Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Чан Ку-фын — высота Заозерная

Среди политических деятелей, находившихся в поле зрения Рихарда Зорге, был полковник Хироси Осима — военный атташе в Германии, отличавшийся профашистскими взглядами. Зорге хорошо знал этого полковника, который нередко приезжал из Европы в Японию. Рихард встречался с ним в компании посетителей ночных клубов, шутил, доверительно разговаривал. Потомок древнего самурайского рода, человек волевой, прямоугольным лицом своим напоминающий Бенито Муссолини, Осима пользовался большим влиянием в генеральном штабе, при дворе императора и в наиболее экстремистских кругах правительства.

Военный атташе участвовал в подготовке антикоминтерновского пакта, был решительным сторонником японо-германского военного союза и всячески поддерживал прогерманские настроения среди военных. Теперь, когда ключ к шифрованной переписке между Токио и Берлином оказался в руках германской разведки, Зорге мог постоянно следить за работой военного атташе Хироси Осима. В то же время, через нового германского посла Эйгена Отта, доктор Зорге получил неограниченный доступ к немецким государственным тайнам. Советский разведчик оказался в наивыгоднейшем положении — ему одновременно становились известны секреты двух стран, наиболее враждебно настроенных к Советскому Союзу. К тому же секретарем японского премьер-министра принца Коноэ был теперь Ходзуми Одзаки, да и сам Зорге становился с годами все более доверенным человеком и советником Эйгена Отта. Вскоре, после того как Отт стал послом, он предложил Рихарду занять должность пресс-атташе германского посольства в Токио. Рихард сказал, что подумает, и... не согласился. Осторожность взяла верх, как ни заманчиво было предложение. Нельзя рисковать — новое назначение будет связано с новой гестаповской проверкой. Кропотливая, многолетняя подготовительная работа начинала давать богатые плоды.

Когда в Берлине подписали антикоминтерновский пакт, в Сатбо Хамба — японском генеральном штабе — возникла идея обмениваться с немцами разведывательными данными против СССР. В Берлине ухватились за это предложение, и вскоре совместная разведывательная работа переросла в диверсионную.

Военный атташе Осима в качестве частного лица купил в Фалькензее — берлинском пригороде — большое поместье, огородил его высокой стеной, поселил там эмигрантов-белогвардейцев и вместе с ведомством безопасности Гиммлера начал готовить террористические, диверсионные группы для заброски в Советский Союз. Здесь печатали листовки, которые с помощью воздушных шаров переправляли в Советскую Россию. Диверсионное хозяйство Осима с каждым днем обрастало: в Румынии купили моторный катер, чтобы перебрасывать диверсантов и нелегальную литературу в Крым и на другие участки Черноморского побережья.

В Афганистане японские агенты начали подбивать руководителей военных штабов к враждебным действиям против Советского Союза, но диверсантов постоянно сопровождали будто бы фатальные неудачи. По каким-то неведомым для Осима причинам его людей обстреливали на советской границе, а в Кабуле японского резидента, которому удалось войти в доверие к начальнику приграничного гарнизона, вдруг выслали из Афганистана...

Сохранился дневник Гиммлера, в котором рейхсфюрер писал о своих встречах с японским военным атташе Хироси Осима. К тому времени Осима стал уже генералом.

«Сегодня я посетил генерала Осима, — писал Гиммлер. — Он сообщил мне, что вместе с германским абвером они предпринимают большую работу по разложению России через границы Кавказа и Украины. Эта организация может стать эффективной в случае войны с СССР. Осима удалось перебросить через советскую границу на Кавказе десять человек, вооруженных бомбами. Однако многие другие агенты были застрелены советскими пограничниками при переходе русской границы...» Недаром Рихард Зорге уделял внимание фигуре японского военного атташе в Берлине, который руководил диверсионной работой против Советской страны...

В дни новогодних праздников Осима опять появился в Токио. С доктором Зорге они встретились на дипломатическом приеме, устроенном министром иностранных дел господином Арита. Собрались в отеле «Империал», но гостей съехалось так много, что все они не могли уместиться в банкетном зале. Разбрелись по всему этажу, толпились в лоби, сидели в гостиных, куда из холла вели крутые каменные ступени. В канделябрах на кирпичных, необлицованных стенах горели свечи, подсвечники стояли на столах, заставленных изысканными блюдами, и слуги вместе с напитками разносили традиционные омоти — лепешки, которые по всей Японии пекут для новогодних праздников.

В отеле «Империал» собрался цвет высшего токийского общества: дипломаты, министры, представители деловых кругов, генералы и, конечно, целый сонм журналистов. Ненадолго появился даже премьер-министр принц Коноэ. Он провел среди гостей положенное по этикету время и вскоре отбыл с приема, окруженный свитой правительственных чиновников. Атмосфера стала менее официальной, громче зазвучали голоса, оживленнее сделались споры. Среди гостей расхаживали нарядные гейши, изящные, предупредительные, с обаятельными улыбками, напудренные до фарворовой белизны.

Конечно, среди гостей были супруги Отт. Рихард стоял с фрау Хельмой. Мимо них толпами текли гости, раскланиваясь и приветствуя знакомых. Каждому было лестно зафиксировать свое присутствие на таком банкете. Степенно проследовал с супругой министр Арита. Его жена, пожилая японка, была одета в темное кимоно, расшитое золотыми узорами. Когда они удалились, Рихард шутливо сказал:

— Почему бы вам, фрау Хельма, не сделать себе платье с таким же золотым узором?

— Это зачем?

— Чтобы все знали, что вы теперь жена полномочного посла...

— Они имеют какое-то значение — узоры на платье?

— Ну конечно!.. Вот серебряная вышивка, — Зорге кивнул на проходившую японку. — Эта женщина рангом пониже, вероятно жена советника... А та — жена «просителя», она не вправе носить золото и серебро до тех пор, пока ее супруг не продвинется по иерархической лестнице...

— Боже мой! Откуда вы все это знаете, Ики?

— Ну, как же! Субординация среди японских женщин имеет не меньшее значение, чем у военных. Учтите. Впрочем, в Берлине тоже существует нечто похожее. Вас называли фрау майор, потом фрау оберет, а теперь, когда Эйген получил новое звание, вы сделались фрау генерал... К вашему черному платью определенно пошел бы золотой узор.

Хельма не успела ответить. К ним подошел Эйген Отт в сопровождении генерала Осима.

— Смотри-ка, Ики, кого я встретил! Генерал Осима.

Зорге поздоровался с ним, как со старым приятелем, — он частенько бывал в немецком посольстве, когда появлялся в Токио. Осима был в военной форме, при орденах, с аксельбантами и золотыми шевронами на рукавах. Не грудь, а витрина ювелирного магазина! Осима держался прямо, закинув голову, чтобы казаться выше, но все равно едва достигал плеча стоявшего рядом с ним Эйгена Отта. Осима свободно говорил по-немецки. Он взял с подноса омоти и протянул Зорге:

— У нас в Японии омоти дарят лучшим друзьям вместе с новогодними пожеланиями... Господин посол сказал о вас много приятных слов... Вы знаете, как у нас делают омоти? — Он начал рассказывать.

Перед праздником в каждом японском доме толкут в ступах вареный рис, толкут до тех пор, пока он не превратится в нежное клейкое тесто без единой нерастолченной рисинки. Поэтому говорят — желаю вам счастья безукоризненного, как омоти.

Военный атташе сказал, что приехал совсем ненадолго из Европы, не возражал бы встретиться в другой обстановке, чтобы поговорить. Условились о встрече в ближайшие дни. Рихард ожидал очень многого от предстоящего разговора с этим самонадеянным и, несомненно, информированным человеком. Кто другой может так хорошо знать, что происходит в Берлине?! Надо убедить Осима, что он, доктор Зорге, единомышленник японского экстремиста. Как это сделать? Случай подвернулся тут же.

Среди журналистов, стоявших у камина, Рихард увидел советского корреспондента, с которым был знаком, но держался отчужденно, как подобает истинному нацисту. Рихард прислушался — говорили об испанских событиях, которые вот уже многие месяцы были у всех на устах. Извинившись перед собеседником, Зорге подошел к своим коллегам и вступил в разговор.

— Господа, — громко, чтобы слышал Осима, воскликнул он и вызывающе взглянул на советского корреспондента, — я предлагаю выпить за советские успехи в Испании! — Рихард держал в руке недопитый бокал и казался сильно пьяным. — Не хотите? Напрасно! Германия заинтересована в танках и самолетах, которые русские посылают в Испанию. Мы превратим их в металлолом. Металл нужен фюреру и его союзникам... Не правда ли, господа? Давайте выпьем!..

Это было жестоко и дерзко, но Рихард должен был играть свою роль. Зорге опрокинул рюмку и пьяно рассмеялся.

Рассерженный советский корреспондент резко ответил:

— Это мы еще посмотрим! — Корреспондент принимал за чистую монету слова германского журналиста.

Назревала ссора, вмешался фон Урах.

— Господа! Господа! — кричал он, пытаясь перекрыть нарастающий гомон. — Господа!.. Как надоели эти политические споры!.. Давайте лучше поговорим о женщинах! Об испанках... Слышишь, Рихард, — за дам! За прекрасных испанок!

Князь поднял бокал. Веселый смех погасил страсти, но германский и советский корреспонденты после этой стычки перестали здороваться, а репутация Зорге как непреклонного нациста в немецкой колонии укрепилась. Генерал Осима тоже был свидетелем едва не вспыхнувшей ссоры.

В Токио обмен разведывательной информацией происходил через полковника Усуи, из второго отдела генерального штаба. Раз или два в неделю к нему являлся помощник германского военного атташе, подполковник Петерсдорф. Петерсдорф приходил в генштаб всегда в одно и то же время, получал информацию и возвращался в посольство. В это время Зорге случайно тоже оказывался здесь. Часто, прежде чем запереться в своем кабинете для изучения полученных материалов, Петерсдорф заходил к Зорге, чтобы поболтать, рассказать о последних новостях. С Петерсдорфом Рихард Зорге был на короткой ноге.

Как-то раз, возвратившись из генерального штаба, Петерсдорф столкнулся в дверях с Зорге, Рихард куда-то спешил. Петерсдорф остановил его.

— Послушай, — сказал он, — я тебе кое-что должен рассказать. Зайди на минуту.

— Опять что-нибудь про дислокацию русских войск, другого у тебя не бывает, — проворчал Зорге. — Вот я тебе расскажу — это да! Только позже, сейчас тороплюсь...

— Все же зайди на минуту, не пожалеешь...

Рихард нехотя согласился.

Новость оказалась первостепенной. Японская разведка утверждала, что русские в случае пограничного конфликта из-за высоты Чан Ку-фын близ озера Хасан не захотят расширять конфликт и, возможно, сами отойдут от Чан Ку-фын, называемой по-русски высотой Заозерной. Они не подготовлены к боям в этом районе.

— Да... — протянул Зорге. — Это имеет большое значение. — Он резюмировал слова Петерсдорфа: — Высота, о которой ты говоришь, господствует на побережье у Владивостока. В случае войны она может сыграть свою роль. Японцы не первый раз целятся на эту высоту.

Сведения, полученные от Петерсдорфа, дополнили Рихарду информацию Мияги, полученную в картографическом управлении, — на советскую границу выехали геодезисты, чтобы уточнить топографические карты этого района. Геодезистам дали очень короткий срок для работы. Большая геодезическая партия уехала также на границу Монголии.

Настораживала и поездка в Дайрен к атаману Семенову штабного офицера майора Ямасаки, а затем приезд атамана в Токио, его встречи с Араки, с офицерами генерального штаба.

Из Харбина тоже шли донесения: генерал Хата — руководитель японской военной миссии — активизировал свою работу среди белогвардейцев. Японцы делали ставку на российскую белую эмиграцию.

После войны пойманный атаман Семенов подтвердил это в своих показаниях:

«В 1938 году японский генеральный штаб решил провести разведку боем и начать военные действия на озере Хасан. Офицер генштаба майор Ямасаки предложил мне действовать во главе белогвардейских частей, так как учитывалось, что, в случае успешного развития операций в районе Хасана, в советское Приморье будут введены крупные силы японской армии.

Начальник военной миссии в Харбине генерал Хата начал формировать тайные военные подразделения, которые в дальнейшем могли бы стать костяком белоэмигрантской армии».

Группа Зорге тщательно фиксировала все прямые и косвенные подтверждения нарастающих событий. Из Китая вернулись генералы Итагаки и Доихара. Итагаки стал военным министром, а генерал Тодзио — его заместителем.

Кроме всего прочего, Япония категорически отказалась вести какие бы то ни было переговоры с Советским правительством по поводу заключения пакта о ненападении. Это тоже говорило о многом...

Постепенно накапливались данные о том, что над советскими дальневосточными границами нависает новая угроза военных провокаций. Зорге постоянно информировал об этом Центр, но неожиданное событие едва не прервало деятельность группы «Рамзай».

Это случилось 14 марта 1938 года. В тот вечер Рихард условился с Клаузеном, что он сам привезет текст донесения, которое нужно будет срочно зашифровать и передать в Центр. Но Зорге неожиданно застрял в «Рейнгольде». Подгулявшая компания не отпускала его и не собиралась расходиться. В кармане Рихарда лежали мелко исписанные листки донесения, их нужно было еще зашифровать, а времени оставалось все меньше. Уже перевалило за полночь, приближался час, назначенный для связи с Москвой, и Зорге сидел как на иголках.

Наконец компания тронулась, но еще долго собутыльники толклись на улице перед громадной бутафорской винной бочкой у входа в «Рейнгольд». Но вот все разбрелись, остался последний — князь Урах, который никуда не торопился. А время иссякало.

— Послушай, Альбрехт, — предложил Рихард, — хочешь, я отвезу тебя домой на мотоцикле? Давай садись сзади, через пять минут будешь дома. Ты же знаешь, как я езжу...

— Именно поэтому я с тобой и не поеду... Ты же бешеный... Нет, я лучше возьму такси...

Рихард находился в жесточайшем цейтноте, когда, избавившись наконец от князя Ураха, вскочил на мотоцикл. Он вихрем понесся к Гинзе, круто, как гонщик на треке, свернул влево и, набирая скорость, помчался по опустевшим улицам Токио. Времени было в обрез, но, может, удастся зашифровать хоть первую страницу. Потом Клаузен возьмется за ключ передатчика, а Рихард станет шифровать остальное... Пригнувшись к рулю, Рихард несся мимо телефонных столбов, и казалось, что это они, будто гигантские хлысты, рассекали упругий воздух.

Теперь уже недалеко... Сейчас он проскочит дом, где живет Клаузен, убедится, что все в порядке, и вернется обратно. На это потребуется еще минута, но иначе нельзя... Еще немного, и Рихард будет на месте... Мощная фара выхватывает и пожирает темноту. Улица совсем пустая. Это хорошо — иначе бы не успеть... Вот и американское посольство, луч скользнул по стенам здания и устремился вперед. И тут из переулка выскочила легковая машина. Тормозить уже поздно. Рихард свернул к тротуару, колесо скользнуло по бровке, и Зорге почувствовал, что мотоцикл неудержимо тянет его к стене здания...

Удар был так силен, что Рихард потерял сознание. Распластавшись, он лежал рядом с разбитым мотоциклом, и кровь заливала лицо. Вскоре сознание вернулось, но подняться с земли он был не в силах.

Его доставили в больницу святого Луки на машине, которая так некстати вырвалась из переулка. Он лежал на брезентовых носилках в приемной, истекал кровью и напрягал всю свою волю, чтобы только не потерять сознания, которое мутилось, так же как там — под Верденом. Тяжелораненый человек лежал перед дежурным врачом и требовал, чтобы перед тем, как его отнесут на операционный стол, позвали знакомого Макса Клаузена, он должен увидеть его немедленно, пусть вызовут его по телефону.

— Но сейчас уже ночь, господин, надо отложить это до утра, вам нужна немедленная помощь.

Доктор-японец убеждал пострадавшего, но упрямый европеец не разрешал до него дотрагиваться. Пусть сначала позвонят по этому номеру...

Рихард отлично знал японские порядки — к пострадавшему, где бы он ни был, немедленно является полицейский сотрудник, составляет протокол, осматривает и переписывает вещи, требует документы. И если он потеряет сознание — незашифрованные листки донесения попадут в полицию. Это будет провалом. Нелепым, глупым... Рихарду казалось, что он умирает, и он напрягал все силы, чтобы только раньше времени не погрузиться в беспамятство.

Макс Клаузен сидел над передатчиком и ловил в эфире «Висбаден», который должен был его вызывать. Сейчас для него не существовало ничего, кроме этих шумов, будто идущих из далеких галактик. Анна тронула его за плечо — звонит телефон. Макс снял наушники и взял трубку. Он вдруг заволновался, заторопился, начал спешно убирать передатчик, развернутый для работы.

— Что случилось? — тревожно спросила Анна.

— Несчастье... Какое несчастье! — бормотал Клаузен. — Разбился Рихард, при нем, наверное, документы. Это провал... Убери аппарат, я пойду к машине...

Анна укрыла радиопередатчик за деревянной панелью стены и вышла следом за Максом. Он уже вывел машину и ждал жену на улице. Через несколько минут Клаузены были в больнице святого Луки. Они подъехали почти одновременно с полицейской машиной. Макс склонился над Рамзаем. Лицо его было в крови, распухло, глаза затекли, и он ничего не видел.

— Что с тобой?

— Потом, потом, — едва владея языком, шептал Зорге. Макса он узнал только по голосу. — Возьми из кармана... все, все... Езжай ко мне... В столе...

Клаузен сунул руку в боковой карман Рихарда, нащупал пачку шуршащих листков и переложил их к себе, достал ключи — связку ключей в кожаном футляре... В приемный покой вошли полицейские... Рихард этого уже не видел... Врач констатировал у Рихарда тяжелые повреждения головы, вывих плеча, трещину в челюсти. Были выбиты зубы...

Его унесли в операционную. Клаузен взглянул на часы — было начало пятого. За окном начинался рассвет. Когда сели в машину, Макс сказал:

— Поедем на улицу Нагасаки...

Врезавшийся в тумбу, мотоцикл Рихарда все еще лежал на улице, разбитый, с погнутым рулем и продавленным бензобаком. У соседней тумбы расплылось большое пятно крови. Очевидно, ударившись о бетонную предохранительную тумбу, Рихард вылетел из седла, пролетел несколько метров и ударился лицом и грудью о следующую тумбу. Анна нагнулась, разглядывая что-то на земле.

— Смотри, смотри, его зубы! — И она в ужасе закрыла глаза.

— Только бы он был жив, только бы жив, — шептал Клаузен, ошеломленный свалившимся несчастьем. — Поедем! Нельзя терять времени.

На улице Нагасаки Клаузен достал связку ключей, взятую у Зорге, открыл входную дверь, и они вошли в его домик. На столе в кабинете лежал фотоаппарат. Макс торопливо вынул кассету и сунул ее в карман. Открыв ящики, сгреб, не разбирая, какие-то бумаги, передал Анне. На столе лежал немецкий статистический справочник. Клаузен переложил его на книжную полку, в самый дальний угол, прикрыл какими-то книгами... Зазвонил телефон — настойчиво, громко. Макс не поднял трубку... Через несколько минут они снова были в машине.

Когда в немецком посольстве стало известно о происшествии, в квартиру Зорге, вместе с князем Урахом, приехал полицейский атташе штурмбаннфюрер Хаас. Они осмотрели все комнаты и опечатали входные двери в домике немецкого корреспондента.

Утром каждого дня на перекрестках магистральных улиц Токио, на полицейских участках, в назидание водителям машин вывешивают светящиеся табло, извещающие о числе аварий и катастроф в городе — убитых столько-то, раненых столько-то... Среди тяжело раненных при мотоциклетной аварии в тот день был немецкий корреспондент Рихард Зорге. Полицейский президент не мог, конечно, знать, что советский разведчик при выполнении своего задания сознательно нарушил правила уличного движения и ехал с недозволенной скоростью — за сто километров в час...

А шифрованное донесение с некоторым опозданием все же ушло в тот день в «Висбаден», оттуда в Центр. Для этого Клаузен уехал на побережье. И сотрудник кемпейтай, наблюдающий за радиосвязью, снова сделал в служебном журнале пометку:

«15 марта 1938 г. 19 часов 20 минут. Вновь отмечена работа неизвестной коротковолновой станции. Провести пеленгацию станции не удалось. Предположительно передача велась с подводной лодки близ полуострова Ицу. Расшифровать содержание передачи не представилось возможным».

В специальной папке, хранившейся в кемпейтай, это была, может быть, сотая радиограмма, ушедшая из Японии и не поддававшаяся расшифровке. Каждый раз таинственный передатчик работал на иной волне и шифр его не походил на предыдущий.

Первой посетительницей Рихарда в больнице была взволнованная несчастьем фрау Хельма Отт, жена посла, который в это время находился в Берлине. Еще через день появилась Исии Ханако. Рихард вызвал ее телеграммой, она гостила у матери под Хиросимой. В больнице Рихарда навещало много людей, приходили все. Все, кроме его товарищей по подполью.

Снова цвели вишни, и казалось, что на улицах, расцвеченных красочными нарядами женщин, развертываются действия старинного национального театра Кабуки. А Рихард все еще лежал в больнице. Врачи разрешили ему вставать, он начал понемногу работать, и вскоре его палата превратилась в корреспондентское бюро, заваленное газетами, телеграфными бюллетенями, вырезками, блокнотами. У него бывало много посетителей, но единственным человеком, связывавшим его с подпольщиками, была Исии Ханако, девушка из «Рейнгольда», беззаветно преданная Рихарду Зорге.

Встревоженная телеграммой, она вернулась в Токио через день после аварии и прямо с вокзала приехала в больницу. Исии вошла в палату с глазами испуганной птицы, еще не зная, что случилось с Рихардом. Лицо его было забинтовано, виднелась только часть лба, косые брови, закрытые глаза.

— Ики-сан! Что случилось, Ики-сан?! — тревожно спрашивала она, склонившись над его изголовьем.

А Зорге почти не мог говорить — боль и бинты стягивали его лицо. Не шевеля губами, он ответил шепотом:

— Ничего, Митико... Спасибо, что ты приехала, ты мне очень нужна...

Через несколько дней он попросил Исии почитать ему газеты, затем появилась машинка, и Рихард начал печатать одной рукой — Зорге возвращался к журналистике и, конечно, к разведке.

Как-то в больницу заехал Петерсдорф, Рихард уже мог сидеть в постели, мог закуривать без посторонней помощи, и рука могла держать карандаш.

Исии вышла, она всегда так поступала при посторонних, и Петерсдорф заговорил о новостях. Рихарда заинтересовал его рассказ по поводу Чан Ку-фын в районе озера Хасан под Владивостоком — на стыке трех границ: советской, маньчжурской и корейской. Это ворота в Приморье. И вот именно там назревали большие события. Об этом Рихард уже информировал Центр, но Петерсдорф рассказывал кое-что новое, конкретное и очень важное.

— Я не удивлюсь, — сказал Петерсдорф, — если осенью там разгорится конфликт, или инцидент, как любят говорить японцы.

— Возможно, — согласился Зорге, — только я не уверен в сроках. Могу сказать тебе по секрету: если Тодзио, Итагаки, Доихара собрались вместе и куда-то поплыли — это предвещает важные события. Они, как полосатые рыбы-лоцманы, плывут впереди акул... Сейчас я потерял их из виду. Эта чертова авария вышибла мне не только зубы, но и возможность следить за политической жизнью.

— Могу помочь беззубому другу, — рассмеялся Петерсдорф. — Ты знаешь, что картографическое управление срочно отправило группы военных геодезистов на монгольскую и советскую границы в Маньчжурии, и в том числе в район Чан Ку-фына. Съемки они должны закончить к августу. Потом еще одно: на днях в Маньчжурию уезжает полковник Танака. Его назначили командующим артиллерией девятнадцатой пехотной дивизии, которую подтягивают к границе... Скоро там будет жарко, скажу я тебе! К тому же японцы очень рассчитывают на английскую и американскую помощь в случае, если пограничный конфликт разовьется в войну...

— Понятно... Ну, а в посольстве что нового? — Рихард перевел разговор, не проявив излишнего интереса к сообщенной Петерсдорфом новости. — В покер играете? Я, кажется, скоро вернусь в строй...

Новость, о которой сболтнул Петерсдорф, была необычайно значительна и подтверждала старую информацию: японцы намерены начать конфликт на Хасане в августе — сентябре 1938 года.

Зорге взял свою статью, подготовленную для «Франкфуртер цайтунг», пробежал ее глазами, нашел нужное место. Следовало кое-что исправить, дополнить.

Прежде всего заголовок. Он зачеркнул старый и написал: «Япония собирается с силами».

«Картину токийской жизни, — писал он, — довершают прекрасная, теплая весенняя погода и символ японской весны — цветущие вишни во всем их великолепии. И все труднее подавить надежду на то, что вместе с весной придет мир.

Но японские политики знать ничего не хотят об этой надежде. Напротив, все официальные рассуждения резче чем когда-либо сводятся к намерению продолжать борьбу в Китае. И сам глава правительства принц Коноэ счел необходимым предостеречь от мирных настроений, резко подчеркнув, что, по мнению правительства, «борьба вообще только начинается».

Принятый парламентом закон о военной экономике и особенно закон о мобилизации означают переход к «тотальной мобилизации». Бюджет увеличен до колоссальных размеров: с двух миллиардов иен в 1936 году, то есть перед китайским конфликтом, до восьми с половиной миллиардов иен в текущем году. И дело не только в «китайском инциденте». Ассигнованные средства далеко перекрывают нынешние нужды. Бюджет свидетельствует о колоссальных притязаниях».

Большего Рихард не мог писать в статье о «колоссальных притязаниях» японских милитаристов. Он раскрыл бы излишнюю свою осведомленность. Но одним из таких притязаний был советский Дальний Восток. Сопоставляя факты, Рихард пришел к выводу — Квантунская армия намерена осенью этого года прощупать силы Красной Армии на Дальнем Востоке. От исхода конфликта будет зависеть дальнейшее направление японской политики. Малейшее проявление слабости, неуверенности советских войск на границе разожжет аппетиты агрессоров, толкнет их на еще большие авантюры. Вот куда могут пойти дополнительные ассигнования Японии по военным статьям бюджета. Только решительный отпор Советских Вооруженных Сил на любом участке дальневосточной границы охладит горячие головы японских милитаристов. Этот вывод и нужно сообщить Центру.

Рихард написал несколько фраз на отдельном листке бумаги, будто сделал вставку к статье, и подозвал Исии.

— Послушай, Митико, — сказал он, — прошу тебя, съезди на Гинзу, найди в агентстве Гавас господина Вукелича и передай ему эту статью. Только ему в руки! Пусть обратит внимание на вставку. Запомни — только ему самому... А потом возьми в бюро мою корреспонденцию. Нам придется немного поработать...

Ночью Макс передал в Москву новое сообщение, которое ему переправил Вукелич. Внимание группы «Рамзай» было сосредоточено на событиях, которые назревали в Маньчжурии, — Центр требовал об этом информации.

Почти десять недель провел Рихард на больничной койке в госпитале святого Луки. Он тяготился вынужденным бездельем и наконец взбунтовался. Это было в двадцатых числах мая, когда одно радостное событие влило в него новые силы.

В Токио наступило лето с его душным зноем и горячими испарениями. Днем Рихард читал в маленьком садике в тени старых сакур. Вишни давно отцвели, на месте нежных лепестков появились зеленые, начинавшие желтеть горошины ягод. Но горькие, вяжущие плоды сакуры не употребляют в пищу. Сакура цветет и этим доставляет людям радость. Весной Рихард был в больнице и не успел полюбоваться красотой цветущих сакур. Теперь он мечтал уехать в Атами, на берег океана, побродить в горах Хаконе. В горах растет другой вид сакуры — яэ-сакура, с восьмилепестковыми цветами, махровыми как гвоздика. Она цветет значительно позже.

— Митико, — сказал он Исии, сидевшей рядом на скамье, — послушай, Митико, спой мне песню про сакуру.

— Хорошо, Ики-сан, я тоже люблю эту песню...

У Исии Ханако был приятный, нежный голос. Она запела старинную песню, которую любил Зорге.

Сакура, сакура, в весеннем небе цветет сакура .
Её цветы как дымка, как нежные облака.
И воздух наполнен всюду ароматом цветенья.
Пойдем, пойдем, милый, под тенистые своды.
Будем петь и наслаждаться цветами...
Сакура, сакура!

На дорожке, обсаженной вишнями, появилась фигура Петерсдорфа. Исии допела песню и, поклонившись, ушла.

Помощника военного атташе прямо-таки распирала новость, с которой он приехал к Зорге. Это видно было по его лицу.

— Ты только послушай, Рихард, что происходит в мире, пока ты внимаешь здесь старым песням!.. Советские летчики-добровольцы летают над японскими островами!.. Да, да, — добровольцы в Китае.

— Ну, уж этого-то не может быть! — воскликнул Рихард, а сам так и задохнулся от радости. — У них же нет таких самолетов.

— Представь себе — есть! Прилетели на скоростных бомбардировщиках, разбросали над городами листовки и улетели. В Токио паника, акции на бирже мгновенно упали. Вот тебе и Япония! Непотопляемый авианосец!..

— Но где это было? Когда?

— Три дня назад. Летали над островом Кюсю, над городами Сасебо, Фукуока и Нагасаки. И представь себе, по самолетам не было сделано ни одного выстрела... Ну, а если бы вместо листовок они вздумали сбросить бомбы?! Ведь они могли это сделать!.. В генеральном штабе хотят сохранить этот налет в тайне. Все молчат, как воды в рот набрали. Даже мой друг, полковник Усуи. Под большим секретом он рассказал об этом только мне.

— Да, выходит, что с русскими шутить нельзя... А в газетах что-нибудь появилось?

— Японские газеты молчат... Сегодня получили китайские. Утверждают, что налет совершили китайские летчики. Но кто же этому поверит?!. А Москва, как всегда, молчит, будто это ее не касается. Здесь есть над чем призадуматься.

— Да, священный ветер камикадзе в наши времена не помогает! Вспомни — именно у острова Кюсю тайфун потопил монгольские корабли. Не допустил их в Японию. Теперь куда большее значение имеет трезвая политика. Мы все еще недооцениваем мощь России, — ответил Зорге.

Рихард никак не мог усидеть на месте и покинул госпиталь святого Луки.

Он чувствовал себя неважно, мотоциклетная авария сильно подорвала его здоровье. Да и другие члены группы «Рамзай» не могли похвалиться хорошим здоровьем. Человеческий организм не мог, видно, так долго выдерживать подобное нервное и физическое напряжение. Это касалось всех — и художника Мияги, больного туберкулезом, и Вукелича, и Клаузена, страдавшего тяжелыми сердечными приступами.

В радиограммах Рихарда Зорге, уходивших из Токио в Центр, с годами все чаще проскальзывали упоминания об изнуряющем характере работы, тревога за состояние здоровья своих товарищей. Давно уже прошли все сроки работы группы в Японии. Вскоре после того, как Рихард вышел из госпиталя, он отправил в Москву шифровку:

«Причины моего настойчивого желания поехать домой вам известны. Вы знаете, что я работаю здесь уже пятый год. Вы знаете, что это тяжело. Мне пора поехать домой и остаться там на постоянной работе».

Рихард рассчитывал: шифровка дойдет до Урицкого, может быть, попадет в руки Берзина — теперь он должен бы возвратиться с Дальнего Востока. Но ответа не было. Шифровка, которую ждал Рихард, пришла в конце лета, когда начался вооруженный конфликт на озере Хасан. Конечно, в этих условиях не могло быть и речи о замене группы. Из Центра сообщали, что обстановка в Европе и на Дальнем Востоке такова, что в этих условиях невозможно удовлетворить просьбу Рамзая. Зорге и сам это понимал. Он ответил шифровкой, в которой заверял, что он и его группа продолжают непоколебимо стоять на боевом посту.

«Пока что не беспокойтесь о нас здесь, — писал Рихард. — Хотя нам здешние края надоели, хотя мы устали и измождены, мы все же остаемся все теми же упорными и решительными парнями, как и раньше, полные твердой решимости выполнить те задачи, которые на нас возложены великим делом».

Борьба продолжалась, борьба во имя великого дела, именуемого социализмом.

Хасанский конфликт, вспыхнувший на советской границе вблизи Владивостока, подтвердил предостережения, которые Зорге делал в своих донесениях. В самом конце июля японские войска заняли господствующие высоты у озера Хасан. Для этого командующий 19-ой дивизией Суэтако Камейдзо сосредоточил больше десяти тысяч солдат в районе Чан Ку-фын — высоты Заозерной.

Упорное сопротивление небольшой пограничной заставы русских удивило японское командование. Предварительные, казалось бы, совершенно точные данные утверждали, что русские не станут защищать высоту ни одного дня. Группа пограничников сражалась яростно, но сила взяла свое — японский флаг развевался над высотой Чан Ку-фын. В генеральном штабе торжествовали: теперь дорога в советское Приморье открыта. Токийские газеты были полны победных реляций. На какое-то время события у озера Хасан затмили даже войну в Китае.

Больной, ослабленный тяжелой аварией, Зорге никак не мог поехать в Маньчжурию, туда, где назревали события. Было решено, что на континент поедет Бранко Вукелич — корреспондент французского телеграфного агентства. Рихарду стоило больших усилий организовать эту поездку, сделать так, чтобы самому остаться в тени, неосторожным словом не выдать своей заинтересованности.

Бранко Вукелич оказался в Маньчжурии в разгар событий. Ему даже разрешили побывать на стыке трех границ — Маньчжурии, Кореи и Советской России, где на высоте Чан Ку-фын вот уже несколько дней как был водружен японский флаг — багровое солнце на белом полотнище. Упоенные успехом, японские власти теперь не делали секрета из военных событий, спровоцированных на советской границе, — пусть смотрят все на отвагу потомков воинственных самураев!..

Непосредственно в район боевых действий — к высоте Чан Ку-фын — Вукелича не допустили — там, за рекой, шел огневой бой. С командиром 19-ой дивизии генералом Камейдзо Бранко разговаривал на командном пункте в блиндаже, вырытом под одинокой фанзой на берегу реки, петлявшей между скалистыми пологими сопками. Генерал пребывал в отличнейшем настроении. Раскрыв на столе чистую, без единой пометки, карту, он с видимым удовольствием знакомил корреспондента с обстановкой в районе боевых действий.

— Вот это Чан Ку-фын... Здесь озеро... Железная дорога, которую мы провели, заботясь о благоденствии Маньчжоу-го... Русские находились здесь до последних дней, но мои доблестные войска, переправившись через Тумен Ула, смелой атакой заняли позиции русских...

Он был самонадеян и говорлив, генерал Суэтако Камейдзо.

— Император Мейдзи когда-то сказал, — вспомнил он, — «Я буду сам управлять страной Ямато, пересеку моря и распространю нашу национальную славу во всех углах мира...» Конечно, в наше время нельзя допустить, чтобы сам император управлял войсками. Он всемилостиво поручил нам распространять национальную славу...

— Позвольте, генерал, — спросил Вукелич, — но почему же все-таки возник этот конфликт, который превратился в вооруженное столкновение с русскими?

— Ну, это старое дело! Русские ссылаются на какие-то древние карты, утверждают, будто этот район всегда принадлежал им. Ерунда! У нас имеются другие данные. Правительство дало указания господину Сигемицу, нашему послу в Москве, не вступать ни в какие дебаты по поводу карт. Впрочем, сейчас не дипломаты — военные люди должны регулировать отношения с другими странами...

Посол Сигемицу действительно получил из Токио совершенно четкую инструкцию, как вести себя с наркомом иностранных дел Литвиновым. Там было сказано:

«Япония имеет право и чувствует себя обязанной перед Маньчжоу-го применить силу и заставить советские войска покинуть территорию, незаконно захваченную ими.

От рассмотрения и обсуждения пограничных карт, предъявляемых русскими, категорически уклоняться...» Главной причиной возникшего конфликта, по словам генерала, было то, что русские будто бы захватили священный холм, на котором местные жители исполняли религиозные обряды. Генерал указал пальцем на какую-то высотку, расположенную в нескольких километрах позади японских позиций.

— Вероятно, это не та высота, господин генерал, за которую идет бой, — поправил корреспондент. — Судя по карте, она находится в вашем тылу...

Камейдзо на мгновение запнулся:

— Это... это не имеет значения: жители молятся на всех сопках... Мы обязаны защищать священные места их предков...

Генерал Камейдзо вызвал своего адъютанта и приказал ему проводить прибывшего корреспондента на артиллерийские позиции к полковнику Танака.

Здесь разговор был более конкретным. Полковник Танака, похожий на борца, одетого в военную форму, командовал артиллерией, приданной пехотным частям.

Пили зеленый чай, и Танака, сдувая плавающие чаинки, тоже хвастался достигнутыми успехами.

По высоте, на которой были советские пограничники, артиллерийский полк выпустил двенадцать тысяч снарядов. Полковник сожалел, что не может пока проводить гостя на высоту Чан Ку-фын — оттуда в ясную погоду хорошо виден Владивосток и советское побережье. С военно-стратегической точки зрения захваченная высота будет иметь существенное значение в дальнейших событиях. Полковник Танака не скрывал своих вожделений... Вот в следующий раз, когда Вукелич-сан приедет снова, они обязательно побывают на высоте Чан Ку-фын... А пока...

Полковник Танака грузно поднялся с циновки и подвел Вукелича к стереотрубе. В окуляры была видна за рекой очень пологая сопка с плоской, усеянной камнями вершиной. И ни единого куста, ни единого дерева. Над сопкой развевался японский флаг, укрепленный на высоком древке. Оттуда не доносилось ни одного выстрела.

— Из-за одной этой высоты, которая нам необходима, мы вынуждены были провести сюда железную дорогу, — сказал Танака и передвинул стереотрубу влево. На этой стороне реки подходила к самому берегу железнодорожная линия. — А у русских на той стороне — ничего, — самодовольно добавил Танака.

Корреспондент агентства Гавас Бранко Вукелич собрался выехать из Мукдена, когда на Хасане с новой силой разгорелись бои. Советское командование, подтянув силы, нанесло тяжелый удар по войскам дивизии генерала Камейдзо. Ожесточенные бои продолжались несколько дней. По японским разведывательным данным, русские создали трехкратное превосходство в живой силе, а кроме того, сосредоточили на узком участке фронта сто двадцать орудий, ввели в действие танки, бомбардировщики...

Бои за Чан Ку-фын продолжались, но японские газеты перестали вдруг печатать информацию о военных действиях на советской границе. Газеты замолчали, будто не было вообще никакого конфликта, не существовало никакой высоты Чан Ку-фын...

Дальше
Место для рекламы