Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Ничейный поросенок

Ослабленная боями, обессиленная дивизия была выведена с главного направления и встала в оборону на широком фронте с задачей удержать участок, на котором противник не проявлял активных действий. Мы заняли траншеи, блиндажи и землянки, сооруженные до нас, и несли караульную службу.

Моя рота была вытянута на полтора километра.

На ничейной земле растаял снег, и кое-где появились редкие кустики зелени да проглядывали местами какие-то желтые цветочки, названия которых никто не знал.

Солдаты отдыхали: кто в траншее, кто в землянке. Часовые несли службу наблюдения и ввиду того, что вот уже несколько дней было тихо, дремали, разморенные покоем, весенним теплом и голодом.

Мы сидели в землянке втроем: комиссар батальона старший политрук Егоров, заместитель командира батальона старший лейтенант Логунов и я.

Усталые и отощавшие до предела, мы вяло о чем-то говорили, мечтая вслух: вот сейчас бы буханку хлеба и банку мясных консервов! Да после этого поспать! Да в баню сходить! Да опять поесть! Наше воображение было не в силах придумать ничего лучшего. Не хватало фантазии...

Сидели долго, потом комиссар собрался уходить, Опираясь на руки, он с трудом приподнялся, навалился на косяк и встал. Замкомбат был моложе, поэтому поднялся легче.

- Ты смотри, ротный, - говорил мне на прощание комиссар, - голод голодом, а будь начеку! Значит, так, оружие проверь, чтобы стреляло. Боеприпасы посмотри. Потом, к бойцам заходи почаще, чтобы настроение не падало. Моральный дух - это главное на войне. Слышал, наверное, а двенадцатом полку пулеметчик ночью уснул? Так его немцы завернули в плащ-палатку и унесли. Он и пикнуть не успел.

Когда они вышли и сработанная ротным умельцем дощатая дверь со скрипом встала на свое место, я услышал какой-то шум, доносившийся снаружи. Кто-то резко, пронзительно кричал. Я выскочил в траншею.

- Кого там режут? - спросил комиссар, остановившись и обернувшись ко мне.

Я высунулся из траншеи, посмотрел на ничейную землю и удивился.

- Ну что рот открыл? - спросил комиссар.

- Смотрите!

Прямо на нас из немецкой траншеи бежал солдат. Он был в шинели, нараспашку, бежал пригнувшись, размахивая длинной палкой, и что-то визгливо и требовательно кричал.

Вглядевшись внимательнее, мы увидели поросенка. Белый, чистенький, розоватый, он, быстро перебирая ногами, будто катился к нашей траншее, низко опустив рыльце, спокойно похрюкивая и не обращая ни на кого внимания.

Немец старался обойти поросенка и заходил сбоку. Но тот прорывался вперед и сейчас уже бежал вдоль фронта, издеваясь над немцем и явно прибавляя ходу. Мне показалось, они довольно долго неслись вдоль траншеи: немец - чуть ближе, поросенок - подальше. На немце была кепка с длинным козырьком, которая чудом держалась на голове, а длинные худые ноги, казалось, вот-вот выскочат из коротких сапог с широкими голенищами.

С той и другой стороны за поросенком и бегущим за ним немецким солдатом с интересом наблюдали десятки глаз. Мы высунулись из траншеи. Комиссар даже подпрыгнул, у него захватило дух, и он с хрипом и досадой прокричал:

- Смотри, ребята, не упусти поросенка. Сам бог дает!

Но немец прибавил прыти и в несколько прыжков обошел поросенка. Тот теперь уже бежал к немцам, а комиссар кричал:

- Не выпускай его, ребята! Стреляй, сукины сыны!

Я бросился к часовому, выхватил у него из рук винтовку, загнал патрон в патронник, приложился, прицелился в немца, нажал на спусковой крючок. Выстрела не последовало. Стараясь оправдаться, я крикнул комиссару:

- Осечка!

Тот ответил коротко:

- Растяпа!

Я перезарядил винтовку, снова прицелился и, когда произошел выстрел, услышал вокруг пальбу и увидел, как земля вокруг бегущего солдата взрывается рикошетами.

Немец прыгал через воронки, уже забыв о поросенке, стараясь унести ноги подобру-поздорову. А поросенок все так же деловито и сосредоточенно, не отвлекаясь по сторонам, катился по полю, наклонив рыльце и обнюхивая перед собой талую, медленно просыхающую землю.

Стрельба прекратилась, когда немец, будто споткнувшись обо что-то, резко пригнулся, сделал несколько неуверенных, неуправляемых шагов и упал. В это время поросенок укатился в траншею, и больше мы его, конечно, не видели.

Убитый лежал на бугре, на виду у всех, широко раскинув руки в стороны и неестественно подтянув под себя одну ногу. Тут-то немцы и начали стрелять. Наши дружно ответили, хотя команду "Прекратить огонь" было отчетливо слышно каждому. Какое-то время весь передний край трещал беспорядочными выстрелами.

В нашу траншею влетело несколько мин и снарядов. К счастью, никого не задело. Стрельба мало-помалу затихла.

Замкомбат кипел от досады:

- Обормоты вы! Оглоеды! Вот вы кто! Ротозеи! Потом, успокоившись, стал укорять:

- Какого поросенка упустили! По немцу стреляют... Что, его, немца, есть будешь?!

Солдаты оправдывались:

- Так ведь жалко поросенка-то, товарищ старший лейтенант!

- Ведь он такой маленький... Бежит, не зная куда, будто ребенок!

Комиссар был доволен.

- Ладно, товарищ Логунов! - сказал он замкомбату примиряюще. - Нашего брата не переделаешь. Такая у нас натура.

Мы воспринимали эти слова комиссара как одобрение, как высшую похвалу.

Под вечер я обошел всю роту и у каждого проверил оружие.

- Чтобы осечек у меня не было! - погрозил я солдатам. - Накажу!

Но поросенок больше не появлялся.

Дальше
Место для рекламы