Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Мост Лугоуцяо

И все же братьям-близнецам Терасима пришлось разлучиться...

После той холодной, промозглой ночи, когда солдат подняли по учебной тревоге и повезли в город на маневры, прошло около месяца. Солдаты понемногу начали забывать о событиях тех ночей, когда они трое суток голодные, как бездомные кошки, мерзли на улице и снег, точно переваренный рис, мягкий и липкий, плотным слоем лежал на их плечах и шапках... Он напоминал то белое варево, которое таскали они в деревянных бадейках, там, в городке Хираката, когда работали крабито — рисоварами. Только рис для саке был невыносимо горячий, а снег холодный и липкий. И еще неизвестно, что лучше...

Им сказали тогда, будто кто-то хотел убить императора и они обязаны были выполнять свой долг — защитить сына неба. После этого про них словно забыли. И вдруг солдатам сообщили совершенно противоположное — оказывается, они выступили против императора, покрыли себя позором, и теперь их полк должны расформировать, а солдат разошлют кого куда. Полк действительно разоружили, и солдат, словно новобранцев, отправили в Китай на пополнение воинских частей. Ичиро оказался в Северном Китае, а Джиро услали в Маньчжурию. Но перед тем как погрузить на пароход, всех солдат повели в храм предков помолиться за императора. Они слушали письменную клятву в верности императору, кричали «Банзай!», пили священную саке из махоньких фарфоровых наперстков-чашек, потом в воинственном настроении грузились на пароход...

Ичиро навсегда запомнил, как шел он в деревне после призыва впереди новобранцев и нес на плече большую самодзи, похожую на деревянную лопату, которой отец провеивал рис. И каждый провожающий поставил на большой лопате-самодзи свой иероглиф — с пожеланием, как рис из котла, загребать добычу во время войны. В Китае войны не было, во всяком случае Ичиро еще не принимал участия в боевых операциях, но судьба как будто начала ему улыбаться, солдату Ичиро уже перепала кое-какая добыча. Этим Терасима обязан был своему земляку Исияма, служившему третий год в армии Он оказался родом из соседней префектуры, бывал даже в деревне, где жил Терасима. Приятно встретить земляка на чужбине. Они познакомились и подружились.

Исияма относился к Ичиро несколько свысока, но явно благоволил к земляку — неопытному и молодому солдату, хотя и использовал его на побегушках. Вообще Исияма умел извлекать пользу из окружающих. В роте Исияма слыл продувным и расторопным солдатом, чего явно не хватало застенчивому Терасима. Маленький, плотный, с широким вздернутым носом и большими ноздрями, Исияма всегда находился в курсе событий, будто чуял все издали своим вездесущим носом. На привалах Исияма первым раздобывал у китайцев пищу, находил лучшую фанзу, бесцеремонно выпроваживая хозяев, а в его ранце всегда лежал запас опиума, героина, который он выгодно сбывал китайцам.

Одним из первых в роте Исияма раздобыл деревянную бочку для купанья, которую на походе безропотно несли за ним все те же китайцы. Обычно он обещал им хорошо заплатить, но никогда этого не делал. Просто гнал их взашей, если ему докучали, а иной раз грозил пристрелить. В жару он по шею погружался в наполненную водой бочку и сидел на корточках, наслаждаясь прохладой, а после себя снисходительно разрешал искупаться приятелям. По примеру Исияма, многие солдаты обзавелись такими же бочками и бесплатными носильщиками. Это облегчало солдатскую жизнь, даже создавало какой-то походный комфорт.

Последнее время полк, в котором служили Исияма и Терасима, стоял недалеко от Пекина, расположившись лагерем вдоль речки с низкими болотистыми берегами. Одни солдаты жили в старых китайских казармах, другие по деревням, некоторые в палатках, раскинутых на лугу. На другой стороне реки располагались китайские войска — в городке Ванпине, обнесенном крепостной стеной, когда-то беленной известкой, но сейчас возвратившей себе землисто глиняный цвет. Через речку к городским воротам Куан ан-мин тянулся старый-престарый мост с каменными серо-зелеными львами. На берегу стоял уродливый слон из камня. Говорили, будто этому слону больше тысячи лет. Возле каменного слона в фанзах жили солдаты — целый взвод, а на задворках у полевой кухни стояли бочки и даже деревянные ванны, в которых солдаты купались.

Именно здесь, у моста Лугоуцяо, и произошли события, послужившие началом большой войны, охватившей на много лет континентальный Китай.

Командующий японской дивизией, расположенной в районе Лугоуцяо, почти каждую ночь проводил тактические учения. Обычно они начинались после захода солнца и заканчивались под утро. Днем солдаты отсыпались либо слонялись без дела по берегу реки.

Накануне того злополучного дня солдаты ранним утром возвращались в лагерь. Когда шли по деревне, Исияма подтолкнул локтем Ичиро:

— Гляди-ка, утки...

За плетнем, в тесной загородке из бамбуковых палок, сидела большая белая утка с утятами.

Солдаты отстали и подошли к плетню.

— Давай лезь, я подержу винтовку.

Ичиро перемахнул через плетень, но в это время из фанзы вышла старая китаянка. Ичиро растерянно остановился.

— Давай, давай, — подбодрил его Исияма. Он погрозил китаянке кулаком и еще припугнул винтовкой. Китаянка испуганно скрылась в фанзе.

Ичиро вытащил утку из клетки, свернул ей голову и перебросил через плетень. Белые перья птицы окрасились кровью. Солдаты взяли ее за крылья и побежали догонять взвод.

С утра заняться уткой не удалось — послали в наряд. Потом завтракали, усталые легли спать и проснулись, когда начала спадать дневная жара.

— Кажется, пахнет, — поводя носом, сказал Ичиро, вытаскивая из тайника свою утреннюю добычу.

— Ничего, ты еще не едал такой дичи, — беззаботно ответил приятель.

Исияма послал Ичиро за сырой глиной, а сам принялся потрошить утку. Прямо с перьями он обмазал ее глиной и положил в костер.

Утка и в самом деле оказалась отличной. Друзья наелись до отвала, но жалко было оставлять такую еду, и Исияма обсосал все до последней косточки. А к ночи опять пошли на учения. Занимались перебежками, кого-то атаковали, и Терасима не заметил, что Исияма куда-то исчез.

Ночные учения закончились несколько раньше, солдат построили, провели перекличку, солдата Исияма на месте не оказалось. С этого все и началось. Искали, кричали — Исияма не откликался. Командир взвода доложил ротному, ротный в полк, из полка в дивизию, а там стали принимать свои меры.

Распространился слух, будто кто-то слышал выстрел с китайской стороны, будто просвистела пуля, раздался чей-то крик. Начальник специальной службы дивизии позвонил по телефону в китайский штаб, потребовал вызвать генерала. Того разбудили, и он сонным голосом спросил, что угодно господину японскому офицеру.

— Ваши солдаты похитили японского рядового, — сказал начальник спецслужбы. — Командующий приказал мне заявить самый строгий протест и потребовал немедленно принять меры.

— Хорошо, — ответил китайский генерал, — я прикажу это расследовать и утром сообщу вам, но я думаю...

— Нет, нет, японская армия не может терпеть таких оскорбительных действий. Мы оставляем за собой право потребовать удовлетворения. Командующий дивизией приказал передать, что мы сами произведем осмотр города, дайте распоряжение пропустить наш отряд через ворота Куан ан-мин. Мы сами проведем поиски пропавшего рядового.

Начальник спецслужбы говорил вызывающе, кричал, требовал.

— Но мы не можем пропустить ваших солдат, я должен получить разрешение командования...

— В таком случае мы займем город без вашего разрешения...

Он бросил трубку и взял другой телефон:

— Начинайте атаку... Да, да, я говорю по приказанию генерала Доихара.

...Японский батальон при поддержке артиллерии начал штурм городских ворот у моста Лугоуцяо. Китайские части оказали сопротивление. Завязался ночной бой, который не дал результатов.

А Терасима Ичиро упорно продолжал искать своего приятеля и в конце концов нашел его. Исияма сидел в кустах со спущенными штанами...

— Куда ты пропал? Тебя ищет вся дивизия, думали, что тебя украли китайцы...

— Я не могу тронуться с места, — жалобно простонал Исияма. — Я как купальная бочка с пробитым дном...

Оказалось, что ночью во время учений у него нестерпимо разболелся живот, и солдат Исияма перед самой перекличкой ушел подальше в кусты заниматься делом, в котором его никто не мог заменить.

Терасима повел ослабевшего приятеля в расположение взвода. Чем ближе они подходили к старому мосту, тем отчетливее слышалась ружейная стрельба, тем громче били орудия, стоявшие на лугу в невысоком кустарнике. Пушек не было видно, и только багровые всполохи разрывали предрассветную мглу одновременно с грохотом выстрелов. Светила луна, и ее бледно-жемчужный свет будто смешивался с розовато-лиловыми тенями уходящей ночи.

— Вроде как боевыми, — прислушиваясь, сказал Исияма.

Он не подозревал, что этот переполох поднялся из-за него. Но солдату было не до стрельбы. Он то и дело останавливался, торопливо присаживался, и Терасима, сочувственно посапывая, ждал, пока Исияма сможет продолжать путь.

Прошли мимо фанзы с покосившимся плетнем, где вчера солдаты украли белую утку.

— Очень была жирная, наверно, от этого, — предположил Исияма.

— А может, протухла, — возразил Ичиро. — У меня тоже бурлит в животе...

Наконец солдаты прибрели к фанзе, стоявшей недалеко от каменного слона. Терасима оставил приятеля и побежал докладывать командиру, что пропавший Исияма нашелся. Молодой солдат не был лишен тщеславия — как-никак он первым сообщит новость ротному.

Бой у городских ворот все продолжался, китайцы упорно сопротивлялись, и соседний батальон, атаковавший Лугоуцяо, не мог прорваться в город. Командир роты, узнав, что его солдат жив-здоров, приказал Терасима идти вместе с ним в штаб полка. Он тоже считал, что новость, которую принес рядовой Герасима, имеет значение.

Шли берегом реки, но и сюда доставали пули оборонявшихся китайцев. Несколько раз падали на землю, когда огонь становился особенно плотным и пули отрывисто, по-комариному тонко пищали над головой. Это были первые пули, свист которых слышал в своей жизни Терасима Ичиро, потомок сотсу — храбрых солдат древних сёгунов.

В штабе Ичиро снова повторил то, что докладывал командиру роты. Его почти не слушали. Всем было явно не до него. Офицеры, стоя у блиндажа, наблюдали за боем. Кто-то сказал:

— Теперь это не имеет значения...

— Отправьте солдата подальше в тыловой госпиталь, — сказал генерал Доихара. Он был огорчен возвращением не вовремя обнаруженного рядового солдата. Лучше бы он пропал без вести...

— Слушаюсь, господин генерал! — ответил командир полка.

Но солдат Терасима не знал, кто такой Доихара, он даже не разглядел его генеральских погон.

Войны начинаются разно, и генералы Итагаки и Доихара знали, как их затевать. На этот раз затяжная, кровопролитная война между Японией и Китаем началась с того, что солдат Исияма съел слишком жирную утку.

Нападение на Китай военные из японского генерального штаба рассматривали с точки зрения подготовки большой войны против Советского Союза. Это подтверждалось хотя бы данными о численности Квантунской армии, которая возрастала из года в год.

В то же время японские войска продолжали сосредоточиваться и в районе китайской стены, они были готовы перейти в наступление, но для этого требовался очередной «инцидент».

Случай для этого представился 7 июля 1937 года у старинного моста Лугоуцяо, или Марко Поло, как называли его иностранцы. Мост находился в двадцати ли от Пекина. Как оказалось, генерал Доихара Кендези заранее прибыл на место предстоящих событий...

Когда разразилась война, Зорге рекомендовал Вукеличу срочно поехать в Китай к месту военных действий. Французский корреспондент много писал о новом вооруженном конфликте, и его корреспонденции появились в парижских газетах. Эти корреспонденции и закрытая информация, которую он посылал в агентство Гавас, несомненно, сыграли свою роль в оценке дальневосточных событий. Используя пространную информацию, которая шла из Китая, в том числе и сообщения Бранко Вукелича, французский министр иностранных дел месье Дельбос сказал на заседании парламента:

«Японская атака в конечном итоге направлена не против Китая, а против СССР. Японцы стремятся захватить железную дорогу от Тяньцзиня до Бэйпина и Калгана для того, чтобы подготовить атаку против Транссибирской железной дороги в районе озера Байкал и против Внутренней и Внешней Монголии».

Тайные планы японских военных кругов становились достоянием печати, о них заговорили открыто...

Центр в Москве ждал от Зорге постоянной и дополнительной информации. Макс Клаузен каждый раз, когда связывался с «Висбаденом», получал для Зорге лаконичные и настойчивые радиограммы: «Сообщите, что происходит в Китае».

Тогда Рихард решил сам поехать в Китай, чтобы выяснить обстановку, проверить те выводы, которые сделали разведчики в связи с развернувшимися там военными событиями. Он был согласен с Ходзуми Одзаки, который утверждал, что Япония надолго завязнет в Китае, что начавшаяся война не принесет ей решающих успехов. Ходзуми не скрывал своего мнения, и каждый раз при встречах с Коноэ, будь это на сборищах «любителей завтраков», на аудиенциях в кабинете премьер-министра, он непрестанно утверждал, что война в Китае только отвлечет национальные ресурсы, ослабит экономический потенциал Японии. Что же касается Китая, то его сопротивление будет все возрастать и вызовет к жизни новые силы для борьбы с японскими экспедиционными войсками. Но князь Коноэ упорно оставался при своем мнении.

Конечно, доктор Зорге был в курсе разговоров, которые вел Одзаки с премьером Коноэ. Тогда и решили: надо сделать все для того, чтобы Япония не так-то легко добилась победы в Китае. Нужно помочь китайским национальным силам усилить сопротивление японской агрессии. Тем более что Чан Кай-ши вынужден был возглавить антияпонскую борьбу и заключить перемирие с китайской народной армией, возглавляемой коммунистами. Такова была точка зрения Рихарда Зорге.

Оформление документов прошло без особых затруднений — визы, паспорт, рекомендательное письмо из японского генерального штаба лежали в кармане Зорге. Рихарду нужно было только нанести прощальный визит германскому послу Герберту фон Дирксену.

Перед отъездом в Китай доктор Зорге до глубокой ночи просидел у посла. Желая выяснить отношение германского правительства к событиям в Китае, Рихард задал прямой и, казалось бы, наивный вопрос должен ли он в своих корреспонденциях из Китая поддерживать позиции Коноэ, или у господина посла на этот счет есть другое мнение?

Разговор велся неторопливо и часто переходил на отвлеченные темы. Оба они увлекались коллекционированием древних восточных статуэток, и беседа об этом доставляла обоим удовольствие. Рихард не торопился выяснять вопросы, ради которых он приехал к послу, — все придет в свое время.

Зорге рассказывал, как в Киото ему удалось за бесценок купить чудесную статуэтку Будды Майтреи. Несомненно, это работа северных мастеров — сочетание наивного примитива с искуснейшей резьбой, передающей тончайшие нюансы характера божества, а скорее характера самого резчика.

— Как вам удается добывать такие уникумы?! — не скрывая зависти, воскликнул фон Дирксен.

— Мне просто везет! — усмехнулся Зорге. — Вероятно, это компенсация за бродяжий характер. Я люблю скитаться по свету.

Под потолком горела яркая люстра, на письменном столе стояла зажженная лампа. Был включен и торшер между кожаным диваном и креслами. В одном из них сидел уже пожилой, беловолосый посол фон Дирксен. Он любил яркий свет — ни один уголок кабинета не оставался в тени. В этом ярком раздражающем свете морщины, бороздившие лицо Зорге, казались еще более глубокими, и выглядел он сейчас значительно старше своих сорока двух лет. Зато глаза его сейчас поголубели и молодо глядели из-под широких бровей. Выражение его лица постоянно менялось — то это было суровое лицо скифа, то оно становилось вдруг по детски добродушным, и тогда из глаз, только что метавших колючие искры, лучилась мягкая, добрая теплота.

Его собеседник, Герберт фон Дирксен, являл собой полную противоположность Зорге — педантичный, подтянутый дипломат старой немецкой школы. Он отрывисто посасывал сигарету, выпуская клубы дыма, казавшиеся прозрачными в ярком свете люстры, торшера и настольной лампы.

— К сожалению, я прикован к креслу, к столу, кабинету, — сказал Дирксен. — У корреспондента больше возможностей, нежели у дипломата.

— Я помогу вам, — засмеялся Зорге. — Знайте: если меня убьют в Китае, я завещаю вам свою коллекцию. Согласны?..

Фон Дирксен предостерегающе поднял руку:

— Послушайте, господин Зорге, я не суеверен, но все же на вашем месте я бы не стал так шутить перед отъездом... Зачем пытать судьбу?

— Вы отказываетесь? — продолжал шутить Зорге. — В таком случае вы не проиграете, даже если я останусь в живых! Я подарю вам статуэтку Майтреи. Завтра же привезу ее вам.

— Я бессилен против такого соблазна, — рассмеялся фон Дирксен.

Послу нравился этот веселый, непоседливый корреспондент, умевший прекрасно ориентироваться в сложнейшей политической обстановке. Фон Диркген не первый год жил в Японии, считал себя сведущим человеком, но всегда охотно выслушивал мнение энциклопедически образованного франкфуртского корреспондента.

— Ну, а что вы скажете о своей поездке? — спросил фон Дирксен. Беседа, ради которой Зорге приехал к послу, подходила к своей кульминации. — Как вы оцениваете обстановку в Китае?

— Она не удивляет меня, — ответил Зорге. — Во всяком случае, поведение Японии логично, оно вытекает из всей ее многолетней политики.

— То есть?

— Видите ли, за сорок пять лет до русско-японской войны в японском флоте было только одно паровое судно — прогулочная яхта, которую английская королева подарила микадо. Да и эта яхта стояла на приколе, потому что не знали, как управляться с паровым двигателем. А в начале века Япония располагала мощным современным военно-морским флотом в полторы сотни вымпелов и водоизмещением почти в триста тысяч тонн! А сейчас, как я слышал, японцы заложили на стапелях крупнейший в мире линкор «Ямато» водоизмещением в шестьдесят с чем-то тысяч тонн. Это кое-что значит, кое о чем говорит... Я привык оперировать фактами.

— Да, но сейчас близится уже середина нашего века. — Фон Дирксен сказал так, чтобы подзадорить собеседника.

Зорге понял это и продолжал с нарастающей горячностью:

— Я хочу сказать, что военный флот строят не для прогулок, хотя морскому флоту Японии и положила начало прогулочная яхта. Подтверждением этому может служить русско-японская война. Она началась с нападения японских кораблей на русскую эскадру. Это уже двадцатый век. Не так ли? Флот, как и японская армия, служит основой агрессивной политики — создания так называемой «сферы сопроцветания Великой Азии». Для меня это азбучная истина. Вспомните: сначала захват Кореи, потом интервенция в России, оккупация Маньчжурии, теперь война в Китае. Я глубоко уверен, что японская экспансия не ограничится проникновением в Китай. Кстати говоря, наше положение там весьма сложно. С одной стороны, мы заигрываем с японцами, с другой — помогаем Китаю, поставляем оружие Чан Кай-ши и держим в китайской армии своих военных советников.

Посол фон Дирксен все с большим интересом следил за ходом мыслей своего экспансивного собеседника. Франкфуртскому корреспонденту нельзя отказать в логике, в политической хватке. Германского посла в Токио давно тревожила ситуация, которая сложилась на Дальнем Востоке. Фон Дирксен обладал большим дипломатическим опытом, но в данном случае все еще не решил, как выйти из сложного, даже щекотливого положения. Теперь многое зависело от того, как он, фон Дирксен, будет информировать свое министерство иностранных дел. В раздумье фон Дирксен сказал:

— На Дальнем Востоке мы придерживаемся неуклонной политики нейтралитета.

— И держим в Китае наших советников во главе с генералом Фалькенгаузеном и его штабом! — иронически воскликнул Зорге. Он остановился перед фон Дирксеном, засунув одну руку в карман, другой резко жестикулируя с зажатой в пальцах недокуренной сигаретой. — Это не политика, а дерьмо! Германские советники нужны были, когда Чан Кай-ши воевал против китайской Красной армии. А теперь они действуют против Японии. Фалькенгаузену пора ехать в Берлин. Да, да!.. Фалькенгаузен — это лакированный сапог, а не человек. Пусть марширует себе на Унтер-ден-Линден, здесь ему нечего делать. Иначе они наломают дров, идиоты!..

В кабинете немецкого дипломата редко кто позволял себе такие выражения. Фон Дирксена несколько шокировала несдержанность Зорге.

— Если отбросить излишнюю горячность, в ваших словах есть трезвость суждений, — невозмутимо произнес фон Дирксен, — но отзыв наших военных советников усилил бы позиции русских. В политике не бывает вакуума. Русские тотчас же займут освободившиеся места наших военных советников в китайской армии. Мы окажемся в проигрыше.

— Русские прежде всего знают, чего они хотят, а мы не знаем, — возразил Зорге. — Кремль не желает усиления Японии, выступает против ее агрессивной политики и поэтому кроме советников посылает в Китай своих добровольцев-летчиков. Это же не секрет!.. У русских позиция ясная. Вспомните генерала Гелена, он же советский генерал Блюхер, главный советник китайской армии, который отлично знал, чего он хочет в Китае — победы национальных сил. А чего мы хотим? Может быть, помогать русским? Я этого не понимаю! Получается, что мы сотрудничаем с Советами в японо-китайском конфликте. Это не делает чести германскому рейху. Мы оказываемся в одной лодке с большевиками, с нашими идейными противниками, скажу больше, с врагами.

Зорге зажег погасшую сигарету и зашагал перед фон Дирксеном, который не сводил с него глаз.

— Теперь возьмите другой аспект: Чан Кай-ши ведет двойную политику, двойную игру. Он ненавидит коммунистов больше, чем японских империалистов. Японская армия сильнее китайской. Япония оружием и подкупом победит продажных китайских генералов. Я не удивлюсь, если она купит и самого Чан Кай-ши вместе с его предприимчивой супругой. Что тогда? Вы представляете себе, в каком положении окажется Фалькенгаузен и его сотрудники?! Мы не можем рисковать престижем германских вооруженных сил и делить с китайцами ответственность за поражение Чан Кай-ши. Его разгром свалят на германских советников... Вот что я думаю... Фалькенгаузену нужно уезжать, и немедленно, пока он не сел в лужу и не посадил туда же наш генеральный штаб. Не думаю, чтобы фюрер остался доволен потерей военного престижа Германии. Тогда полетят головы. Да, да! И это будет правильно! Это тоже надо принимать во внимание... Впрочем, я человек штатский, может быть, не во всем разбираюсь, но полковник Отт тоже так думает. В военных вопросах он для меня куда больший авторитет, чем кто-либо другой. К тому же он умеет мыслить не только узко военными категориями...

Рихард заговорил уже спокойно, расхаживая по кабинету.

— Ну, а что касается нашей политики в Китае, то здесь мы должны укреплять свои экономические позиции... Япония, господин посол, не посмеет вытеснить нас из промышленной, торговой, банковской, какой угодно экономической сферы. Вульгарно выражаясь, мы должны разделить с японцами китайский рынок. Пока они воюют, надо занимать ключевые позиции в Шанхае, в Нанкине, во всех районах страны. Делать это надо сейчас, иначе мы рискуем опоздать на автобус... Вы не согласны со мной, господин фон Дирксен? В экономике я считаю себя более компетентным, нежели в военных вопросах, ведь я много лет изучал банковское дело в Китае... Правда, банкира из меня не получилось, я стал лишь корреспондентом...

В рассуждениях Зорге была железная логика. Вместе с тем в его словах скрывался глубокий тайный умысел. Вытеснить немецких военных советников в Китае означало усилить фронт борьбы с милитаристской Японией. Тогда возрастет влияние советников Красной Армии.

Совсем не случайно Рихард Зорге упомянул в разговоре с фон Дирксеном и фамилию военного атташе полковника Отта. Зорге начал большую и сложную игру, которая в случае удачи сулила большие перспективы. Он всячески, где только возможно, стремился раздувать авторитет военного атташе. Дело в том, что за последнее время в немецкой колонии упорно распространялись слухи о том, что фон Дирксен покидает свой пост в Токио. Человек, связанный родственными узами с одним из рурских магнатов, Герберт фон Дирксен пользовался непререкаемым авторитетом в германском министерстве иностранных дел. Поговаривали, что Дирксен займет пост немецкого посла в Лондоне. Зорге подумал: а почему бы полковнику Отту не занять место фон Дирксена?

Сначала эта идея показалась столь невероятной и дерзкой, что Зорге сразу же отбросил ее как негодную. Но потом снова и снова возвращался к ней. Почему не рискнуть?.. Игра стоит свеч!.. Он просто задохнулся, прикинув, какие необозримые возможности открылись бы перед ним в случае удачи. А если не выйдет, Рихард ничем не рискует.

Полковник Эйген Отт считал Зорге своим старым и закадычным другом. Они были знакомы несколько лет, давно перешли на «ты» и часто вели самые доверительные разговоры. Зорге подчас снабжал военного атташе такими материалами, которые тот вряд ли мог раздобыть помимо Рихарда. И в компании за столом Зорге тоже был незаменим...

Зорге полагал, что продвижение полковника Отта по иерархической лестнице могло бы открыть доступ к обширной секретной и пока недоступной информации, поступающей в германское посольство. И еще одно немаловажное обстоятельство — через нового посла можно было бы как-то влиять на политические события. Ведь удалось же Рихарду убедить Отта в необходимости отзыва германских советников из Китая.

Чем больше Зорге раздумывал над возникшей идеей, тем больше убеждался, что она вовсе не так уж невыполнима. Перемещение военного работника на дипломатический пост будет выглядеть как усиление влияния генеральских кругов в Берлине. Рейхсверовский офицер, годами связанный с немецкой разведкой, Отт располагает отличными связями в высших военных кругах рейха. Там его кандидатуру поддержат. Даже советник Гитлера генерал Кей-тель всячески протежирует исполнительному офицеру, кстати сказать, дальнему родственнику супруги военного советника фюрера... Нужно только очень осторожно подбросить эту мысль, чтобы казалось, будто она сама собой родилась у того же Дирксена, Кейтеля... Надо всячески поднимать авторитет Отта.

В разговоре с фон Дирксеном Зорге очень хотелось спросить о предстоящих переменах в посольстве, но он удержался. Рихард давно взял за правило — никого ни о чем не расспрашивать, не проявлять малейшего намека на любопытство. С годами наблюдая людей, он сделал один немаловажный психологический вывод — люди чаще всего говорят для самих себя. Это доставляет им удовольствие. Либо они хотят блеснуть своей осведомленностью, эрудицией, произвести впечатление, либо просто что-то рассказывают, предаваясь воспоминаниям, совсем не задумываясь — интересен ли их рассказ собеседнику. Точно так же с секретами — если человек доверяет другому, он так или иначе посвятит его в тайны, которыми обладает. Хотя бы частично. Надо только умело навести разговор на нужную тему и терпеливо ждать. И никогда не выспрашивать. Главное — завоевать доверие.

Фон Дирксен принадлежал к породе тех человеческих особей, над которыми Зорге производил свои психологические эксперименты. В тот вечер посол сам заговорил о возможном своем отъезде из Токио. Правда, говорил он отвлеченно, полунамеками, предположительно. Потом спросил Зорге — что он думает о полковнике Отте. Зорге отметил про себя: значит, система, разработанная им, уже действует...

— В каком смысле? — будто не поняв, спросил Зорге. — Он член национал-социалистической партии, хороший семьянин.

— Я спрашиваю о его деловых качествах, — прервал его фон Дирксен.

Зорге уклонился от прямого ответа.

— Во время последних маневров в Бад Киссингене полковник Отт был в Германии и его представили фюреру. Фюрер больше часа беседовал с ним в своем вагоне. Как я слышал, фюрер был очень внимателен к Отту и высказался одобрительно по поводу его суждений о нашей дальнейшей политике.

Зорге бил по верной цели — для фон Дирксена мнение фюрера было решающим в оценке людей, даже в том случае, если сам он придерживался иного мнения.

Деловая часть беседы была исчерпана, и посол вновь заговорил о народном искусстве, о ваятелях, резчиках.

— Скажите, вы бывали в Москве? — спросил он Зорге.

— Нет, никогда, — ответил Рихард и тут же поправился: — Только проездом, когда ехал в Китай. Я предпочитаю морские путешествия...

— В Москве вы можете купить очаровательные кустарные изделия — ватки, кохлому, палех.

Фон Дирксен до приезда в Токио несколько лет проработал послом в Москве и считал, что неплохо знает Россию. Он принялся объяснять франкфуртскому журналисту достоинства и различия русских народных изделий.

— Конечно, русские кустари не имеют ничего общего с японскими мастерами, но ватки очаровательны своим примитивом...

Зорге мысленно усмехнулся — ватки! Конечно, речь идет о знаменитых российских вятках — ярко размалеванных глиняных фигурках.

Если бы фон Дирксен знал, что русский язык — язык матери Зорге, которая сейчас живет в Гамбурге! Именно ей, русской женщине, обязан он тем, что на далекой чужбине, сохранив чистоту русской души, она пронесла ее через годы и передала сыну. Рихард без конца мог бы пересказывать ее рассказы о России, петь песни, которые она ему пела, наслаждаться звучанием русского языка. Но за все эти годы жизни в Японии Рихард не произнес ни единого русского слова, не спел ни одной русской песни. Зорге знал китайский, японский, английский, конечно, немецкий, говорил на любом из этих языков и только знание русского языка хранил как самую сокровенную тайну. Даже думать Зорге заставил себя по-немецки, чтобы во сне не выдать себя, не произнести русское слово.

Расхаживая по кабинету фон Дирксена, он вспомнил почему-то занятнейший случай. Года два назад его встретил человек, который представился сотрудником адмирала Канариса из военной разведки. Он долго убеждал Зорге сотрудничать с абвером, предлагал ему сочетать корреспондентскую работу с агентурной разведкой. Рихард не согласился, объяснил, что вряд ли будет полезен абверу. В секретной службе он ровным счетом ничего не смыслит. Представитель адмирала настаивал: пусть господин Зорге подумает — умение приобретается опытом, его обучат, дадут нужные советы... Огорченный отказом, он все же сказал: «Не говорите «нет», господин Зорге. Мы дадим указания, чтобы вам создали условия...» Позже Отт тоже говорил об этом, — значит, из абвера в Токио прислали обещанные рекомендации... Наедине с собой Рихард от души хохотал, вспоминая эту историю.

Было совсем поздно, когда Зорге, распрощавшись с фон Дирксеном, уехал из посольства.

Прошло еще несколько недель, и германский посол фон Дирксен отправил в Берлин пространное донесение, в котором настоятельно предлагал отозвать немецких военных советников из Китая. Он писал:

«Нашим военным советникам во главе с Фалькенгаузеном придется разделить ответственность в случае поражения китайской армии...

Казалось бы, что в случае отзыва немецких военных советников из Китая их места немедленно займут русские. Однако для представителей германской армии тесное сотрудничество с представителями Красной Армии и большевистской России не представляется возможным...

По причинам, приведенным выше, в согласии с военным атташе господином Оттом, высказываюсь за немедленный отзыв всех немецких советников, еще находящихся в Китае. Что же касается Северного Китая, то он долго будет находиться под контролем японцев, и нам надо активизировать здесь экономическую деятельность германских фирм».

В незримой борьбе за отзыв германских советников из Китая победил Зорге. Посол фон Дирксен не мог и предполагать, что его донесение фактически было продиктовано советским разведчиком Рихардом Зорге. Но в то время, когда шифровальщик готовил телеграмму посла для отправки ее в Берлин, Зорге уже не было в Токио — он находился в самой гуще военных событий, разгоревшихся в Северном Китае...

Дальше
Место для рекламы