского Союза... Но я хотел бы отложить допрос, сегодня я слишком утомлен. Позже я сам напишу все, что найду возможным.

— Здесь я решаю, когда вести допрос! — сказал Ёсикава. — Впрочем, одну минуту...

Зорге вывели в коридор, государственный прокурор позвонил премьеру Тодзио и доложил, что Зорге признался в том, что он русский коммунист, и просил перенести допрос.

— Ни в коем случае! — закричал в трубку премьер-министр. — Ведите допрос до полного изнеможения арестованного! Иначе вы ничего не добьетесь...

Генерал Тодзио, бывший начальник военной жандармерии в Квантунской армии, знал, как надо вести допросы...

Допрос продолжался, но через несколько часов в изнеможении оказался не Зорге, а государственный прокурор Ёсикава.

Зорге не били, не пытали во время допросов, иностранцев было приказано не трогать — могли произойти дипломатические осложнения. Исключение составлял только Бранко Вукелич. Его считали французом, поскольку он представлял французское телеграфное агентство. А Франция — поверженная страна, кто с ней станет считаться! Вукелич стойко переносил самые ухищренные пытки. Избитого, окровавленного, его приводили в комнату следователя, и он снова молчал. Разъяренный прокурор как-то спросил: «Он кто — француз или американский индеец, откусивший себе язык?! Заставьте же его говорить!» Но Бранко Вукелича говорить так и не заставили.

Пытали, били бамбуками и художника Иотоку Мияги, и он мечтал поскорее умереть — его больное тело, снедаемое туберкулезом, не выдерживало долгих мучений.

Рихард попросил доставить ему пишущую машинку и пачку бумаги, сказал, что от руки писать он отвык, а привыкать снова к перу не хочет... Тяжба арестованного с тюремной администрацией тянулась долго, но победил Зорге. Прокурор распорядился принести арестованному машинку.

И вот он в одиночной камере наедине с раскрытой машинкой на деревянном столе. С чего начать и зачем? Нужно ли все это? Нужно!

Рихард смутно догадывался, чувствовал, что отношение к нему изменилось. Может, его кто-то оклеветал, как же тогда опровергнуть этот навет? Зорге понимал: ему наверняка не выбраться из японских застенков. Так пусть же люди узнают, как он жил, пусть сохранят о нем добрую память. Он, Рихард Зорге, будет повествовать о прошлом, о том, что давно отжило и не может уже повлиять на дела, связанные с группой Рамзая. Начнет он издалека и будет писать не торопясь. Это позволит ему уйти от текущих допросов. В тюрьме тоже важно выиграть время. И пусть это будет его завещанием, его кредо, в котором он изложит свои убеждения, свои взгляды.

Начал Рихард с официальной справки:

«Я — Рихард Зорге — родился 4 октября 1895 года на Южном Кавказе, в Аджикенде. Отец был инженером немецкой нефтяной компании в Баку. Мать — русская, из бедной семьи железнодорожного рабочего. Семья имеет революционные традиции. Дед и его братья были активными участниками революции 1848 года».

Рихард не помнил раннего детства, об этом рассказывала ему мать, Нина Семеновна, которая все еще жила в Гамбурге, не зная о судьбе сына.

Трехлетним ребенком Зорге очутился в Германии, провел там больше четверти века, до тех пор пока не приехал в Советский Союз. Рихард был самым младшим в семье инженера Альфреда Зорге, среди еще четырех сестер и братьев.

Отец Рихарда когда-то принимал участие в экспедиции Свена Гедина в Центральной Азии, работал в Российской императорской нефтяной компании, а вернувшись в Германию, стал закупщиком оборудования для нефтяных фирм в России.

«...До того времени, как началась война, — писал Зорге, — мои детские годы текли сравнительно спокойно, я жил в обеспеченной семье, принадлежащей к классу буржуазии. Наша семья не испытывала никаких материальных затруднений. Но во мне было нечто такое, что несколько отличало меня от других.

О текущих событиях в Германии я знал много лучше взрослых. В течение длительного времени скрупулезно изучал политическую обстановку. За это в школе меня даже прозвали «премьер-министром».

Я знал, что мой дед посвятил себя рабочему движению. Знал я также, что взгляды моего отца резко отличаются от взглядов деда. Отец был типичным националистом. Брат же мой придерживался ультралевых взглядов».

Детство и юность Рихарда Зорге закончились в школьные каникулы лета четырнадцатого года. Школьники возвращались с экскурсии из Швеции. Они плыли домой с последним немецким пароходом — начиналась война, и корабли, застигнутые ураганом событий, спешили укрыться в своих портах.

Кайзеровская Германия жила в угаре шовинистических настроений, на улицах кричали «хох!», поднимая портреты кайзера, точно так же, как в России носили портрет царя...

Романтика новизны, надоевшее школярство, стремление начать новую жизнь и, конечно, шовинистический угар, принимаемый за патриотизм, решили судьбу подростка. Рихард не вернулся больше в школу. Тайком от всех младший Зорге ушел добровольцем в солдаты.

Это было началом судьбы. И вот финал: он в тюрьме, — быть может, единственный путь отсюда — на эшафот. Зорге не знал, что с ним будет, но был готов к самому худшему. Теперь, когда жизнь была прожита, он мысленно спрашивал себя: так ли нужно было жить? Да, так!

«...Первая мировая война 1914-1918 годов оказала глубочайшее влияние на всю мою дальнейшую судьбу, — писал Зорге. — Если бы даже у меня не было никаких других убеждений, одной ненависти к этой войне было бы достаточно, чтобы я стал коммунистом...» Но это произошло не сразу. Шовинистические настроения постепенно выветривались. Очень помог этому солдат, бывший гамбургский каменщик. Он скрывал от всех свои левые убеждения, но раскрылся перед Рихардом Зорге. Солдата вскоре убили на Западном фронте. Рихард навсегда сохранил в памяти разговоры в траншее с солдатом из Гамбурга. Каменщик был первым, кто заставил Зорге подумать о том, что происходит вокруг. Рихард несколько раз был ранен. Он кочует из госпиталя в госпиталь, потом на фронт и снова в госпиталь — опять ранение, очень тяжелое, на этот раз под Верденом. Его отправляют в Кенигсберг.

За молодым солдатом ухаживала сестра милосердия, дочь врача, приносившая ему книги из дома. Перебитые осколками кости срастались медленно, проходили месяцы... Рихард, не расстававшийся с костылями, зачастил в дом госпитального врача. С тех пор прошло тридцать пять лет, но и сейчас во сне Рихард часто слышит голос сестры, видит склонившуюся над ним фигуру девушки в белой косынке... Для солдата Зорге было громадным счастьем сидеть в уютной квартирке врача и слушать его рассказы. Врач был левым социал-демократом, и дочь разделяла взгляды отца. Здесь Рихард впервые услышал имена Розы Люксембург, Карла Либкнехта, Владимира Ленина... Пройдет еще много лет, и Рихард прочтет слова Ленина, посвященные брату его деда — Фридриху Альберту Зорге. Рихард станет глубоко идейным, стойким, преданным делу коммунистом. Но тогда, в полевом госпитале, он только начинал приобщаться к революционному движению.

«...В это время, а именно летом и осенью 1917 года, — писал Зорге, — я с болью в сердце почувствовал, что эта война бессмысленна, что она сеет повсюду опустошение без всяких на то причин. Обе стороны уже потеряли в этой войне по несколько миллионов человек. И никто не мог предугадать, сколько миллионов людей ждет такая же судьба...» Война для Рихарда Зорге кончилась тем, что он возвратился домой на костылях. Он поступил в Берлинский университет. В это время в России произошла Октябрьская революция.

Мать Рихарда, Нина Семеновна, дочь киевского желез подорожника, радостно приняла весть из России о начавшейся революции. Теперь она была уже пожилой женщиной, но по-прежнему тянулась к России, мечтала взглянуть на родные края. И Рихард навсегда остался благодарен ей за ее чувства к родине, к революции, разделенные с сыном.

В камере-одиночке, изолированной от всего света, в тюрьме Сугамо, Рихард излагал свое кредо, пусть знают тюремщики, что его не сломить!

«...Русская революция, — писал он, — указала мне путь в международное рабочее движение. Я решил поддерживать его не только теоретически и идейно, но и самому стать активной частицей этого движения. С этого времени, принимая решения даже по личным вопросам, я исходил только из этого. И сейчас, став свидетелем второй мировой войны, которая длится вот уже третий год, и особенно имея в виду германо-советскую войну, я все больше укрепляюсь в убеждении, что мое решение, принятое двадцать пять лет назад, было правильным. Об этом я твердо могу сказать, продумав все, что произошло со мной за прошедшие четверть века и особенно за минувший год...» Коммунист Зорге не сожалел о пройденном пути.

Революционные события захлестнули молодого студента. В Киле он вел нелегальную работу среди матросов, проникал тайком в военные казематы, звал к борьбе, к революции. Вскоре в Киле вспыхнуло революционное восстание моряков германского военно-морского флота. Рихард был вместе с моряками.

Потом Берлин, Гамбург, встречи с Тельманом, кипение революции. А в затишье — экзамены, лекции, студенческие сходки, митинги. Но вот Рихард окончил Гамбургский университет. Теперь он мог полностью отдаться партийной работе.

Об этом периоде Зорге написал:

«...В 1918 году я уже состоял в социал-демократической организации Киля. Создал кружок среди матросов. Во время восстания матросов участвовал в демонстрациях...

Из Киля переехал в Гамбург. Здесь в университете работал над диссертацией и получил степень доктора социологических наук. Из Гамбурга перебрался в Аахен. Работал ассистентом. Был членом забастовочного комитета. Уволен. Работал в шахтах Голландии. В 1919 году вступил в Коммунистическую партию Германии. С ноября 1920 года по 1921 год в Золингене был редактором партийной газеты. В 1920 году участвовал в подавлении контрреволюционного Капповского путча...» А еще он участвовал в Гамбургском восстании, в революционных боях красной Саксонии. Потом подпольная работа во Франкфурте, руководство охраной нелегального съезда германской компартии... Конечно, в немецких полицейских архивах должны лежать подробные донесения об активной работе коммунистического функционера Рихарда Зорге. Когда-то он опасался, так же как опасался и Ян Карлович Берзин, что гестаповцы могут наткнуться на эти архивы... Теперь здесь, в тюрьме Сугамо, это уже не имело никакого значения, ведь это касается только биографии Зорге, и Рихард сам продолжал подробно рассказывать о себе. Пусть знают враги, с кем имеют дело! Зорге шел в последний бой, как военный корабль, поднявший на мачте свой боевой флаг.

Прошло много недель после ареста Зорге, а Майзингер все еще обивал пороги кемпейтай, доказывая невиновность своего друга по карточному столу. В один из таких дней, когда Майзингер снова пришел в японскую контрразведку, полковник Осака попросил его проверить некоторые данные, касающиеся доктора Зорге. Эсэсовец охотно согласился, но, прочитав справку, взвился от негодования: выходило, что Зорге был коммунистическим функционером, другом Эрнста Тельмана — вожака германских коммунистов.

— Откуда вы это взяли?

— Арестованный Рихард Зорге сам дал такие показания...

Полицейский атташе просто развел руками:

— Ну, дальше уж ехать некуда!.. Рихард Зорге — приятель Тельмана! — Майзингер громко расхохотался. — Да вы представляете себе, какая это глупость, какая фантастика!.. Впрочем, хорошо. Я берусь это проверить, но не завидую положению вашего следователя, господин полковник, в котором он окажется, получив справку германской тайной полиции...

Майзингер с возмущением рассказал Отту о новой выдумке японских контрразведчиков и все же послал запрос в гестапо.

Наступали рождественские праздники. В немецком посольстве встречали их скучно, как бывает, когда в доме лежит тяжелобольной. В сочельник вся колония немецкого посольства собралась у сияющей огнями нарядной елки, Эйген Отт произнес несколько проникновенных слов о вифлиемской звезде, о рождении Спасителя. Генерал говорил, как проповедник, начал с того, что здесь, у рождественской елки, всем недостает Рихарда Зорге. Но он верит, что мученья Рихарда скоро кончатся, он выйдет из японской тюрьмы.

Через какое-то время полковник Майзингер, не веря глазам своим, прочитал телеграмму из Берлина, в которой начальник гестапо Мюллер сообщал, что все сведения, касающиеся Рихарда Зорге, присланные для проверки из Токио, полностью подтверждены материалами полицейских архивов...

Майзингер стал понимать, как его одурачил Зорге. Теперь он всюду начал кричать, что все, кроме него, проворонили советского разведчика-коммуниста. Он стал добиваться, чтобы кемпейтай передала Зорге в руки гестапо.

История с арестом доктора Зорге и его группы, несомненно, подорвала репутацию Эйгена Отта, но он еще в продолжение двух лет оставался германским послом в Японии.

Берлин все надеялся вовлечь своего восточного союзника в войну с Советской Россией, и это находило благожелательный отклик в военных кругах империи. В марте сорок второго года Риббентроп направил в Токио свои указания, которые теперь, после ареста Зорге, оставались нераскрытой тайной.

«В этом году, — писал Риббентроп послу Отту, — Германия непременно поставит Россию в такое положение, что она перестанет быть решающим фактором в происходящей войне. Вслед за этим мы намерены продвинуться на Ближний Восток, чтобы встретиться с Японией на берегах Индийского океана...» Риббентроп намекал на предстоящее большое наступление германских войск на юге России с выходом к берегам Волги под Сталинградом, с оккупацией Кавказа, которая позволит начать поход в Индию.

«Державы оси, — продолжал Риббентроп, — должны в этом году предпринять дальнейшие смелые наступательные операции, чтобы как можно быстрее закончить войну с наименьшими потерями... Японский флот должен выйти в Индийский океан и установить базы на Мадагаскаре. Я считаю, что поход японской армии против Владивостока, а затем в направлении Байкала имеет первостепенное значение.

Посол Осима согласен с моим мнением и обещает сделать все возможное, чтобы убедить правительство Японии напасть на Владивосток и Восточную Сибирь в этом году. Он сказал: «Сейчас самый удобный момент, чтобы нанести удар по России. Японская армия всегда считала, что такие действия необходимы. Несмотря на то, что мы ведем широкие наступательные действия на юге, я, Осима, высказываюсь за наступление на Россию. Это решит судьбу Японии».

Сообщаю вам все это для того, чтобы вы учли нашу сточку зрения в беседах с влиятельными руководящими деятелями Японии».

Вскоре посол Отт имел возможность проинформировать Берлин о настроениях в Токио:

«Судя по конфиденциальным данным, в Маньчжурии продолжается подготовка к нападению на Россию. Здешние влиятельные круги придерживаются того мнения, что после успешного завершения кампании на юге Япония повернет против России и захватит Владивосток, Приморье и Северный Сахалин.

Вторжение в пределы Советского Союза здесь считают делом решенным. Институт тотальной войны, учрежденный императором еще в сороковом году, разработал план оккупации советских территорий на Дальнем Востоке. По этому плану в сферу сопроцветания Восточной Азии войдут Приморье, Забайкалье и Внешняя Монголия. Сибирская железная дорога будет поставлена под совместный контроль Германии и Японии. Причем линия разграничения между ними будет проходить в Омске. Намечены также меры по предотвращению концентрации в Сибири славян, изгоняемых из европейской части России.

Вступление Японии в войну во многом ставит в зависимость от успеха германских войск на Кавказе и под Сталинградом».

В минувшем году для японской военщины сигналом к наступлению на Россию должно было стать падение Москвы. Москву отстояли. Теперь таким сигналом должен был стать город Сталинград. Последователи Кондо — движения по императорскому пути — ни при каких обстоятельствах не оставляли мысли о присоединении к империи советского Дальнего Востока.

Прокурор и следователи с нетерпением ждали, когда Зорге закончит свои письменные показания. А Зорге не торопился, он работал медленно и писал только о том, что не могло иметь никакого оперативного значения для работы Центра.

Свою исповедь он закончил строками:

«Главная моя цель заключалась в том, чтобы защищать социалистическое государство, чтобы оборонять СССР, отводя от него различного рода антисоветские политические махинации, а также угрозу военного нападения.

Советский Союз не желает политических конфликтов или военных столкновений с другими странами. Нет у него также намерения совершать агрессию против Японии. Поэтому я и моя группа приехали в Японию вовсе не как враги Японии. К нам никак не относится тот смысл, который вкладывается в обычное понятие «шпион». Лица, ставшие шпионами таких стран, как Англия или Соединенные Штаты, выискивают слабые места Японии с точки зрения политики, экономики или военного дела и направляют против них удары. Мы же, собирая информацию в Японии, исходили отнюдь не из таких замыслов... Центр инструктировал нас в том смысле, что мы своей деятельностью должны стремиться отвести возможность войны между Японией и СССР. И я, находясь в Японии и посвятив себя разведывательной деятельности, с начала и до конца твердо придерживался этого указания.

Основным источником информации для меня было германское посольство в Токио. Информация предоставлялась мне добровольно. Для того чтобы получить ее, я не применял никаких действий, которые могли бы быть наказуемы. Я никогда не прибегал к угрозам или насилию...» Это была линия защиты Рихарда Зорге. Он, как артиллерийский разведчик, стремился теперь принять огонь на себя, отвести удар от товарищей. Иначе Зорге и не мог поступить. Боец-интернационалист Рихард Зорге, человек высокого гражданского, партийного долга, исповедовал чувство товарищества, братства людей, объединенных одной благородной, гуманной идеей. Эта идейность придавала уверенность, стойкость и в его последней борьбе, когда все уже было совершено и оставалось до конца сохранить свою честь и достоинство. Мало быть героем при жизни, нужно не запятнать себя мимолетной слабостью перед смертью, нужно уйти из жизни с поднятой головой... Так и хотел поступить Рихард Зорге, подготовленный к честной смерти всей своей героической жизнью.

Следователи, государственный прокурор получили наконец письменные «показания» Рихарда Зорге. Но это было совсем не то, чего они ожидали. Вместо показаний по делу в их руках были воспоминания, размышления, завещание человека, излагавшего историю своей жизни.

И вновь начались долгие, изнуряющие допросы. Теперь следователи располагали основной уликой против организации Рамзая — папкой расшифрованных донесений, которые организация посылала в Центр в продолжение многих лет. Получалось, что лишь за последние три года в эфир ушло 65 420 пятизначных групп. Это 327 тысяч цифр! Следователи по делу группы Рамзая скрупулезно подсчитали все по годам. Получалось, что в 1939 году тайный передатчик Рамзая послал в эфир 23 139 цифровых групп, шифровавших секретные донесения Зорге. В сороковом году радист Клаузен работал еще интенсивнее, передав в Центр 29 179 цифровых групп. В следующий год их было меньше — всего тринадцать тысяч, но следователи установили, что объем информации и ее значимость не уменьшились, скорее наоборот.

— Вы признаете эти цифры? — спросил следователь на допросе.

— У меня не было времени заниматься такими подсчетами, — ответил Зорге. — Но я думаю, что, если никто другой не передавал сообщений из Японии на нашей волне, вероятно, это так. Только полагаю, что это далеко не все.

— Что значит — не все? — спросил следователь.

— Разве вы можете быть уверены в том, что ваши радиоперехватчики так уж идеально работали? Многое могло пройти помимо ваших радистов.

— Нам вполне достаточно и того, чем мы располагаем, чтобы привлечь вас к суду.

— О, тогда вам не нужно так уж много знать! Достаточно нескольких фактов. Когда мы радировали в Центр, начинали маршировать миллионы...

Следователь зло посмотрел на арестованного. Поведение Зорге выводило его из равновесия. Принимая огонь на себя, он отвлекал внимание следователей от своих товарищей.

Когда Рихарду предъявили перечень информации, которые он направил в Центр, Зорге насмешливо воскликнул.

— Я даже не представлял себе, что мы так много сделали...

Здесь были сообщения о том, что генштаб решил модернизировать свою армию по германскому образцу, обзор военной промышленности с перечислением заводов синтетического бензина, алюминиевой промышленности, самолетостроения. Из старых передач следователь напомнил сообщение о торпедном заводе в Нагоя, укрытом под видом предприятия, изготовляющего фарфоровую посуду. Рихард послал это донесение, когда первый раз встретился с Оттом, тогда еще безвестным подполковником и наблюдателем в японском артиллерийском полку.

Вот сведения о численном составе Квантунской армии, номера дивизий, прибывших из Японии и Северного Китая.

А это — последние расшифрованные телеграммы: предупреждение о том, что на советско-германской границе сосредоточено девять армий. Рихард вспомнил — он получил эту информацию от полковника Шолля, переведенного в Токио из Сиама.

Дальше шла информация о национальных запасах бензина с подробными цифрами, выводами: в морском флоте запасы в четыре раза больше, чем в сухопутной армии. Вывод — предстоят действия военно-морского флота, агрессия Японии направляется на юг.

Вот последние в этом, 1941, году донесения — Япония не решается напасть на Советский Союз...

Следователь читает монотонно, взглядывая на Зорге сквозь толстые чечевицы очков. Рихард слушает, но мысли подпольщика далеко... Да, немало сделал он со своими упорными и решительными парнями для защиты родины, для сохранения мира. На лице Зорге улыбка удовлетворения, и следователь непонимающе глядит на этого странного человека, улыбающегося на допросе...

В мае 1942 года в японской печати появилось первое сообщение об аресте группы Зорге.

«Во второй половине октября 1941 года, — говорилось в сообщении министерства юстиции, — токийское полицейское управление арестовало ряд лиц, принадлежащих к международной шпионской организации, возглавляемой доктором Рихардом Зорге. Недавно прокуратура токийского окружного уголовного суда закончила расследование по делу главных участников этой организации. Пять человек, составляющих ее ядро, привлекаются к уголовной ответственности по обвинению в преступлениях, предусмотренных законом об охране военных тайн. Сегодня в токийском уголовном суде начинается процедура предварительного следствия» Далее перечислялись фамилии подсудимых, сообщался их возраст, профессия, домашние адреса: доктор Рихард Зорге, 47 лет, корреспондент газеты «Франкфуртер цайтунг» в Японии; Бранко Вукелич, 38 лет, сотрудник агентства Гавас; Иотоку Мияги, 40 лет, художник; Ходзуми Одзаки, 40 лет, бывший сотрудник правления Южно-Маньчжурской железной дороги; Макс Клаузен, 44 лет, владелец светокопировальной мастерской...

«Осенью 1933 года в нашу страну прибыл Рихард Зорге, получивший задание от Коминтерна создать в Японии разведывательную организацию красных. Здесь он связался и объединил свои усилия с Бранко Вукеличем. В дальнейшем к ним присоединились Одзаки, Мияги и Клаузен. Упомянутые пять человек образовали ядро тайной разведывательной организации. В продолжение многих лет, начиная с момента своего объединения и вплоть до ареста, обвиняемые занимались сбором различной секретной информации, касающейся положения нашей страны, и с помощью технических и других средств связи передавали добытую информацию в свой «Центр».

Предварительное судебное следствие длилось полгода, но ни тайной полиции — токкоко, ни контрразведке не удалось обнаружить ничего нового. По делу Зорге к ответственности привлекли людей девяти национальностей. Дополнительных улик против них не было — Зорге всю ответственность принимал на себя.

За несколько месяцев до своего ареста Рихард отправил Эдит Вукелич вместе с сыном в Австралию, и она была теперь недосягаема для кемпейтай. Правда, за эти месяцы контрразведке удалось напасть на след врача Ясуда. Его арестовали в июне.

— Это та самая сволочь, которая спасла Зорге от смерти, — бросил полицейский агент, доставив в тюрьму пожилого врача. — Он дал ему лекарство, без которого русский вряд ли выжил бы.

Других обвинений против Ясуда найти не могли.

Прошло почти два года после ареста членов группы «Рамзай». 29 сентября 1943 года суд объявил приговор: Рихард Зорге и Ходзуми Одзаки были приговорены к смертной казни, Вукелич, Клаузен и Мияги — к пожизненному заключению. Но Иотоку Мияги, тяжело больной туберкулезом, доживал последние дни. В тяжелом состоянии находился Вукелич. Тюремный режим убивал их без смертного приговора.

Старый Хидетаро Одзаки, отец приговоренного к смерти Ходзуми, все еще продолжал жить на Формозе. Когда-то он работал здесь в газете, писал стихи, но уже много лет как ушел на покой. Дети покинули его дом, и он остался один. Его тревожила судьба Ходзуми, но он надеялся на благополучный исход. Приговор, опубликованный в газетах, поверг Хидетаро в ужас. Надо что-то делать, что-то предпринять, и Хидетаро решил немедленно ехать в Токио. Он должен спасти Ходзуми от смерти! Надо действовать!

Первым же пароходом, на который удалось получить билет, Хидетаро поплыл в Иокогаму. В его кори — большой плетеной корзине — кроме необходимых вещей лежала родословная книга семейства Одзаки, гордость дома. Хидетаро возлагал на нее все надежды. Из родословной книги было видно, что мать Ходзуми происходит из древнего рода могущественных сёгунов Токугава, древних правителей Японии. Правда, это была забытая ветвь далеких предков, но Хидетаро убедит всех, что в жилах Ходзуми течет благородная кровь сёгуна Токугава, гробница которого и сейчас стоит в Нико. Ей поклоняются. Он покажет в Токио родословную книгу и спасет сына...

Пароход ушел из Келлунга, покинул внутреннюю бухту и, протиснувшись сквозь тесную скалистую горловину, вышел в открытое море. Хидетаро часами стоял на палубе, устремив глаза на волны, бегущие навстречу, и думал, думал о свалившейся на него беде. Он все больше укреплялся в мысли, что родословная книга, испещренная старыми иероглифами, должна ему помочь. В Токио, если понадобится, он пойдет во дворец, может быть встретится с лордом хранителем императорской печати маркизом Кидо, и сын его будет прощен...

Но путь в столицу оказался куда более долгим и трудным, чем предполагал Хидетаро. Спокойная, ясная погода сначала благоприятствовала путешествию, но на вторые сутки пути среди безоблачного дня вдруг раздался грохот взрыва, который потряс судно. Удар торпеды, выпущенной из неведомо откуда взявшейся американской подводной лодки, пришелся в носовую часть корабля, ближе к машинному отделению. Пароход, накренившись, начал погружаться в воду. Поднялась паника, все бросились к спасательным шлюпкам. Взрыв застал Хидетаро Одзаки на палубе, его отбросило в сторону... «Родословная книга!» Он бросился вниз по трапу, чтобы ее спасти. Его сбивали с ног бежавшие навстречу обезумевшие люди. Он падал, поднимался, пробился все же к каюте и торопливо выхватил из корзины древнюю книгу, которая была сейчас для него дороже жизни. Задыхаясь, он снова выбежал на палубу. Пароход накренился еще больше. Спасательные шлюпки уже отвалили от борта. Вдалеке, поднявшись на поверхность, уходила к горизонту подводная лодка. Пробежав по вздыбленной палубе, последний пассажир Хидетаро Одзаки бросился в воду. Поплыл и тут же упустил свое сокровище. Попробовал нырнуть — тщетно. В отчаянии он стал погружаться, чтобы утонуть, но чья-то рука втащила его в шлюпку.

Волны долго носили потерпевших кораблекрушение по пустынному морю. Многие умерли от жажды и голода. Хидетаро выжил. Шлюпку прибило к японскому берегу, старик попал в больницу и только через много дней добрался до Токио.

Хидетаро обивал пороги правительственных учреждений, просил, унижался, уверял всех, что род Одзаки происходит от прославленного сёгуна Токугава, но с Хидетаро никто не хотел разговаривать. Единственное, чего смог добиться старый японец, — ему разрешили свидание с сыном в тюрьме Сугамо.

Оба они старались скрыть волнение при последней встречи. Хидетаро торжественно развернул пакет, принесенный с собой, и передал Ходзуми церемониальное кимоно — черное с белыми иероглифами на рукавах и спине. Такие кимоно люди надевают перед смертью. Хидетаро заказал его в мастерской, перед тем как посетить тюрьму Сугамо. Иероглифы на кимоно обозначали знак древнего рода сёгуна Токугава, к отдаленной ветви которого принадлежал осужденный на смерть Ходзуми Одзаки.

Время свидания было ограничено, и Хидетаро торопился сказать сыну самое главное. Он убеждал его, что ради жены и ребенка Ходзуми должен делать все, чтобы прожить хотя бы лишний день. Весть о смерти Ходзуми причинит им жестокую боль. Нужно отдалить этот час. Пусть Ходзуми подаст прошение на высочайшее имя о помиловании или обжалует приговор. Ходзуми пообещал отцу выполнить его просьбу, хотя не верил, что это может изменить приговор суда.

Прощаясь с отцом, Ходзуми просил его заехать к Эйко, взять у нее письма, которые писал ей из тюрьмы. В них сказано все, что хотел он сказать близким.

Время истекло, и тюремщик сказал, что свидание закончено.

Приговоренного к смерти Ходзуми Одзаки увели обратно в камеру. Он растер тушь на каменной дощечке, капнул несколько капель воды, взял кисть и начал писать. Ему хотелось запечатлеть на бумаге последнюю встречу с отцом.

«Наконец мне разрешили встречу с отцом, — писал он. — С торжественным чувством, с каким предстают перед верховным судилищем, стоял я перед отцом. Я надеялся, что смогу держаться спокойно, но при виде отца меня охватило волнение, с которым я не мог справиться. Я попросил у отца прощение за причиненное горе и пожелал ему здоровья и долгих лет жизни.

Зная, что это последняя наша встреча, я пристально глядел на него, не отрывая глаз. Он показался мне еще довольно бодрым, и это успокоило меня. Мне доставило маленькую радость, что ему подошло мое пальто, которое я отдал ему, понравился галстук, который ему подарил. Волосы у отца стали совсем седые, но слышит он еще хорошо. Мне вспомнилось, как на Формозе всегда хвалили его слух и говорили, что хороший слух — признак благополучия и долголетия.

Я провожал глазами согбенную фигуру отца, пока он не скрылся за дверью, сопровождаемый тюремными надзирателями».

Прошло еще полгода, и кассационный верховный суд утвердил приговор, не найдя смягчающих обстоятельств. Все эти месяцы отец Ходзуми Одзаки жил в столице. Он истратил все свои деньги, голодал, ждал. Теперь иссякла последняя надежда. Когда божественная принцесса Коноя Модзакура-химэ пришла с юга, превратив бутоны на деревьях вишни в прекрасные цветы, когда для всех наступил праздник сакура, в эти дни разбитый непомерным горем Хидетаро вернулся в свой одинокий дом на Формозе. Здесь тоже праздновали большой матсури — праздник вишни, но, вместо ветки цветущей сакуры, на калитке своего дворика Хидетаро увидел надпись: «Отец врага народа, изменника родины»...

Он молча вошел в дом, снял с плеча дорожную корзину, поднял крышку, достал пакет, в котором лежали копии писем сына к невестке Эйко, и принялся их перечитывать. Письма успокоили его. Нет, сын не может быть изменником родины! У него было большое сердце, переполненное любовью. Пусть люди прочтут эти письма, и они узнают, каким был Ходзуми! Хидетаро издаст эти письма и назовет их словами Ходзуми, обращенными к Эйко: «Любовь, подобная падающей звезде». А если боги не дадут ему сил осуществить задуманное, пусть это сделает младший сын — Ходзуки... Так решил старый Хидетаро Одзаки.

А в тюрьме Сугамо после утверждения приговора снова потянулись томительные дни. Каждый день для осужденных на казнь мог быть последним. И так продолжалось много месяцев.

Рано утром 7 ноября 1944 года в одиночную камеру Ходзуми Одзаки вошел начальник тюрьмы. Одзаки что-то писал, склонившись над дощатым столом. Он поднял голову. Позади начальника тюрьмы он увидел стражу и все понял.

— Себун?{17}- спросил он.

— Да, — ответил начальник тюрьмы.

— Могу ли я дописать письмо?

— Я подожду...

Ходзуми склонился над последней страницей недоконченного письма. «Я хорошо знаю, — писал Одзаки, — что родные сетуют на меня. Они считают, что я совершил нечто дикое и невероятное, что с моей стороны жестокий эгоизм не только перестать думать о себе, но и пренебречь счастьем жены и ребенка. Возможно, они по-своему правы. Но я слишком отчетливо видел недалекое будущее, я был так поглощен этим, что у меня не оставалось времени заботиться о себе и своей семье. Точнее даже, я не считал это нужным. Я был глубоко убежден, что, посвятив себя служению идее, выдвинутой жизнью нашего поколения, я служу высшим интересам — и своим и своей семьи.

Я хочу повторить снова: «Раскройте шире глаза, вглядитесь в нашу эпоху!» Кто сможет понять веление времени, уже не станет ни завидовать другим, ни вздыхать о несчастье своей семьи. Моя работа позволяла мне увидеть будущее, постичь его, и это было самым близким и дорогим моему сердцу. Пусть меня этим и помянут. Это я и прошу вас передать всем».

Ходзуми Одзаки поднялся из-за стола. Он облачился в черное, церемониальное кимоно с белыми иероглифами.

— Я готов, — сказал Одзаки.

Начальник тюрьмы поклонился и пропустил осужденного вперед. Его увели. Начальник тюрьмы прошел в одиннадцатую камеру на втором этаже. Поклонившись узнику, он деловито спросил: правильно ли он называет имя заключенного — Рихард Зорге?

— Да, я Рихард Зорге. — Он поднялся с табурета, на котором сидел с книгой в руках.

— Сколько вам лет?

— Сорок девять.

Начальник тюрьмы уточнил адрес, по которому Зорге жил в Токио до ареста, и, удостоверившись официально, что перед ним именно он — осужденный на казнь, церемонно поклонился еще раз.

— Мне вменили в обязанность, — произнес он, — передать вам, что вынесенный вам смертный приговор по распоряжению министра юстиции Ивамура сегодня будет приведен в исполнение... От вас ждут, что вы умрете спокойно.

Снова традиционный поклон, на который Зорге ответил кивком головы.

— У вас будут какие-либо распоряжения? — спросил начальник тюрьмы.

— Нет, свою последнюю волю я изложил письменно.

— Вы хотите сделать последнее заявление?

— Нет, я уже все сказал.

— В таком случае прошу следовать за мной.

— Я готов, — спокойно ответил Зорге.

Это была мелкая, подлая месть — казнить коммуниста в день его большого праздника...

Рихард вышел из камеры. В гулких коридорах тюрьмы удалялся топот его тяжелых ботинок. В тюрьме Сугамо наступила тишина...

Рихарда провели через двор в тесный кирпичный сарай. Здесь его ждали прокурор, палач и буддийский священник. Рихард Зорге сам стал под виселицу на люк, сделанный в полу. Он поднял по-ротфронтовски над головой кулак и громко произнес по-русски:

— Да здравствует Советский Союз!.. Да здравствует Красная Армия!..

Палач накинул петлю.

Было десять часов тридцать шесть минут утра по токийскому времени. В Москве — на шесть часов меньше. На предрассветных улицах советской столицы проходили войска Красной Армии, орудия, танки подтягивались к Красной площади для участия в Октябрьском параде.

Близилась победа Вооруженных Сил Советского Союза над германским фашизмом, победа Красной Армии, в рядах которой состоял и коммунист-разведчик Рихард Зорге...

Было 7 ноября 1944 года.

Тело казненного Рихарда Зорге зарыли на кладбище Дзасигатани — кладбище невостребованных трупов, как называли это мрачное, заброшенное место на окраине Токио.

А прах Ходзуми Одзаки передали его жене. Позже, вспоминая этот ужасный день, Эйко написала в своих воспоминаниях:

«В темноте, под проливным дождем, я в одиночестве брела домой, прижимая к груди теплый ящичек с еще не остывшим прахом... Когда я пришла на вокзал Сибуя, поезда не ходили. На линии Токио — Иокогама случилась какая-то авария, и мне пришлось ждать поезда почти два часа. Наконец я втиснулась в битком набитый вагон и доехала до храма Ютондзи. Дом наш был погружен в полный мрак. На ощупь открыла ключом дверь, вошла в комнату и зажгла свет. И вот я снова в нашем доме, куда ты так хотел вернуться. Я вошла в твой кабинет, который ты так любил. Обливаясь слезами, я шептала какие-то слова и поставила урну с прахом на письменный стол... А за окном все лил и лил дождь...»

Через два дня, уже после казни, пришла открытка, написанная рукой Ходзуми. Он писал: «Становится все холоднее... Но я надеюсь собраться с духом и победить холод. Меня согревают чувства. Наша любовь подобна падающей звезде, летящей в вечность...» Любовь подобна звезде, летящей в вечность!

Дальше
Место для рекламы