Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Новый заговор

Неудачи, постигшие японскую армию на озере Хасан, заставили военных призадуматься. Но лишь призадуматься — неудачи не заставили их отказаться от намерений продолжать северное направление «императорского пути». В группу Рамзая из разных источников стекалась информация о новых заговорах и планах военных авантюр против дальневосточных областей Советской России и Монгольской Народной Республики. Раскрыв своевременно замыслы гумбацу вблизи Владивостока — у озера Хасан, группа «Рамзай» продолжала следить за дальнейшим развитием событий. Теперь события назревали в районе Халхин-Гола, или Номонгана, как по-маньчжурски называли эту безлюдную, пустынную степную область Монголии, примыкавшую к советскому Забайкалью. Прошло несколько месяцев после хасанского конфликта, а на другом участке, теперь уже в монгольских степях, вспыхивали пограничные инциденты. Солдатам Квантунской армии продлили срок службы в Маньчжурии... И снова поднялись разговоры о том, что теперь уже не русские, а монголы захватили якобы исконные земли Маньчжоу-го.

В токийских газетах появились карты пограничного района, на которых эта территория изображалась принадлежащей Маньчжоу-го. История повторялась. Рихард Зорге вспомнил рассказы Мияги о прошлогодних тайных экспедициях японских топографов вблизи советской границы. Хасанский конфликт зарождался с этого. Сейчас происходило нечто похожее. Мияги опять передал: к монгольской границе под Номонган выехали топографические группы, а кроме того, метеорологический отдел генштаба предпринял длительное наблюдение за погодой на Камчатке. Не связано ли это с политикой дальнего, даже сверхдальнего прицела — подготовкой десанта в случае расширения военных событий?!

Подполковник фон Петерсдорф передал Рихарду содержание своего разговора с Тодзио. Заместитель военного министра бросил многозначительную фразу: «Мы сделаем доску чистой», то есть начнем все сначала. Японская поговорка в устах генерала позволяла судить о настроениях среди военных. Фриц фон Петерсдорф познакомился с Тодзио в прошлом году на загородной конной прогулке, устроенной по случаю подписания антикоминтерновского пакта. С тех пор Петерсдорф поддерживает с Тодзио, доверительные, тесные отношения.

События в Европе — успехи Гитлера и Муссолини — получили отголосок на другой стороне планеты, они подогревали военный дух японских генералов. Военмин Итагаки послал Гитлеру поздравительную телеграмму по поводу захвата Судетской области в Чехословакии. Он писал:

«Императорская армия выражает искреннее восхищение и поздравляет Германию с успешным проведением судетской операции и молит бога, чтобы успехи возрастали...» Телеграмму напечатали в газетах.

Но очень многое оставалось неизвестным доктору Зорге и его помощникам.

В генеральном штабе опять вернулись к плану ОЦУ — нападения на Советский Союз. План, утвержденный императором три года назад, хранился в сейфах военного министерства. Теперь он требовал пересмотра и дополнений. Этим занялся начальник оперативного отдела генштаба. Консультировал Хондзио. Бывший командующий Квантунской армией отлично знал предстоящий театр военных действий.

На случай войны с Россией основной удар должен обрушиться на Хабаровск, чтобы отрезать Приморье. Для этого намечали использовать двенадцать пехотных дивизий, поддержанных двумя артиллерийскими, одним танковым полком, двумя кавалерийскими бригадами, пятью полками бомбардировочной авиации...

После удара на Хабаровск, с захватом Владивостока, новый вариант плана ОЦУ предусматривал наступление северного фронта силами семи дивизий с приданными им техническими войсками, артиллерией, авиацией и диверсионными группами.

В случае успеха северного фронта в действие должен вступить западный фронт с задачей выхода на Читу, чтобы захватить всю территорию до Байкала.

Начальник генерального штаба принц Канин одобрил план и передал его на утверждение императору. Но время не ждало, и генеральный штаб приступил к предварительной подготовке войск по плану ОЦУ.

Командующий Квантунской армией получил секретную директиву под грифом «Кио ку мицу!» — совершенно секретно, хранить только в сейфе, при опасности сжечь.

«Исходя из условий, сложившихся для империи, — говорилось в директиве, — предстоящую войну против Советской России нам нужно провести в стремительном темпе, добиваясь быстрой развязки... Советский Дальний Восток отстоит далеко от политических и промышленных центров, и мы не сможем решить судьбу противника только оккупацией этих районов. Нам недостаточно разбить его в бою; потребуется вести войну на сокрушение, чтобы нанести моральный удар внутри СССР. Принцип стратегического сокрушения!

Нам необходимо продвижение по крайней мере до Байкала. Япония будет рассматривать оккупированный Дальний Восток как часть владений Японской империи».

Квантунская армия намеревалась взять реванш за неудачи у высоты Чан Ку-фын, под Владивостоком. В район будущего конфликта, в обход хребтов Большого Хингана, тянули спешно железную дорогу, чтобы использовать ее для снабжения войск, действующих на Читинском направлении. Строили рокадные автомобильные дороги, склады, полевые аэродромы, казармы и прочие сооружения, необходимые для большой войны.

Для усиления Квантунской группировки формировали новую — Шестую армию, командование которой поручили генерал-лейтенанту Огисо Риппо, и передали в его распоряжение укомплектованные по штатам военного времени две пехотные дивизии и еще одиннадцать отдельных, тоже усиленных полков артиллерии, мотопехоты, кавалеристов. Войскам генерала Риппо придали еще авиационный корпус в составе двухсот боевых машин.

Это были войска первой линии. Кроме того, к советским границам на Благовещенском направлении подтянули Пятую, резервную армию, предназначенную для наступления, в случае если конфликт на Халхин-Голе станет развиваться успешно. Командование резервной армией возложили на Доихара Кендези, ради этого его вызвали из Китая, прикомандировали к генеральному штабу и послали командовать армией... Опять Доихара Кендези, коммивояжер войны!

Над советским Дальним Востоком снова нависла военная угроза. Да, собственно, за минувшие десятилетия она никогда и не ослабевала.

Через четверть века в военной терминологии империалистов появится термин «эскалация» — наращивание ударов. Но в те годы в японском генеральном штабе такое наращивание ударов называли «инцидентами» — военными действиями без объявления войны. Даже многолетнюю большую войну в Китае, унесшую миллионы человеческих жизней, предшественники будущих эскалации называли лишь инцидентом.

Для свершения военных авантюр искали союзников... Поэтому прибытие в Токио генерала Косихара оказалось как нельзя кстати. Он летел дальним путем и делал это, чтобы миновать Советский Союз, из Берлина до Сингапура и оттуда в Иокогаму.

Генерал Косихара был военным советником при японском посольстве в Германии. Раньше возглавлял военную разведку в генеральном штабе. Теперь он превратился в дипломатического курьера. Уже одно это говорило о степени важности письма, содержащего тайну двух государств. Косихара лично взялся доставить это письмо в Токио. Ради этого стоило совершить нелегкое путешествие в десять тысяч километров... Передавая пакет генералу Косихара, фон Риббентроп на прощание предостерег:

— Мы бы хотели, чтобы содержание письма стало известно лишь самому узкому кругу наших друзей в Японии... О нем не должен знать даже господин Того. Мы предпочитаем иметь дело с военными.

Господин Того — посол императорской Японии в Берлине, человек штатский — не во всем разделял крайние взгляды военных кругов. Об этих его настроениях Риббентропа предупредил военный атташе генерал Осима.

Генерал Косихара сразу же доложил в генеральном штабе о разговоре с фон Риббентропом. Собственно говоря, с этого и началась подготовка к многообещающему военному союзу с Германией. Араки прав — дипломатией в современных условиях должны заниматься военные. Нужно действовать с убежденностью, пониманием ситуации, чего не хватает мягкотелому Того. Вот генерал Осима подходит больше, его и нужно сделать послом в Германии.

Но бывший военный атташе генерал Осима вдруг стал возражать, доказывать, что ему лучше остаться в Токио. Потребовался весь авторитет генерального штаба, напоминание о воинской дисциплине, чтобы убедить, вернее, заставить Осима согласиться с предложением военного клана.

В октябре, вскоре после огорчительных неудач под Чан Ку-фыном, генерал Осима отбыл к новому месту службы. Теперь военный министр Итагаки мог давать указания японскому послу через голову министерства иностранных дел. Что же касается посла Того, его перевели из Берлина в Москву. Там либерализм Того может послужить ширмой добрососедских отношений с Советской Россией...

Почти одновременно заменили посла в Италии: в Рим уехал Сиратори — свой человек в генеральном штабе. Сиратори поплыл в Европу пароходом через Суэцкий канал, а посол Осима полетел самолетом, в связи с большой срочностью начинавшихся переговоров.

Долгое время даже Эйген Отт, полномочный посол третьего рейха в Японии, не знал о предложении Берлина заключить военный союз с Японией. Только через несколько месяцев Риббентроп поставил его об этом в известность и просил информировать Берлин о настроениях в правительственных кругах Токио. Министр требовал держать все это в тайне даже от итальянского посла...

23 марта 1939 года Эйген Отт отправил в Берлин шифрограмму следующего содержания:

«Из хорошо осведомленных источников узнал, что японская конференция пяти министров под председательством премьера сегодня в два часа ночи, после длительного совещания, решила начать дипломатические переговоры с Германией по поводу военного союза против России. Отт».

Рихард Зорге сразу же оказался посвященным в тайну. Конечно, это была победа, успех Рихарда, но какой ценой все давалось! Стремление постоянно быть в курсе событий, раскрывать намерения противника, требовало от Зорге неимоверного напряжения воли, мысли, физических усилий. Тяжелая усталость, слабость после перенесенной болезни проявлялись в изнуряющей бессоннице, головных болях, общем упадке сил. И все же он и его товарищи продолжали стоять на боевом посту.

«Мы стоим на своем боевом посту, — радировал Зорге в Центр накануне годовщины Красной Армии, — и вместе с вами встречаем праздник в боевом настроении...» Шел 1939 год. В японских газетах все чаще упоминался географический пункт Номонган, до сего времени никому не известный район в глухих и пустынных монгольских степях, отстоящий без малого на тысячу километров от границ Советского Союза, от Забайкалья. За последние два месяца здесь произошли десятки столкновений между конными баргутами и монгольскими пограничниками. Баргуты, под командой японских офицеров, обстреливали заставы, переходили границу, устраивали налеты, и по каждому случаю стороны обменивались протестами, нотами. Обстановка непрестанно накалялась, и токийские газеты перекладывали вину на монгольские пограничные части, которые будто бы захватили исконно маньчжурские земли.

В Москве ждали новой и новой информации от Рамзая. Центру было очень важно знать ближайшие намерения вероятных противников, но донесения Зорге вызывали порой безосновательные сомнения. Однако прогнозы, предостережения доктора Зорге всегда подтверждались, и от него ждали новых сведений, анализа событий, подтверждения фактов. Зорге и его люди продолжали самоотверженно работать. Именно в этом — тридцать девятом году, когда германский фашизм вверг человечество во вторую мировую войну, тайный передатчик Рамзая работал наиболее интенсивно. Клаузен послал в эфир свыше двадцати тысяч цифровых групп, шифровавших секретные донесения Зорге, — больше чем вдвое по сравнению с предыдущим годом...

Примерно в это же время в Токио, Вашингтоне, Лондоне начались тайные переговоры между японскими, английскими и американскими дипломатами, не имевшие, казалось бы, никакого отношения к назревавшему конфликту под Номонганом. К министру иностранных дел генералу Арита приезжал посол Соединенных Штатов мистер Грю, дипломат старой американской школы, появлялся английский посланник Крейги, и Арита всячески убеждал их, что японская политика направлена только против Советского Союза. Убеждал и приглядывался — как реагируют на его слова представители Запада. Но дипломатов из Лондона и Вашингтона не нужно было убеждать в том, в чем они были уверены. Карделл Хелл, государственный секретарь Соединенных Штатов, недвусмысленно намекнул японскому послу в Вашингтоне, что Америка не станет вмешиваться в конфликт между Японией и Советской Россией. Шла большая дипломатическая игра.

Об этом Рихарду рассказал Эйген Отт и показал донесение, которое собирался отправить в Берлин.

Империалистический Запад подзуживал японских, германских агрессоров, нарастала враждебность капиталистических стран, окружавших социалистическое государство.

На очередную встречу Ходзуми Одзаки принес небольшую книжку профессора Танака, чтобы показать ее Рихарду. Они встретились в парке Хибия, близ императорского дворца, где обычно толпится много людей, кормящих прирученных голубей. Как всегда, встретились «случайно», бросали из пакетиков рисовые зерна и разговаривали. Птицы были совсем ручные, садились на плечи, тянулись к пакетикам с кормом и даже не вырывались, когда их брали в руки. Потом разведчики отошли в сторону, сели у пруда в углу парка, и Ходзуми протянул Рихарду книжку.

«Создание великого нравственного объединения Азии будет происходить в три этапа, — писал автор. — Сначала объединятся Япония, Китай и Маньчжурия, затем сюда присоединятся Филиппины, Бирма, Индокитай, а в заключение Австралия, Индия и Сибирь...» На цветной обложке книги была изображена географическая карта Азии, расчерченная концентрическими кругами. Здесь же текст, написанный большими иероглифами: «За самой южной окраиной нашего государства есть группа небольших островов. Если принять их за центр и описать радиусом до Байкала большой круг, то он захватит Приморье, Камчатку, Австралию, Индию... Это и будет экономическое, географическое, расовое объединение во главе с великой Японией».

— Мне стыдно за этого автора, — сказал Одзаки, когда Рихард возвратил ему книжку. — Что б ни случилось, я никогда не пожалею о том пути, который избрал для себя. Я ненавижу людей, думающих, как профессор Танака. И я благодарен вам, доктор Зорге, что вы нашли меня в Токио...

— К сожалению, — ответил Зорге, — дело не только в Танака, это интеллигент-стервятник, который забегает вперед и возводит преступления в доблесть, в «нравственное объединение наций». Кстати, не слишком ли много мрачных однофамильцев: Танака — министр, Танака — артиллерист, Танака — профессор... Одни готовят преступления, другой — оправдывает их. Танака-профессор может оправдать любое зло, свершаемое на нашей планете. Но дело не в них — исчезнут преступники, не станет и теоретиков преступлений... Однако мы отвлеклись... Как вы думаете, Одзаки-сан, что, если нам изменить свою тактику?

— В каком отношении?

Зорге пристально смотрел на другой берег пруда, где играли дети. На его покрывшемся весенним загаром лице, от подбородка вверх по скуле, шли синеватые шрамы — следы аварии.

— Вот что я думаю, — сказал Зорге, — нам нужно переходить на более активные формы работы...

— Но разве...

— Нет, нет, — Рихард движением руки остановил Одзаки, — конечно, нас нельзя упрекнуть в пассивности. Я говорю о другом. Все эти годы мы готовились к большим, главным событиям. Эти события приближаются, и теперь нам нужно не только фиксировать или предугадывать их, но пытаться на них воздействовать. Вот в каком смысле я понимаю повышение нашей активности. Нужно сохранить во что бы то ни стало мирные отношения между Японией и Советским Союзом. Смотрите, что сейчас получается...

Рихард рассказал о том, что узнал на днях от Эйгена Отта, — о совещании пяти министров, о том, что японский кабинет согласился начать переговоры с Берлином о военном союзе против Советской России. Посол Отт получил инструкцию от Риббентропа, тот предписывал ему начать подготовку военного договора.

Несомненно, Гитлер намерен вовлечь Японию в войну с Россией, как только Германия начнет военные действия против русских.

— Нужно во что бы то ни стало сорвать или хотя бы оттянуть заключение такого договора, — говорил Зорге.

Оказалось, что Ходзуми Одзаки тоже кое-что знал о последних событиях. Принц Коноэ ушел недавно с поста премьер-министра, и в связи с этим Одзаки — его советник — лишился возможности знакомиться с документами правительственного кабинета. Но продолжались среды «любителей завтраков». А кроме того, Ходзуми получил новое назначение — стал советником в правлении Южно-Маньчжурской железной дороги. Это давало ему возможность пользоваться обширной информацией.

— Среди членов кабинета, — сказал Одзаки, — нет единодушного мнения по поводу нового военного договора. Они не могут договориться по некоторым вопросам.

— По каким именно? — спросил Зорге.

— Как и ожидалось, генеральный штаб поддержал предложение Берлина, но командование военно-морского флота сомневается — не посчитают ли англичане, что военный договор направлен и против них. На сторону Лондона, несомненно, встанут Соединенные Штаты. Японские адмиралы не решаются сейчас идти на конфликт с англо-американцами, хотя бы потому, что запасы нефти на военно-морских базах пока недостаточны для морской войны. Нужно время, чтобы накопить стратегические запасы. В то же самое время Германия рассчитывает, что военный договор укрепит антианглийские позиции вермахта.

— Мне кажется, это и есть наиболее уязвимее место в переговорах, — раздумывая, сказал Рихард. — Если бы только удалось взорвать переговоры! Надо поговорить с Вукеличем.

Условились, что следующую встречу проведут втроем — Зорге, Одзаки и Бранко Вукелич. Для этого, может быть, стоит поехать в Атами, там начинается курортный сезон, и встреча знакомых не вызовет подозрений. Тем более что Рихарду действительно нужно немного отдохнуть.

Одзаки начал осторожно действовать. В кругу людей, близких к правительственному кабинету, он высказывал мнение, что слишком категоричный, ко многому обязывающий Японию договор может раздражить Англию и Соединенные Штаты. Лучше поторговаться, полавировать... Что же касается России, то Одзаки сдержанно, но вполне логично говорил: к сожалению, события под Чан Ку-фыном показали, что Россия не так-то слаба, как предполагали. Не нужно торопиться! Следует накопить силы.

Это были главные доводы, которые приводил Ходзуми Одзаки. К нему прислушивались.

Разговоры о секретном пакте возникали и на средах в кружке «любителей завтраков». После того как начались переговоры, эта тема не была уже столь секретной, как раньше. Одзаки высказывался крайне осторожно. Как-то он напомнил старую японскую пословицу: «Никогда не торопись сказать «да» и не спеши верить тому, что тебе обещают...» Принц Коноэ любил пословицы, сказанные ко времени. Напоминание Одзаки ему понравилось. В Тайном совете, председателем которого был теперь Коноэ, мнения тоже разделились.

Разногласия, возникшие в японском кабинете, вызвали недовольство, настороженность и раздражение Берлина. Риббентроп требовал ясного ответа. В последних числах мая он написал Отту:

«Вчера во время неофициальной и строго конфиденциальной беседы Осима сообщил мне следующее: он получил телеграмму от министра иностранных дел Арита, из которой ясно, что японское правительство решило воздержаться от вступления в войну в случае европейского конфликта. В очень решительных выражениях Осима ответил, что он отказывается передать эту точку зрения правительству Германии. После этого военмин Итагаки просил его не обострять отношений с Арита, чтобы не помешать дальнейшему обсуждению договора. Он подтвердил, что армия полна решимости разрешить этот вопрос как можно быстрее, даже рискуя падением кабинета. Мы здесь не можем понять, что происходит в Токио и почему японское правительство ведет себя так неопределенно и нерешительно».

Между Токио и Берлином пробежала серая кошка, именно этого и добивалась группа Рамзая...

Весной Рихард на неделю поехал отдохнуть в Атами — в курортный городок на берегу океана, в нескольких часах езды от столицы. Исии была в восторге от предстоящего путешествия. В бледно-розовом кимоно тона цветущей вишни, она сидела рядом с Рихардом, который, откинувшись на пружинящую спинку сиденья, уверенно вел машину. Широкий оби, расшитый шелковыми ветками вишни, плотно облегал ее талию. Наряд соответствовал моде сезона — цветению вишни, и только прическа — распущенные на европейский лад волосы — нарушала японский национальный стиль. Рихард улыбнулся:

— Ты как сакура, тебе надо цвести в саду...

Исии взглянула на Ики — наконец-то немного повеселел...

По дороге на полчаса задержались в Камакура, любовались статуей Большого Будды. По винтовой лестнице внутри статуи поднимались на самый верх, к голове Будды, откуда был виден холмистый берег, край океана, храм Хатимана, хранилище трех сокровищ богини Аматэрасу.

Обедали в яхт-клубе на островке Эносима, соединенном с берегом длинным мостом на бетонных сваях. Остров был обрывистый и высокий.

— Во времена сёгуната, — рассказал Рихард, — жители Эносима не выдержали осады врагов, покончили самоубийством — солдаты и женщины... Если вспыхнет война, мир превратится в такой же остров... Война — самоубийство...

Рихарда и сейчас одолевали неотвязные мысли, хотя так хотелось полностью отдаться короткому отдыху.

Дальше ехали берегом. Мелькнул и скрылся за песчаным холмом домик, где жили Клаузены. Потом надвинулись горные хребты Хаконе. За ними поднималась в небо красавица Фудзияма.

В Атами приехали засветло. Сначала увидели город сверху — прозрачный и легкий, он опускался амфитеатром, окруженный со всех сторон горными склонами. Съехали вниз по узкой и крутой дороге.

Наступил уже вечер. Переодевшись в зеленовато-серые кимоно, приготовленные в отведенной им комнате, вышли подышать воздухом. Освещенная многоцветными огнями улица Атами Гинза, нарядная как гейша, спускалась к берегу океана. В магазинчиках торговали сувенирами, крошечными кактусами, рыбными деликатесами. Неторопливо шли, разглядывая витрины. Над головой свисали гирлянды цветных фонариков, гибкие ветви искусственной сакуры. Зорге взглянул на часы: начало девятого, сейчас должен явиться Ходзуми Одзаки. А он уже махал им рукой с противоположной стороны улицы. Рядом шла его жена — Эйко, такая же миловидная, красивая, словно время не имело над ней власти, а впереди — дочка Йоко, которую Рихард видел еще в Китае. Йоко стала совсем взрослой девочкой и носила все такую же челку, закрывавшую лоб до самых бровей. Все трое были одеты в кимоно густо-оранжевого цвета.

— Комбамва4!.. Вы отдыхаете в Атами?! — громко воскликнул Одзаки, переходя улицу. — И живете в «Фудзи»! На вас серо-зеленые кимоно...

— А вы предпочитаете оранжевый цвет, — рассмеялся Зорге. — В каком отеле выдают эти прекрасные одеяния?

Знакомясь, женщины склонились в глубоких поклонах, дотянувшись ладонями до колен. Ходзуми тихо сказал:

— Вукелич ждет нас в ресторане...

После ужина снова гуляли. Бранко Вукелич приехал один. Рихард знал, что у него назревает разрыв с женой. Он вспомнил самую первую встречу с Вукеличем у него на квартире. На домашней вечеринке жена не присутствовала — она уехала куда-то с сыном. Подумал — случайно. Оказалось, что еще тогда начались размолвки в семье Вукелича. Его жена Эда входила в группу «Рамзай», и разрыв их не мог не тревожить Рихарда.

Эйко попрощалась и ушла укладывать дочь. Зорге сказал Исии:

— Митико, ты, вероятно, устала, иди отдыхай, а мы немного походим...

Проводив Ханако до гостиницы, остались втроем.

Снова прошли по Атами Гинза к берегу океана. Вдоль набережной тянулась невысокая бетонная стена, отгораживающая город от океана. За молом в темноте ночи было слышно его могучее дыхание — мощные глухие удары без наката волн и плеска брызг. По ступеням, вырубленным в стене, поднялись на мол и сели на скамью, отлитую из бетона. Плоские маслянистые валы то поднимались, то опускались в отблесках неоновых огней — багровых, синих, оранжево-зеленых.

— Вы знаете, где мы сегодня были? — сказал Одзаки. — В храме богини Каннона, который строит генерал Мацуи. Он сам лепит статую богини милосердия из земли, которую привез из Китая.

Командующий экспедиционными войсками генерал-лейтенант Мацуи Иванэ ушел в отставку. Тот самый Мацуи, про которого Рихарду рассказывала Агнесс Смедли. В Нанкине, на другой день после того, как японские войска заняли город и на улицах не затухала кровавая вакханалия, Мацуи приказал военным священникам весь день и всю ночь читать на площади священные буддийские книги, молиться за души павших японских и китайских солдат, чтоб души эти пребывали в покое и мире. Генерал сам, как буддийский священник, возглавил торжественное богослужение в Нанкине. Императору Хирохито Мацуи послал верноподданническое донесение: «Знамя восходящего солнца развевается над Нанкином. На берегу Янцзы воссиял императорский путь... Хакто Итио!» Теперь на склоне лет — ему давно перевалило за шестой десяток, он поселился в Атами, сделался настоятелем собственного храма, который построил на свои капиталы. Ханжествующий генерал увлекся ваяньем. Из пропитанной кровью земли, привезенной с берегов Янцзы, он решил своими руками воссоздать статую богини милосердия, хранительницы покоя человечества...

Об этом и рассказывал Рихарду Ходзуми Одзаки... Разговор перешел на события в Китае.

Воина в Китае затягивалась и не приносила японцам желаемого успеха. На континент перебросили уже полуторамиллионную армию и теперь посылали еще четыреста тысяч. Принц Коноэ, еще будучи премьер-министром, выступал по радио и самоуверенно говорил о Китае как о решенной проблеме.

«После занятия Ханькоу и Кантона, — говорил он, — мы взяли также и сердце Китая — его плодородную Серединную равнину с семью большими городами, которые поддерживают жизнь всего континентального Китая. Вспомним древнюю китайскую пословицу: «Кто владеет Серединной равниной, владеет Небесной империей...» — На самом деле все обстоит иначе, — сказал Одзаки. — Экспедиционная армия столкнулась с невиданным сопротивлением, и многие военные считают, что это в значительной степени объясняется действиями советских добровольцев. Такое непредвиденное обстоятельство нарушает все стратегические планы, вызывает раздражение в военных кругах.

Одзаки привел цифры: по сведениям Южно-Маньчжурской железнодорожной компании, запасы железной руды в Северном Китае составляют около двухсот миллионов тонн — больше половины разведанных рудных богатств всей страны. Что касается угля, то в одной только Шандуньской провинции разведано полтора миллиарда тонн, всего же в Китае сто сорок миллиардов тонн — хватит на века. Не овладев этими мощными источниками сырья, Япония не сможет создать сферу великого сопроцветания Азии. Нужны стратегические запасы, иначе нельзя осуществить планы завоевания мирового господства.

В прошлом году Тайный совет решил не признавать центрального китайского правительства, создать новое и только с ним вести переговоры. Этим занимался Доихара до того, как он стал командующим Пятой армией на советско-маньчжурской границе. Кое-что ему удалось сделать: он подкупил Ван Цзин-вея из окружения Чан Кай-ши. Ван Цзин-вей бежал из Чунцина и теперь был на пути в Токио. На Формозу его доставили японским военным самолетом. Несомненно, продажного Вана хотят сделать главой китайского марионеточного правительства, как Пу-и в Маньчжурии.

И еще Одзаки рассказал о последней встрече с художником Мияги. Теперь они могут чаще встречаться — Мияги дает уроки рисования его дочери и два раза в неделю приезжает к нему домой. Ходзуми Одзаки отличался феноменальной памятью, он дословно запомнил и пересказал Рихарду донесение начальника штаба экспедиционных войск, которое прочитал ему Мияги.

«Мы уверены, — говорилось в донесении, — что воздушные бомбардировки континентального Китая должны возрастать. Дальнейшие наступательные операции создадут атмосферу морального ужаса в армии наших врагов и среди гражданского населения. Ужас, который мы вызовем бомбардировками, будет действеннее ущерба, нанесенного врагу уничтожением людей и вооружения. Мы подождем момента, когда китайцы впадут в прострацию ужаса и террора и, как безумные, бросятся создавать другое, нужное нам правительство».

Это было написано еще в то время, когда теперешний настоятель храма богини милосердия в Атами командовал экспедиционной армией. Но японским генералам так и не удалось вселить в души китайцев мистический ужас, им помешали в этом и русские летчики-добровольцы.

— Узнаю тактику фашизма в Германии, — сказал Зорге. Он отбросил докуренную сигарету. Огненная горошина упала, не долетев до воды; несколько мгновений теплилась у подножия мола и погасла в наплывшей волне.

Касаясь назревавших событий у Халхин-Гола, на монгольской границе, Зорге сказал:

— Там надо быть кому-то из нас троих. Я думаю, лучше всего поехать тебе, Бранко. Тебя уже знают в Квантунской армии.

Требовалось непрестанно следить за переговорами о военном союзе между Токио и Берлином. Зорге предупредил: если будет что-нибудь важное — передавать немедленно, не ожидая условленных встреч. Они еще дважды встречались в Атами — трое разведчиков, которым так много надо было сказать друг другу.

Оставшись наедине с Вукеличем, Рихард спросил:

— Как твои дела с Эдой?..

— Все кончено, Рихард... Мы разные люди. Здесь нет ни правых, ни виноватых. Просто — разные. — Он помолчал и грустно добавил: — Жаль только сына...

Эда занимала определенное место в группе Рамзая, выполняла обязанности курьера, связной. Как будет дальше?.. И потом, Бранко... Он так тяжело переживает разрыв...

Из Атами первым уехал Бранко. Рихард тоже не дожил обещанную Ханако неделю.

— Митико, прости меня, — сказал он, — но нам придется раньше вернуться в Токио.

— Когда? — спросила Исии.

— Сегодня... Позавтракаем и поедем.

— Значит, сейчас?

— Да... Извини меня...

Ханако безропотно принялась собирать вещи. Через час они были в пути.

Ехали старой дорогой. Погрустневшая Ханако сидела молча.

— Ты о чем думаешь? — спросил Рихард.

— Не знаю, Ики... Ты бываешь таким странным. Мне почему-то кажется, что я могу тебя потерять.

— Это не исключено, — усмехнулся Рихард.

— Мне бы хотелось... — Исии запнулась. — Мне бы хотелось, чтобы у нас был ребенок...

Рихард резко повернулся к ней, сдвинув брови.

— Не говори об этом! Я не имею на это право, Митико. Я не принадлежу себе... Вот когда мы уедем на мою родину... Ты поедешь со мной, Митико?

— Да... Но я не верю в такое счастье...

Борьба за подписание военного пакта все разгоралась. Военный министр Итагаки столкнулся с упорным сопротивлением некоторых членов кабинета. Он даже пригрозил отставкой, если кабинет не примет германские предложения. О разногласиях в правительственном кабинете Зорге узнал из телеграммы, которую Эйген Отт отправил в Берлин.

«Представитель военного министерства, — писал Отт, — просил срочно принять его по поручению Итагаки. Он сообщил, что армия возобновила борьбу за военный союз с Германией... Поскольку генерал Итагаки до сего времени не мог прорвать единого фронта других министров, он решил в качестве последней меры рискнуть своей отставкой с поста военного министра, за которой последует отставка всего кабинета. Итагаки поддерживают молодые офицеры, они требуют безоговорочного военного союза с Германией.

Что касается упорного сопротивления военному союзу, то ходят слухи о террористических планах военных в отношении противников договора.

Существо разногласий при подготовке военного пакта заключается в следующем: некоторые гражданские члены кабинета считают, что Япония не может оказать практической помощи союзнику в случае, если Англия или Франция нападет на Германию. В договоре они хотели бы отразить, что военный пакт направлен не против Запада, но против Советской России. В противовес этому военные круги придерживаются немецкой точки зрения и полагают, что, кроме антирусской направленности, цель военного союза заключается в том, чтобы запугать Соединенные Штаты, помешать им активизировать свою политику в Европе и на Дальнем Востоке».

Разговор происходил в кабинете посла, шифровальщик только что принес телеграмму, чтобы Отт подписал ее, перед тем, как запустить в шифровальную машину.

— Что ты скажешь на это, Ики? — спросил Отт, когда Зорге прочитал шифровку.

— Мне кажется, что японцы темнят, затягивают подписание договора... У них разбегаются глаза — на юг и на север... В Берлине должны знать об этом. К тому же я не удивлюсь, если в одно прекрасное утро узнаю, что экстремисты-военные убили кого-то из неугодных им руководителей правительства... В Японии это в порядке вещей — устранять неугодных...

Рихард начал перечислять: премьер Хамагучи, премьер Инукаи, министр Такахаси, тот же генералиссимус Чжан-Цзо-лин и многие еще...

— У меня не хватит на руках пальцев, чтобы перечислить всех убиты и раненых сановных особ, которые стали неугодны военному клану... У военных для свершения террористических актов есть свои люди, вспомните того же Хасимота из общества «Сакура-кай» — истребителя премьеров...

— Ты прав, — сказал Отт, — но покушения не всегда удаются. Сейчас меня интересует то, что ты говорил вначале, — японцы явно затягивают переговоры.

Он взял текст донесения и от руки дописал: «Создается впечатление, что Япония затягивает подписание договора».

Про себя Рихард подумал: «Молодец Одзаки — его работа дает уже результаты. Кажется, мы нащупали уязвимое место в переговорах...» Но Итагаки не складывал оружия. В мае он отправил послу Осима инструкцию, подписанную начальником генерального штаба. Военный министр переписывался с послом, минуя министерство иностранных дел. Для переписки с Осима он имел собственный шифр, не доступный никому другому.

«Армия твердо решила, — говорилось в инструкции, — выиграть этот спор, рискуя даже падением кабинета. Мы согласны с проектом договора, разработанным генералом Косихара. Необходимо указать точно круг вопросов, касающихся оказания взаимной военной помощи в соответствии с секретным соглашением, которое будет приложено к основному договору. Мы хотим, чтобы Германия осуществила этот план как можно быстрее».

Но быстрее не получалось. Время шло. Переговоры затягивались. Именно этого добивался доктор Зорге.

В мае того же 1939 года события на Халхин-Голе достигли своей кульминации. В середине месяца группа конников баргутского кавалерийского полка атаковала монгольскую пограничную заставу и, углубившись на двадцать километров, вышла на восточный берег реки Халхин-Гол. Перед кавалерийской атакой японские самолеты обстреляли заставу, сбросили бомбы. Среди монгольских солдат было двадцать убитых и раненых. В тот же самый день японские бомбардировщики совершили налет на город Баин-Тумень, бомбили Тамцан-Булак на территории Монгольской Народной Республики.

Вблизи советского Забайкалья начались военные действия.

Дальше
Место для рекламы