Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Мукденский инцидент

Солдат Ян Си-пань начинал стареть, и ему становилось трудно обходиться без посторонней помощи. Его мускулы, когда-то упругие и гладкие, как молодые бобы, стали дряблыми, а сухое длинное лицо напоминало рыбу, выброшенную на отмель и пролежавшую долго на солнцепеке.

Они вдвоем шли впереди, а подросток волочил сзади винтовку Си-паня и еще мешок с овощами, раздобытыми на фанзе, что стояла в стороне от дороги. За овощами с каждым разом приходилось ходить все дальше, потому что вблизи казарм крестьяне стали куда осторожнее и поднимают такой крик, что не захочешь никаких огурцов и лука, хотя зелень служит большим подспорьем к артельному столу. Белые двенадцатирогие звезды на сплюснутых матерчатых фуражках, красные суконные погоны выдавали в идущих солдат армии Чжан Сюэ-ляна.

Солнце стояло высоко, но оно только светило и почти не грело в этот сентябрьский день, когда солнцу дается так мало времени, чтобы проплыть по небу с востока на запад, зато ночи становятся все длиннее, прохладнее, и временами посохшая трава покрывается под утро мохнатым инеем. Солдаты выбрались на дорогу и шагали молча, каждый занятый своими мыслями. До Северных казарм оставалось недалеко, каких-нибудь два-три ли. За всю дорогу Чан впервые нарушил молчанье:

— Шибыка худо! — проговорил он почему-то по-русски.

Ян Си-пань сбоку посмотрел на него и промолчал. Если человек заговорил, значит, что-то хочет просить. Иначе зачем разговаривать? Он думал сейчас о том, как лучше распорядиться жалованьем, которое вчера роздали солдатам. Может, дать кому в долг? Нет, рискованно, пусть лучше лежат. Старик пощупал карман — целы. Да и куда им деться, Ян Си-пань проверил просто так, на всякий случай.

Чан тоже думал о деньгах.

— Шибыка худо, — повторил он, и старик опять не отозвался, будто глухой.

Чан со вчерашнего дня был не в духе. Опять проиграл в маджан этому пройдохе Ли-фэну. Сколько раз зарекался не садиться с ним за один стол, и вот опять... Уплатить за артельный стол еще, может быть, хватит, если старик даст немного взаймы. Об одеяле уж нечего и думать, но как же он будет спать зимой в сырой и холодной казарме?.. И одежа пообтрепалась... Не лучше ли сбежать. А куда? Сейчас не летнее время. Весной нанялся бы на маковые плантации или пошел в хунхузы. Кто там найдет! Да и бежать из казармы не так-то просто... Чан вспомнил измочаленного бамбуками дезертира. Его поймали и привели обратно. Это было в прошлом году. Его счастье, что бежал без оружия, не взял ни палаш, ни винтовку, иначе не сносить бы ему головы. А так — отделался ста бамбуками... Но все-таки как же с деньгами...

Солдаты вышли к полотну железной дороги. Вдоль блестящих на солнце рельсов неторопливо шагал по шпалам японский патруль — три солдата с капралом впереди лениво двигались, закинув винтовки за плечи. Чуть дальше на пологом холме виднелся еще один часовой, он расхаживал вдоль плотной изгороди, сплетенной из обмолоченных стеблей гаоляна. Позади ограждения виднелись отвалы желтой сухой глины.

Чтобы сократить путь, солдаты пошли напрямик через железную дорогу, мимо соломенной городьбы. Заметив их, часовой вскинул винтовку и знаком показал, чтобы к нему не подходили. Пришлось возвращаться назад и скошенным полем выходить на проселок.

— Чего они здесь строят, эти янгуйдзы{5}? — проворчал Чан, недовольный тем, что приходится делать крюк.

— Говорят, колодец, — сказал подросток. — Никого не подпускают, чтобы не отравили воду.

— Колодец — это хорошо, — сказал Ян Си-пань. — Вода всегда хорошо.

— Нам ее не пить, эту воду... — возразил Чан. Его больше волновало, как раздобыть деньги.

Солдаты снова вышли к железнодорожной насыпи, спустились в низину.

— Слушай, Ян Си-пань, — Чан наконец решился попросить старика, — не дал бы ты мне немного денег до следующего жалованья?

Старик шел, будто ничего не слышал. «Вот подлый же человек!"

— Я тебе за это буду чистить винтовку, буду делать, что скажешь.

— Винтовку мне вон кто чистит, — Ян Си-пань кивнул на подростка, который совсем недавно завербовался в армию. Старик взялся его опекать и теперь заставлял на себя работать. — Если бы ты заплатил мне десятую долю... Впрочем, нет, откуда у меня деньги! Самому едва хватит...

«Вот ростовщик проклятый!» — зло подумал Чан. Но что ему оставалось делать?

— Если бы ты взял с меня половину десятой доли... я соглашусь... И еще чистил бы твою винтовку. Разве мальчишка почистит, как я...

Разговор прервал подросток:

— Глядите, глядите! Что это там!..

У ворот соседней казармы толпилось много солдат.

Над толпой на высоком бамбуковом шесте висела клетка, сплетенная из прутьев, а в ней лежала человеческая голова. Человека, вероятно, только что казнили, потому что кровь крупными темными каплями падала из клетки на землю. Рядом с бамбуковым шестом на земле, в луже такой же темной крови, валялся обезглавленный солдат с вывернутыми назад и связанными руками.

— Смотри, да это Ма-пинь из седьмой роты, — проговорил Ян Си-пань, когда они подошли ближе. — Я говорил, не сносить ему головы за свой болтливый язык. Вот с языком и голову отрубили.

Глашатай, стоящий над трупом солдата, держал перед собой исписанный лист бумаги и громко выкрикивал, что солдат Ма-пинь из седьмой роты мукденской дивизии наказан смертью за коммунистическую пропаганду, которой его напичкали в плену у русских. Вчера его схватили на месте преступления, когда смутьян получал злокозненные листовки от рабочего текстильной фабрики, не назвавшего своего имени. Текстильщика застрелили, а солдата казнили по приказу командира дивизии.

— Так будет с каждым, кто вздумает нарушать порядок и дисциплину или станет слушать красных смутьянов, — закончил глашатай и, походив вокруг убитого, снова начал выкрикивать, за что казнили преступника.

У Чана засосало под ложечкой. Он еще раз посмотрел на клетку. Глаза Ма-пиня были открыты, и отрубленная голова будто смотрела на Чана пристальным неузнавающим взглядом. А Чан сразу узнал Ма-пиня. Они вместе были в русском плену, жили в одном бараке и приехали обратно в одном вагоне. Ма-пинь даже раза два давал ему листовки и чуть было не втянул его в свое дело. Лежать бы тогда Чану здесь, рядом, со связанными назад руками, без головы... Как бы теперь кто не вспомнил, что Чан знался с Ма-пинем.

— Это какой же Ма-пинь, — возможно бесстрастнее спросил Чан. — Я что-то не вспоминаю.

— А ты вспомни, вспомни, — сказал старик с подковыркой. — Сколько раз он заходил к нам в казарму.

«Надо, пожалуй, дать ему десятую долю, — подумал Чан, — станет меньше болтать..."

Несколько месяцев назад командир дивизии Ван И-чжо получил секретный приказ маршала Чжан Сюэ-ляна, в котором было написано:

«Возвратившиеся из Советской России, находившиеся там в плену, китайские солдаты разбегаются по деревням и распространяют слухи, неприемлемые для нас. Примите быстрые и решительные меры для борьбы с этим новым видом коммунистической пропаганды
».

Далее в приказе говорилось, что в Фушуне, недалеко от Мукдена, зачинщиками и организаторами вооруженного восстания были как раз солдаты, вернувшиеся из советского плена. Они провозгласили так называемую фушуньскую коммуну.

Знай он о таком приказе, сердце Чана наполнилось бы тревогой и трепетом.

Через год после смерти маршала Чжан Цзо-лина дивизию, в которой служил Чан, перебросили на берег Хейлудзяна, или, как говорили русские, на Амур. Какое-то время солдаты развлекались тем, что обстреливали советские речные пароходы, баржи, плоты, рыбачьи лодки. Офицеры поощряли такие обстрелы, говорили, будто бы русские захватили какую-то китайскую железную дорогу и теперь пришло время вернуть ее обратно. Но солдаты стреляли просто так, от нечего делать, как мальчишки стреляют из рогаток по воробьям. Главное, это было безнаказанно — русские не отвечали на выстрелы. Но зато другие русские, которые тоже расположились на Амуре, вели себя иначе — били старательно, стреляли до тех пор, пока русское суденышко, плоты или какая либо другая цель не исчезали за островами, за поворотом реки.

Но вот однажды солдат подняли по тревоге. Они куда то шли походными колоннами, куда-то их везли в товарных вагонах, потом были бои, отступление, бегство. Бежали до самого Хайлара, где наступавшие русские взяли всех в плен.

В плену было совсем не плохо, совсем не так, как говорили офицеры. Кормили, водили на работу, вечерами рассаживали пленных, как учеников, за длинными деревянными столами, под высокими соснами, и начинались долгие разговоры. Чан многого не понимал, быстро уставал, слушал невнимательно, больше думал, когда поведут на ужин. Но все же кое-что осталось в его памяти... Правда или нет, но русские уверяли, что они прогнали своих тухао. Помещиков выгнали из собственных домов, крестьяне взяли их землю и даже не платят аренды. Чан никак не верил, что это могло быть...

В плену китайские солдаты пробыли несколько месяцев, потом их отпустили домой. Чан решил, что теперь пора возвращаться в Шаньси. Он не забыл маленькой Сун и по-прежнему мечтал работать с ней вместе на рисовом поле, бродить по колено в теплой илистой жиже, сажать нежные шелковистые стебли, а потом наблюдать, как поднимаются они над водой, светло-зеленые, молодые побеги риса...

Чан вернулся домой и не узнал родных мест, памятных с самого раннего детства. Деревня показалась ему незнакомой. На месте, где стояла их фанза, оказался пустырь. Да и сама река Ни-хэ, прозванная так потому, что она и в самом деле была неисправимой, протекала теперь в стороне от деревни. Ни-хэ изменила свое русло и несла мутно-желтую воду там, где когда-то был редкий лес. И крестьяне ушли вслед за своей кормилицей, построили фанзы на ее новых берегах.

Соседи не сразу узнали пришельца — сколько лет прошло с тех пор, как Чан покинул деревню. Сочувствуя солдату, ему сказали, что отец давно умер, а мать погибла минувшим летом, вскоре после большого наводнения — в верховьях прорвало плотину, и река, как море, залила всю округу. Следом за наводнением начался голод...

Старик Чу, отец маленькой Сун, тоже переселился к реке, по-прежнему ловит рыбу. Соседи указали дорогу, и Чан пошел к рыбаку. Старик чинил на берегу джонку, такую же ветхую, как он сам. Заслышав шуршание песка, Чу повернулся и долго всматривался в лицо незнакомца подслеповатыми, слезящимися глазами.

— Ты тоже не узнаешь меня, дядя Чу? — спросил Чан, присаживаясь на песке.

— Почему я не вижу маленькой Сун?

Старик еще раз пристально посмотрел на солдата:

— Чан, это ты? Значит, ты ничего не знаешь, если спрашиваешь о моей дочери...

Бросив рядом тощую котомку. Чан слушал рассказ старика.

Минуло двадцать пять лун, как дождевые воды размыли плотину, река вышла из берегов и смыла почти всю деревню, уничтожила урожай. Люди ели траву, как животные. Многие бежали в другие провинции и не вернулись. Может быть, умерли, может быть, поселились на новых местах. Старик решил — не все ли равно, где умирать, и остался. В голодное время в деревню приехал японец, умевший хорошо говорить по-китайски. Он стал нанимать девушек на текстильную фабрику. Желающих было много, но японец отбирал только самых красивых. За маленькую Сун он дал двадцать лян, это несколько мешков риса. Сун была красива, как лилия.

Японец говорил, что через год девушки вернутся обратно, он обещал о них заботиться, как родной отец.

Все считали, что боги послали японца. Но счастье для бедняков оборачивается тяжелым горем. Никто не приехал назад, воротилась только дочь соседа и привезла с собой дурную болезнь. Старик молил небо, чтобы Сун вернулась, хотя бы больной, но боги, видно, не услыхали молитвы.

Дочь соседа рассказывала, что японец увез всех на большом пароходе за море на Тайвань и продал девушек хозяйкам притонов. Может быть, и сейчас Сун живет на Тайване, но не подает о себе вести.

Старик говорил долго, и все мрачнее становилось лицо Чана.

— Вот так и живем, — сказал Чу. — Видно, чем-то мы прогневали небо. Пойдем в землянку, там заночуешь. Скоро с поля вернется сын, остальные все померли...

Старик расспросил, что собирается делать Чан, посоветовал ему сходить к помещику попросить — не отдаст ли он в аренду то поле, которое обрабатывала мать.

— Может, проснется в этом человеке совесть, он немало нажился на нашем голоде.

Через день Чан стоял у ворот тухао, долго ждал, униженно просил и наконец получил разрешение пройти во внутренний двор, где были покои тухао.

Чан миновал трое распахнутых настежь ворот. Обернувшись, он увидел тяжеленные запоры. Когда ворота запирались, внутренний двор превращался в недоступную крепость. Над воротами, напоминавшими своими кровлями маленькие пагоды, лежали деревянные резные драконы и угрожающе скалились на всех, кто проходил мимо. Такие же драконы, только с львиными головами и высеченные из камня, сидели на земле, будто готовые тотчас же броситься на чужого человека.

Чан никогда в жизни не видывал такой роскоши: посреди двора журчал фонтан, и вода мягко падала в бассейн с чудесными длиннохвостыми золотыми рыбками, плавающими в зеленой глубине. Над бассейном свисали причудливые искусственные скалы, поросшие карликовыми деревцами. К скалам тянулся горбатый мостик с резными перилами, покрашенный в ярко-красный цвет.

В глубине двора, под шелковым балдахином, в резном кресле, как на троне, восседал почтенный Тай. Его белые, пухлые руки покоились на расшитых подушках, кончики пальцев исчезали в тонких, длинных, раскинутых веером футлярах-трубках. Маленькие, заплывшие глазки глядели так же настороженно, как глаза деревянных драконов. Предлинные ногти тухао были предметом его особой гордости. Ни у кого в округе не было таких ногтей. Сгибая в суставах пальцы и вывернув ладони, он мог кончиками ногтей доставать свои локти. Это было основное его занятие. Крестьяне на его землях растили рис, тухао отращивал ногти. Причуда помещика не позволяла ему пользоваться руками, его кормили и одевали слуги.

Чан пал на колени, подполз к балдахину и почтительно изложил тухао свою просьбу.

— А, так это твоя негодная мать умерла, не вернув мне десять пинь риса! Я предупреждал ее, что долги нужно платить. Теперь ее долг перейдет на тебя. Неси мне рис, и после этого поговорим о земле.

Но откуда было взять Чану десять пинь риса? Он еще два дня прожил в землянке рыбака и вернулся в Маньчжурию. Вот когда вспомнились Чану рассказы о русских крестьянах, которые отняли землю у своих тухао Тогда Чан и встретился еще раз с солдатом Ма-пинем... Это было в маленьком старом городке, обнесенном крепостными стенами с глиняными неуклюжими башнями. Раз ночью Ма-пинь зазвал его в покинутую фанзу, одиноко стоявшую на окраине города. В черной непроглядной ночи земля была словно залита жидкой тушью. В небе мерцали сложные иероглифы звезд, и от этого ночь на земле казалась еще темнее.

На глиняном полу, прислонившись к стене, сидели невидимые люди. Судя по огонькам, которые вспыхивали светлячками в их трубках, вдоль стен сидело человек десять. Они называли себя Красными Мечами. Старшим, вероятно, был Ма-пинь. Он сказал, что арестованных собираются казнить через два дня, — значит, не позже как завтра надо напасть на тюрьму. Спросил, сколько имеется оружия. Кто-то ответил из темноты:

— Тридцать шесть винтовок и столько же дробовых ружей. Остальные будут вооружены мечами и пиками. Кроме того, бондарь сделал две деревянные пушки.

— Они стреляют? — спросил Ма-пинь.

— Да, конечно. Хромой Хо Цзян выжег стволы из сосны и обтянул кожей Можно стрелять камнями и кусками железа.

— Тогда завтра в полночь собираемся там, где договорились, — сказал Ма-пипь. — Нападаем одновременно на тюрьму и уездный ямынь Но выступление Красных Мечей не состоялось — арестованных казнили на другой день у городских ворот. С тех пор Чан не встречался с Ма-пинем.

События последних месяцев промелькнули в памяти Чана, пока он стоял в толпе перед казарменными воротами. Теперь Ма-пинь глядел на Чана застывшими, неузнающими глазами.

Уже вечерело, когда трое солдат вошли в обширный, утрамбованный, как в фанзе, казарменный двор. В углу двора на столе из неструганых досок, на котором обычно чистили оружие, несколько солдат, разложив стопки цветной бумаги, клеили фонарики, веера, цветы, трещотки, которые сбывали потом мелким торговцам. Это был добавочный заработок к солдатскому жалованью.

Бросив под нары добытые припасы, солдаты уселись за еду, которую оставили им от обеда, — за холодную чумизу, сдобренную бобовым маслом. Потом легли отдохнуть на матрацах, из которых торчала перетертая старая солома. Наступил вечер. Солдаты потянулись в помещение, одни садились играть в карты, другие укладывались спать. Зажглось электричество — три лампочки на всю длинную казарму, уставленную солдатскими топчанами. Чан спросил Ян Си-паня:

— Так ты дашь мне немного денег?

— Уж ладно, как договорились... За каждый месяц — десятую долю. Пора спать, скоро гиринский пройдет.

У солдат в казарме не было часов, и они определяли время проходящими поездами — утром, после рассвета, их будил поезд, проходивший на север, в десять вечера из Гирина в Мукден и дальше на юг грохотал скорый. Северные казармы находились в нескольких километрах от города, совсем рядом с полотном железной дороги.

Ночь была тихая, ясная, только что народившийся зеленоватый месяц не мог рассеять густой темноты. Вдруг ночную тишину разорвал глухой взрыв где-то недалеко от казармы. Солдаты прислушались. Все стихло, но вскоре раздались редкие винтовочные выстрелы, будто кто-то колотил в запертую дверь.

— Опять у японцев ночные маневры, — сказал кто-то, приподнявшись на парах.

В это время появился гиринский поезд. Своим грохотом он заглушил выстрелы, но, когда поезд прошел, выстрелы послышались снова, и тут оглушительный грохот потряс казарму. Взрыв сопровождался багровой вспышкой — тяжелый снаряд упал во дворе, и несколько осколков влетело в казарму. Полураздетые, босые солдаты кинулись к выходу, не успев даже захватить винтовок. На улице свистели пули, летящие из темноты со стороны железной дороги. Затараторили пулеметы. С криками «Банзай!» к казармам приближались японские солдаты.

Вот, собственно говоря, и все, что произошло под Мукденом 18 сентября 1931 года. Но события эти объяснялись потом по-разному, в зависимости от того, кто их излагал.

В Северных казармах размещалась китайская дивизия в составе около десяти тысяч штыков. Командовал ею генерал Ван И-чжо. Когда началась стрельба, дежурный по штабу позвонил генералу и доложил, что рядом с казармами происходит что-то неладное.

— На маневры это не похоже, — говорил дежурный, и разрыв артиллерийского снаряда подкрепил его слова.

Командир дивизии приказал поднять солдат по тревоге, выяснить обстановку, сказал, что немедленно явится в штаб сам. Но генерал так и не добрался до штаба. Захваченный толпой бегущих солдат, он вместе с ними все дальше откатывался от казармы. Генерал что-то кричал, но в темноте его не узнавали, и он, затерявшись в обезумевшей от паники толпе солдат, вскоре оказался в соседней деревне Пей Тей-ин, расположенной в нескольких километрах от Северных казарм. Только утром, когда огненно-багровый шар солнца, будто скатившийся с японского флага, поднялся над холодной землей, адъютант нашел своего генерала, и они вдвоем, конфисковав крестьянскую подводу, переодетые в крестьянскую одежду, глухими дорогами стали выбираться из района боевых действий. Они держали путь на север, где находилась ставка маршала Чжан Сюэ-ляна.

В ту ночь, когда произошел взрыв на полотне железной дороги, сразу же, как только об этом стало известно, штабной офицер Квантунской армии полковник Итагаки направил в Порт-Артур тревожную телеграмму по поводу возникшего инцидента. Полковник проявил похвальную оперативность — взрыв произошел в начале одиннадцатого часа, а в 11 часов 46 минут ушла по военному проводу служебная телеграмма с пометкой «Ри сын ман» — секретно.

«В одиннадцатом часу ночи сегодня, 18 сентября, получено сообщение о том, что китайские войска разрушили полотно железной дороги Гирин — Пекин в районе Больших Северных казарм. Они атаковали нашу охрану и сейчас ведут бой с пехотным батальоном мукденского особого гарнизона. Итагаки».

Через полчаса за той же подписью в штаб Квантунской армии ушла вторая телеграмма, более пространно сообщающая об инциденте:

«Китайские войска у Северных казарм взорвали полотно Южно-Маньчжурской железной дороги. Их силы составляют три-четыре роты. Наша рота с одиннадцати часов вечера ведет огневой бой с превосходящими силами противника. Противник наращивает свои силы, получает подкрепление главным образом в виде пулеметов и полевых орудий. Командир роты старший лейтенант Нади тяжело ранен. Боевые действия возглавляет подполковник Кавамота».

Командующий Квантунской армией генерал-лейтенант Хондзио Сигеру, как только прочитал эти телеграммы, немедленно отбыл в Мукден. Поезд его стоял наготове, и генерал будто только и ждал сигнала, чтобы тронуться в путь. На другой день Хондзио был в Мукдене, где обосновал свой командный пункт на городском вокзале. Вскоре весь штаб Квантунской армии переехал в Мукден.

Первым посетителем командующего был полковник Итагаки. Говорили наедине. Полковник вынул из бокового кармана запечатанный пакет и передал генералу Хондзио.

— Пакет из генерального штаба доставил генерал-майор Тетекава. На словах он просил передать, что официально пакет не был доставлен и затерялся в пути. Тетекава предупредил, что он ничего не знает об этом пакете.

Командующий Квантунской армией сорвал печати, вскрыл конверт и углубился в чтение. Итагаки почтительно ждал, стоя напротив Хондзио.

Командующий прочитал письмо, откинул голову на спинку кресла и сидел так несколько минут с закрытыми глазами. Письмо возлагало на него громадную ответственность.

— Хорошо, — сказал он, — пусть это будет сделано по моей инициативе...

Потом он взял маленькую плоскую коробочку с восковыми спичками, зажег и поднес огонь к только что прочитанному письму. Спичка-фитиль горела медленно, как свеча. Хондзио бросил пепел в высокую фарфоровую вазу, расписанную голубыми павлинами, и, послюнявив пальцы, загасил восковую спичку.

— Надеюсь, что генерал Тетекава официально не принимает участия в событиях.

— Никак нет... Он вчера прибыл поездом в час дня, был одет в штатское платье и сразу проследовал в отель. Весь день провел с гейшами. Никто не знает о его приезде в Мукден.

— Отлично... Узнаю осторожного Тетекава!.. Ну, а какова обстановка в районе инцидента? — спросил Хондзио.

— Седьмая китайская бригада дислоцировалась в Больших Северных казармах к северу от Мукдена. Насчитывала в своем составе более десяти тысяч человек. Противник имел двадцатикратное превосходство. Наши силы составляли около пятисот солдат. Используя внезапность, мы все же решили нанести удар. Бригада противника разгромлена полностью. Китайские потери — триста пятьдесят убитых. Мы потеряли убитыми семь человек, ранено двенадцать.

Итагаки говорил четким штабным языком.

— Я поздравляю вас с первым успехом. — Хондзио встал из-за стола. — Все мы идем по императорскому пути, — торжественно продолжал он. — Я приказываю начать боевые действия. Войска из Фушуня прибудут сегодня к вечеру. Они погружены в эшелон и ждут сигнала. Войска из Кореи завтра начнут переправляться через Ялу и вступят в Маньчжурию.

Итагаки восхищенно смотрел на Хондзио. Так значит, война! Война, о которой не знает правительственный кабинет. Наконец-то армия начинает решать судьбу Японии...

Как бы отвечая на мысли Итагаки, Хондзио сказал:

— Когда начинать войну — должны решать военные...

Штаб Квантунской армии в связи с началом боевых действий перебазировался из Порт-Артура в Мукден.

Штабной офицер полковник Итагаки нетерпеливо ждал новых сообщений из района Северных казарм. Он сидел в японской военной миссии, превращенной на эту ночь в штаб-квартиру военного гарнизона. Вместе с ним был полковник Доихара Кендези, возглавлявший в Мукдене специальную японскую миссию. В переводе на обычный язык это означало, что Доихара руководит в Мукдене шпионажем. Доихара тоже недавно приехал в Маньчжурию, задержавшись по дороге в Тяньцзине, где у него оказались неотложные и, конечно, секретнейшие дела.

Эти два человека — Итагаки и Доихара — были людьми, само появление которых в любой точке азиатского континента уже говорило о многом. Оба они или один из них обязательно появлялись именно в тех местах, где назревали какие-то события. Доихара был невысок ростом, широк в груди. Его коротко, под машинку, остриженные волосы открывали и без того большущий лоб, подчеркивали громадные уши с отвисшими мочками. Нос его — узкий в переносице и широкий книзу — делал лицо простоватым, хотя глаза, будто бы равнодушно глядящие на собеседника, совсем не говорили о недостатке ума. Скорее наоборот — простоватая внешность и безразличный взгляд скрывали такие качества Доихара, как бульдожья хватка, энергия и жестокая хитрость. Он то появлялся в Даурии, занятый устройством панмонгольской конференции в те далекие времена, когда японские офицеры свободно разъезжали по всему Приморью и Забайкалью, то становился советником барона Унгерна, подсказывая ему идею — перейти в буддийскую веру и жениться на монгольской княжне для повышения своего авторитета. То через какое-то время, не огорчаясь постигшими его неудачами, он вместе с Итагаки готовит меркуловский переворот во Владивостоке, а через несколько лет участвует в покушении на Чжан Цзо-лина.

Что касается внешности Итагаки, он был выше ростом, плотно скроен, с крупными чертами лица, на котором выделялись темные неподвижные брови и плоские густые усы, будто наклеенные из черной бумаги. Широкая переносица, разделявшая настороженные глаза, прижатые уши, словно у лошади, готовой куснуть, дополняли внешность Итагаки Сейсиро.

Когда задребезжал телефон, Итагаки торопливо снял трубку, но это было не то, чего он ждал: звонил господин японский генеральный консул в Мукдене. Он спросил, подтверждаются ли сведения о взрыве на Южно-Маньчжурской дороге.

— Да, подтверждаются, — сказал Итагаки.

— Извините, — вежливо спросил консул, — но какие действия намерен предпринять начальник гарнизона?

— Я приказал самым решительным образом пресечь китайские провокации и атаковал их казармы.

Консул на секунду запнулся.

— Простите, но вы не начальник гарнизона... Почему вы считаете себя вправе принимать самостоятельно такие меры? У нас существует другая точка зрения — министерство иностранных дел избегает обострять возможные конфликты. Министр Сидехара...

— Господин генеральный консул, вы можете придерживаться любой точки зрения, но в данном случае решение принимают военные власти. Время для дипломатии кончилось.

— В таком случае, господин полковник, я просил бы вас приехать сейчас в консульство поговорить. Обстановка сложная, нам не безразлично, как развернутся события.

— Вот именно сложность обстановки и не позволяет мне отрываться от дела... Если хотите, приезжайте сами, но я советую отложить встречу до утра, время позднее. Отдыхайте, господин генеральный консул... Извините, я должен говорить по другому телефону.

Итагаки повесил трубку.

— Как вам это нравится? — обратился он к Доихара, который слушал его разговор. — Дипломаты опять хотят нам помешать. Меня начинает бесить их осторожность.

— Я думаю, их надо отстранить от событий.

— Я так и делаю, и не остановлюсь ни перед чем... Скажите-ка, Доихара-сан, как получилось, что взрыв не вызвал крушения? Гиринский поезд прибыл в Мукдеп по расписанию.

— Не знаю, кто здесь виноват. Все было предусмотрено, но сейчас это не имеет значения — инцидент начался.

Снова раздался телефонный звонок. Из района Северных казарм докладывали, что противник отходит без сопротивления, орудия продолжают вести огонь.

— Артиллерийский огонь перенесите на аэродром, — распорядился полковник.

Генеральный консул был ошеломлен вызывающим, оскорбительным тоном штабного офицера Итагаки. Какое он имеет право так разговаривать! Тем не менее следует найти общий язык с военными, иначе они наломают дров, а исправлять придется министерству иностранных дел... Сохраняя свой престиж, консул решил не ездить в военную миссию. Он поручил сделать это своему заместителю Морисима.

Через несколько минут вице-консул прибыл в миссию. Итагаки поднялся навстречу. Сухо обменялись поклонами.

— Господин генеральный консул поручил мне договориться с военными властями о совместных действиях по ликвидации конфликта, — сказал Морисима.

— Мы этим и занимаемся — десять тысяч китайских солдат изгнаны из Больших Северных казарм.

— Мы хотели бы уладить инцидент мирным путем. Господин консул предлагает свои услуги...

— Его услуги излишни. Я уже сказал генеральному консулу, что время для дипломатии кончилось, она не дает результатов. Мы просим не вмешиваться в дела верховного главнокомандования.

Морисима продолжал настаивать. Итагаки нервно вскочил, выхватил из ножен тонкий самурайский меч, взмахнул над головой и плашмя ударил им по столу.

— Скажите генеральному консулу, что мы идем по императорскому пути Кондо и любой, кто помешает нам, будет устранен, как повелевает закон Бусидо. Мне больше нечего ему сказать, — Итагаки втолкнул меч в ножны.

Морисима боязливо попятился к двери.

— В таком случае... В таком случае... — растерянно бормотал он. Перед его глазами все еще стоял искрящийся отражением электрического света свистящий круг самурайского меча над головой полковника Итагаки.

Когда Морисима исчез, Итагаки как ни в чем не бывало спросил Доихара:

— Ну как, напугал я его?

Все, что делал полковник Итагаки Сейсиро, делалось рассудочно и бесстрастно. Никакие эмоции никогда не посещали его душу...

Морисима доложил генеральному консулу о неудачном посещении полковника Итагаки, и тот немедленно отправил в Токио телеграмму:

«Министерство иностранных дел — Сидехара. Шифром, секретно.

Доносят, что генерал-майор Тетекава, сотрудник второго отдела генерального штаба, прибыл инкогнито поездом в Мукден в час дня восемнадцатого сентября. Приезд Тетекава армейские власти держат в секрете. Согласно доверительной информации директора отделения Южно-Маньчжурской железнодорожной компании господина Кимура, сразу же после взрыва китайцами полотна железной дороги туда направили группу ремонтных рабочих. Армейские власти запретили им подходить к месту взрыва. Сопоставляя оба события, можно предположить, что возникший инцидент был задуман армией. Полковник Итагаки от обсуждения возникшей проблемы уклонился. Он и Доихара, несомненно, находятся в центре активных событий в Маньчжурии».

Министр Сидехара, прочитав телеграмму, возмутился, что подобные события происходят без его ведома. Он позвонил в генеральный штаб и выразил свое недовольство. Начальник штаба принес извинения и заверил, что он лично все проверит. Скорее всего, это какое-то недоразумение.

Министр звонил днем, а через час за подписью начальника штаба ушла в Мукден, как обычно, секретная телеграмма:

«Некоторые сотрудники дипломатической миссии в Мукдене, — писал Сатбо Хамба, — направляют в Токио необоснованные донесения о действиях армии. Постарайтесь расследовать их источники и приложите все усилия, чтобы прекратить подобные действия».

Это был приговор министру Сидехара. Закон Бусидо не считает преступлением убийство для достижения политических целей.

Дальше
Место для рекламы