Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава вторая.

Назначение

Никто не слышал, когда ушел Батюк. Только, наверное, кому-то стало просторнее на нарах, и Стрекалов почувствовал, как в спину ему уперлись чьи-то колени.

Пожалуй, нигде не видишь таких снов, как в армии. В ту ночь Сашке снился родной город. Стрекалов шел по его улицам от вокзала к кирпичному заводу, и его новые со скрипом сапоги звонко стучали по деревянному тротуару.

Городок Сашкин крохотный. Наяву он и то проходил его насквозь за пятнадцать минут, во сне это произошло молниеносно. Вот и окраина городка, и маленький домик с зеленым палисадником и скрипучей калиткой. Буйно разросшиеся кусты сирени совсем заслонили окна, поэтому, наверное, Сашку никто не увидел; даже в солнечные дни в комнатах царит полумрак. Не останавливаясь, Стрекалов толкнул калитку. Из-за сарая, волоча по земле цепь, мчится Буран. Почему-то он не такой старый, каким был, когда провожал Сашку в армию.

В сенях Сашке послышались чьи-то шаги, он бросился к двери и распахнул ее. Вместо тетки навстречу ему вышел Андрей с ягдташем и отцовским ружьем за плечами. Он в кожаной куртке, черных суконных штанах и высоких сапогах.

— Где тебя носит? — сердито говорит он. — Ждал, ждал... Хотел один идти. Ладно, бери топор.

— Андрей, — говорит Сашка, — я ненадолго. На минутку только. С эшелона убежал. Еще и тетку не видел. Ну как вы тут без меня? Как тетка Аграфена? А Валя? — Он оглядывается и видит Рогозину. Она сидит в траве под вишнями в своем голубеньком платье, из которого давно выросла, и чистит ягоды, срывая их прямо с дерева. Руки ее до самых локтей испачканы красным соком. Смутное подозрение охватило Сашку: что-то уж слишком ярок этот сок...

— Андрей, — говорит Сашка, — иди посмотри, что там.

— Зачем?

— По-моему, у нее на руках кровь.

Андрей идет напрямик через двор по утренней, седой от росы траве, и темно-зеленый мокрый след тянется за ним до самой, скамейки...

— Стрекалов, к командиру полка!

Часовому пришлось раза три прокричать это во всю силу легких, прежде чем Сашка открыл глаза.

— В штаб тебя, — пояснил часовой и отправился обратно на пост. Одеваясь, Сашка все еще досматривал сон, вернее, его постепенно ускользающие фрагменты.

Вот Андрей подошел к Вале, взял ее за руку, нагнулся... Кажется, он хотел ее поцеловать. «Ну так что из того, — думал Сашка, когда сон исчез окончательно, — они муж и жена. Правильно, теперь муж и жена. Но тогда, на гражданке, этого еще не было. Они были просто знакомы. Жили на одной улице, и Валя свободно могла полюбить Сашку, а не Андрея. Впрочем, не просто были знакомы. Скорей всего, уже тогда между ними было что-то ускользнувшее от его внимания. Да, наверное, было...»

Сашка вздохнул и тщательно расправил складки шинели — он приближался к штабу полка.

Возле входа спиной к Сашке стоял часовой в тулупе и слегка пристукивал новыми валенками.

«Ишь, вырядился: тулуп, валенки! К такому бегемоту любой подойдет неслышно...» — подумал Стрекалов.

Часовой слегка повернулся, и Сашка увидел черные пышные усы под красным мясистым носом, руки, похожие на крючья. Этот, пожалуй, сам кого хочешь сграбастает...

— Стой! Тебе чего!

— Меня в штаб вызывали, — смиренно начал Сашка, машинально прикидывая, как все-таки можно одолеть такого верзилу. Не его, конечно, а такого, как он, фрица...

— Зенитчик?

Из блиндажа вышел невысокого роста лейтенант с противогазом через плечо, заспанный и хмурый.

— Разрешите доложить? — крикнул Стрекалов.

— Вызывали?

— Так точно. Только, кто вызывал, не могу знать. Доложите, что из отдельного зенитного артдивизиона сержант Стрекалов прибыл.

Лейтенант зевнул.

— Как доложить, я и без тебя знаю.

Он нырнул в узкий земляной коридорчик, обитый с боков тесом и прикрытый сверху накатом из неошкуренных бревен.

«В блиндаже, наверное, тепло, — с завистью подумал он и возмутился: — С какой стати торчать тут, на морозе, в сапогах третьего срока на одну портянку, если можно подождать лейтенанта в тепле?»

— Куда? — спросил часовой и преградил Сашке дорогу, но, поглядев на его сапоги и шинель, сжалился. — Иди в комендантский взвод. Наши-то на постах, так там место найдешь. Если что, я крикну.

Сашка бегом — ноги совсем застыли на морозе — кинулся в соседнюю землянку. В низком, но довольно просторном помещении с земляным полом и деревянными нарами было жарко. За тонкой перегородкой находилась гауптвахта, оставшаяся еще от тех времен, когда место это было глубоким тылом, — тесный закуток с одним широким топчаном и крохотным, похожим на амбразуру, оконцем.

Не зная, долго ли придется ждать, Стрекалов прошел в дальний угол и снял шинель. И увидел за перегородкой старшину Батюка.

— Вот те раз! Вас-то за что, Гаврило Олексич? Батюк сморщился как от зубной боли.

— Та вез за то... У тебе тютюну нема? — Закурив, он успокоился, лег на нары, протянув до самой двери длинные ноги. — Прыказано тремать, поке не розберутся...

— Да с чем разберутся-то? Старшина тяжело вздохнул.

— Видкиля у мене таке знанье Святого Писания... Замполит як почул про той... «символ», позэленив увэсь... Ну як вин.

— Кто, замполит?

— Та ни! Крест. Вже сшибли его хрицы?

— Стоит.

— Брешешь!

— Сами взгляните. Попроситесь до ветру у часового и увидите.

Батюк подумал, надел сапоги, заглянул в щель перегородки.

— Слухай, хлопец, мени треба до ветру. Вернулся он еще более мрачный, лег на свое место, молчал.

— За шисть рокив службы ще на «губе» нэ був... Перший раз.

— Какие ваши годы! — сказал Сашка, снимая гимнастерку и доставая из шапки иголку с ниткой.

— Казалы, у колгосп напышуть...

— Не напишут. Колхоз ваш еще под немцем, его сначала освободить надо. А вот здесь не проглядят...

Старшина беспокойно заворочался на нарах, поморгал светлыми ресницами.

— А всэ — той, Студент! Колы б я не вякнул зараз замполиту про той «символ»... Теперь, мабудь, усих перемацають, як курей...

Стукнула дверь, и знакомый уже Стрекалову лейтенант, отыскав его глазами, сказал:

— Давай живей, чего расселся?

Однако сам еще немного задержал сержанта, придирчиво осматривая его со всех сторон, и, только убедившись, что у того все в порядке, повел в штаб.

В просторном блиндаже, разделенном на две половинки плащ-палаткой, горели лампочки от аккумуляторов, вдоль стен первой половины сидели радисты с наушниками и телефонисты со своими коробками. Во второй половине, куда немедленно провели Стрекалова, стоял большой стол и несколько длинных скамеек, на которых сидели офицеры.

Войдя, Стрекалов привычно пошарил глазами и, не найдя никого старше полковника, доложил ему о своем прибытии. Рядом с ним сидел начальник Особого отдела.

— Это и есть ваш разведчик? — спросил кого-то полковник, и в его голосе Сашке почудилось разочарование. — Неужто самый боевой из всех? За что получил медаль?

— За выполнение боевого задания, товарищ полковник.

— Конкретней.

— «Языка» привел. Офицера. А при нем бумаги какие-то оказались... Офицер, между прочим, с «Железным крестом» был...

— Расскажи-ка сначала о другом кресте, — потребовал Чернов. — Кто из вас догадался водрузить его на высоте?

«Ну, началось!» — подумал Сашка и, чтобы прекратить дальнейшие разговоры, сказал:

— Так точно, товарищ майор: во всем виноват я. А старшина Батюк и на вершине-то не был... Вообще там никого не было, я один устанавливал, так что готов понести любое наказание, а также снять обратно тот крест, как не заслуживающий внимания религиозный элемент...

— Зачем снимать? — полковник поднялся и стал выше всех остальных — прямо великан какой-то. —

Дело в том, что крест твой стоит и ни одна сволочь в него не стреляет. Вот какая, понимаешь, история... — он прошелся по блиндажу, погрел ноги у раскрытой печки и повернулся к Стрекалову. — Почему не стреляют, пока неизвестно, но сейчас нам это на руку: посадим туда наблюдателей. Лучшего места все равно не найти. Ну да это — наше дело. Ты мне вот что скажи: хорошо ли знаешь эти места? Только не ври. Если не знаешь, скажи прямо.

Сашка прикинул: если скажешь «да», спросят откуда. Служил здесь, в забытой богом Ровлянщине? Ну и что? Многие служили. Его батальон стоял в лесу, от него до ближайшей деревни километров шесть с гаком. Не скажешь ведь, что в Озерках у него была зазноба — молодая вдовушка Соня Довгань, что в Кудричах на свадьбе гулял однажды, а после не раз наведывался проверить, дружно ли живут молодые, не ссорятся ли...

— Не так чтобы очень... Наше дело солдатское: куда пошлют...

Полковник с надеждой поднял на Сашку глаза.

— Уж будто ни разу в самоволку не смотался?

— Ни. — Сашкины глаза смотрели прямо. — Старшина посылал раз насчет картошки, так ведь это когда было. Да и пробыли мы там всего ничего, нагрузили бричку — и обратно.

— А картошку у кого брали? — спросил Чернов. Он сидел в дальнем углу, и Сашка не сразу его заметил.

— То бесхозная, — как можно беспечней ответил Стрекалов, — бурты пооткрывали, а тут мороз...

— Выходит, добро спасали? — ехидно улыбнулся Чернов.

Сашка, сделал вид, что его обижает эта улыбка.

— Между прочим, не для себя старались, товарищ полковник!

— Как же, как же, понимаю... Название деревни, конечно, забыл?

— Забыл! — огорченно воскликнул Сашка. — Махонькая такая деревенька. А может, хутор...

— И дорогу не помнишь?

— Запамятовал, товарищ полковник.

Полковник, наклонив голову, слушал, задумчиво постукивая карандашом по столу. Лицо его было скучным.

— Значит, герой, ты нам ничем помочь не можешь... — Он бросил карандаш поверх карты. — Что ж, придется искать другого. Можешь идти.

Сашка стремительно повернулся на каблуках и... замер. Навстречу ему в низкую дверь блиндажа медленно вплывала серая генеральская папаха.

Офицеры вскочили, вытянулись по стойке «смирно», полковник шагнул вперед, коротко доложил.

— Здравствуй, Бородин, — сказал генерал, протягивая руку. Ну как твои подопечные? Опять затаились?

— Молчат, товарищ генерал.

— Плохо. — Генерал скинул бурку на руки подоспевшего адъютанта. — Очень плохо, Захар Иванович. На самом, так сказать, выгодном для них участке и такое упорное молчание. — Он оглядел офицеров. — И это когда у него каждая минута на счету! Что вы на это скажете, уважаемые? Вот ты, Бородин, что имеешь доложить по этому поводу?

— Я думаю, товарищ генерал, — начал полковник. Но комдив перебил его:

— То, что ты думаешь, оставь при себе, а мне скажи, что у тебя нового, чего мы еще не знаем. Что увидели твои наблюдатели, посланы ли поисковые группы?

— Товарищ генерал! — полковник нервничал и говорил излишне резко. — Мы сделали все, что могли, но в условиях, в которых сейчас находится двести шестнадцатый, многого не добьешься. У нас мало артиллерии, минометов, вовсе нет опытных разведчиков и даже батарей для питания раций.

— Этак ты до вечера будешь перечислять, — сказал, нахмурясь, генерал. — Я спрашиваю, не чего у тебя нет, а что нового произошло за последние полсуток. Замечено ли наконец какое-нибудь движение на той стороне? Ведь не духи же у тебя людей воруют. Разведчики! А коль есть разведка такого высокого класса, значит, есть те, на кого она работает — реальная военная сила. Что у тебя, Чернов?

— Я уже докладывал, товарищ генерал.

— Значит, тоже ничего нового...

Взгляд его маленьких, с хитрецой крестьянских глаз неожиданно остановился на Стрекалове.

— Кто такой?

— Старшим поисковой группы хотели взять... — нехотя начал Бородин.

Глаза генерала ожили, взгляд несколько раз сверху донизу обследовал Сашкину ладную, подтянутую фигуру.

— Давно воюешь?

— С первого дня, товарищ генерал. Комдив удовлетворенно кивнул.

— Инструктировали, Бородин?

— Нет еще. Дело в том, товарищ генерал...

— А ну, иди сюда! — Комдив даже вперед подался, чтобы лучше видеть подходившего к столу высокого и, наверное, очень сильного парня. — Фамилия? Где служил раньше? — Выслушав ответ, он с одобрением покивал головой. — Побольше бы нам таких, а, Бородин? Думаете, стал бы я с этим Шлаубергом цацкаться?

— Товарищ генерал, — воспользовавшись хорошим настроением комдива, мягко заговорил полковник, — нам бы еще один артдивизион. Или хотя бы батарею тяжелых орудий. Честное слово, раздолбали бы Шлауберга за милую душу!

Генерал грустно взглянул на командира полка.

— Что ты можешь сделать с одним дивизионом, если этот дьявол из лесу не вылазит? А ты знаешь, какой это лес? Вот он знает... — Генерал показал пальцем на Стрекалова. — Добрый лес. Блиндажей, землянок и прочих укрытий в нем тьма. В сорок первом мы здесь оборону держали. Полтора месяца держались! — Он снял папаху, пригладил редкие волосы ладонью. — Бомбили нас и из орудий обстреливали. Пробовали даже лес поджигать — куда там! Пока обстрел или бомбежка — мы в укрытии, а как он в атаку — мы тут как тут.

— Но ведь выкурили же все-таки! Сами же рассказывали, товарищ генерал... — не утерпел Бородин.

— Не выкурили! — рассердился генерал. — Сами ушли, фронт выравнивали... — Он промолчал. — У Шлауберга положение другое. И все равно нам подставлять под удар нашу молодятину грешно. Можно, конечно, и так: прямо с марша в бой. Бывало такое не раз. Да что толку? Потери семьдесят, а то и все девяносто процентов. Такое простительно разве что в обстоятельствах крайних, безысходных. Во всех иных солдата надо сначала обучить, а потом уж посылать в бой. Людские резервы тоже истощимы. Вот почему, — он всем корпусом повернулся к Стрекалову, — мы посылаем вперед таких, как ты. Противник хитер. Ох, как хитер! Я с этим Шлаубергом давно знаком...

— Встречались, товарищ генерал? — Сашка оживился. — Интересно, какой он?

— Какой из себя, что ли? Этого сказать не могу. Не видел. А вот почерк знаю отлично. Под Старой Руссой он у генерала Буша разведкой командовал. Говорят, любит лично ходить по тылам противника. А вообще — кадровый разведчик. Вот, к примеру, история с часовыми... Да... Вечная память тем парнишкам. Захар Иванович, ты распорядись, чтобы всех представили к медалям. Посмертно...

— Уже сделано, товарищ генерал.

— А этому, — комдив оглядел Стрекалова еще раз, — когда вернется, я сам решу, что дать. Ну, герой, удачи тебе!

Офицеры вышли проводить генерала. За дощатой перегородкой тоненько попискивала рация.

РАДИОГРАММА

Совершенно секретно!

Командирам вверенных мне частей и подразделений 2 декабря 1943 г. Хутор Великий Бор

Согласно сообщению, полученному из штаба 2-й армии, русские закончили переброску частей 105-й и 107-й стрелковых дивизий в район г. Славного. Таким образом, нашим подразделениям в настоящий момент противостоят: 216-й стрелковый полк неполного состава, два батальона 104-го с. п. и один саперный батальон.

Учитывая благоприятную обстановку, приказываю:

1) всем частям и подразделениям, выделенным для прорыва, прибыть в район сосредоточения не позднее 4.00 7 декабря 1943 г.;

2) во время движения соблюдать скрытность, для чего:

а) передвигаться ночью или в сильную метель, избегая открытых мест;

б) всех встреченных на пути следования гражданских лиц, независимо от пола и возраста, ликвидировать на месте;

в) во время движения огня не открывать, в перестрелки с бандитами или русскими разведчиками не вступать.

По прибытии в Алексичи задачи будут уточнены.

Бригаденфюрер СС Шлауберг.

Особых причин опасаться гнева начальства у Стрекалова не было. Разве что соврал командиру полка... И хоть бы трусил отчаянно. Нет, просто так соврал — и все. Хотя, черт его знал, что им нужен разведчик...

— Разрешите, товарищ полковник, взять свои слова обратно, — сказал он, когда офицеры вернулись, — бес попутал...

Полковник, то ли слушая, то ли нет, задумчиво смотрел на Сашку, и не было в его взгляде ни обиды, ни насмешки.

— Подойди ближе, сержант. Стрекалов подошел к столу.

— Знаешь, что это?

— Карта, — бегло взглянув, ответил Сашка.

— Разбираешься в ней?

— Приходилось, товарищ полковник.

— Ну, это главное. — Полковник облегченно вздохнул. — Значит, так. Начальник штаба объяснит тебе задачу. Потом пройдешь инструктаж. На курсы переподготовки нам тебя посылать некогда. Через два дня должен быть готов вместе с группой. Все. Да, смотри, больше не завирайся!

В последующие четыре часа Стрекалов поочередно попадал к начальнику штаба майору Покровскому, начальнику разведки капитану Ухову, к командиру саперов. Постепенно общая обстановка, в которой находилась дивизия, стала для него проясняться. Получалось, что окруженную группировку удерживает не дивизия — какая ж это дивизия, если в каждом батальоне нет и одной трети личного состава, в обоих полках артиллерии в пять раз меньше положенного — что-то около одного пехотного полка.

— Послали бы вместо тебя офицера, да нет ни одного разведчика с опытом, — пояснил ему начальник штаба, — нашему полку разведка вообще не полагалась: тыловой полк, охранный... В общем, считай себя уже в ином звании и с подчиненными обращайся соответственно.

Что значит «в ином звании» и как он теперь должен обращаться с подчиненными, Стрекалов не понял, но на всякий случай сказал «слушаюсь». От начальника же штаба он узнал, что окруженная группировка не сегодня-завтра предпримет наступление с целью прорваться к своим. Силы полка Бородина растянуты вдоль всего юго-западного края огромного Ровлянского лесного массива.

— Это только так говорится, что в квадрате пятидесяти километров. На деле все сто, а может, и больше. Когда фронт двинул в наступление, тут бы вперед, и вперед как можно быстрее... Добивать их было некому: все брошено в наступление. Думали — сами сдадутся, а они вон чего задумали. Ты представляешь, что могут натворить в незащищенных тылах несколько тысяч отборных головорезов? — Стрекалов кивнул, он представлял... — Чтобы этого не случилось, вы, разведчики, должны выяснить, в каком месте намечается прорыв. Туда соберем все силы и, возможно, удержим...

— Ты идешь не один, — сказал капитан Ухов, — одновременно посылаем три группы. Для верности...

Стрекалов понимал и это.

— Группа твоя маловата, — сказал ему командир саперной роты, — а то бы дал тебе самого лучшего подрывника.

— Зато даем тебе рацию, — сказал начальник связи. — У других нет. Не хватило... И радиста. В случае чего... в случае, если он не сможет, будешь передавать сам. Дело нехитрое, к тому же, говорят, ты с этим делом знаком...

— Знаком, — подтвердил Стрекалов. — Не так чтобы очень, но передать, если нужно, могу.

— Особенно не злоупотребляй, батареи береги. Сам не садись — мы знаем почерк радиста, твой не знаем. Без надобности не садись... А вообще, радиста береги как зеницу ока. Дело знает, но сам зеленый.

— Необстрелянный? — встрепенулся Стрекалов. — Зачем же такого...

— А где взять другого? Мятлову ты сам не возьмешь...

— Не возьму, — согласился Сашка.

— И это известно. — Начальник связи засмеялся. — А кстати, почему? Что ты имеешь против женского пола? Воюют они не хуже нас с тобой...

Стрекалов молчал. Перед ним в который уже раз всплыло посиневшее от удушья лицо Вали Рогозиной, ее открытые, подернутые мутной пленкой глаза...

— Их посылать нельзя, — сказал он угрюмо.

Стрекалов вздохнул свободней, поняв, что ему сказали все, что должны были сказать, и теперь слово остается за ним. Однако его еще долго не отпускали из штаба, расспрашивая о родных, записывая домашний адрес, и военврач, невысокая полная женщина, ласково глядела на него и совала ему в карман плитку американского шоколада.

— Братишка у меня дома остался... Уж очень на тебя похож!

От врача пахло земляничным мылом и карболкой.

На батарею Стрекалов пришел, когда расчет спал. Расход на него Уткин не оставил — был уверен, что Сашка голодным не останется. Повар Лешко, хоть и не был Сашкиным земляком, сжалился и дал порцию картофельного пюре да еще сдобрил его куском комбижира. Потом Сашка помог ему написать письмо любимой и за это получил миску аппетитных поджарок со дна котла. Только когда на кухню пришли Осокин и Грудин чистить картошку, Стрекалов покинул гостеприимный кров и отправился к себе в землянку.

Ночь давно уже перевалила за половину, полная круглая луна висела над притихшим миром, и Убойный, похожий издали на тонущий корабль, устремлял на запад задранную кверху корму.

— Стой! Кто идет?

По голосу Сашка узнал Моисеева. Тот стоял на крыше землянки прямо над печной трубой.

— Не сварись! — предупредил Сашка. Моисеев не ответил — он грелся. Стрекалов нырнул в душное тепло землянки, отворил дверцу печки, долго и старательно раздувал угли. Дождавшись, когда поверхность углей осветилась прыгающими голубоватыми язычками, затолкал в печку охапку соломы и плеснул бензином. Огонь ухнул, шибанул из дверцы наружу, осветив земляные стены и торчащие из-под шинелей босые ступни.

Еще с минуту Стрекалов не ложился — склонив голову набок, слушал, как наверху матерится Моисеев, потом снял шинель, сапоги. Коснувшись щекой соломенного изголовья, он мгновенно уснул, будто нырнул с высокого берега в теплый пруд с запахом лилий и желтых кувшинок.

Начальнику ПФС{2} в/ч 21285

В дополнение к приказу начальника политотдела в/ч 12338 от 9 декабря с/г о зачислении на котловое, водочное и табачное довольство членов выездной концертной бригады фронта, сообщаю следующее:

1) на табачное и водочное довольство сроком на пять дней следует зачислять не всю бригаду, а только 5 (пять) человек, остальным семнадцати табак и водку заменить сахарным песком по существующим нормам;

2) в дни выездов артистов в подразделения для обслуживания бойцов и командиров выдавать им сухой паек;

3) выдать под расписку старшему группы артистов Б. М. Соломаткину 12 (двенадцать) пар сапог кирзовых первого срока, по две пары фланелевых портянок и по одной паре суконных на каждого;

4) изыскать и выдать тому же Б. М. Соломаткину под расписку 2 (две) пары солдатских ботинок разм. 37, одну пару разм. 36 и 5 (пять) пар размером 34–35.

Маркин

11 декабря 1943 г.

Солдатские сны бывают трех видов: про хлеб, про дом и про любовь. Когда Сашка бывал сыт, сны его вертелись вокруг одной темы. Обнимал он чаще всего радистку Мятлову, веснушчатую, грудастую и, как говорили знающие люди, весьма доступную девицу, и реже Соню Довгань. Наяву он о ней почти не вспоминал — любовь их была суматошная, с редкими и короткими встречами, когда жаркая, как парная баня, когда и не очень, с расставаниями без слез и муки.

Разбуженный криком «подъем!», он еще несколько мгновений чувствовал на губах ее поцелуи, похожие на вкус ландрина. Чтобы окончательно проснуться, разделся до пояса и с минуту обтирал снегом распаренное духотой тело.

Рядом, поеживаясь от холода, стоял на посту Богданов.

— Опять в штаб пойдешь?

— Ага. В тылы надо. Продукты получать, личное оружие. Еще в Особый отдел заглянуть велели... — Глебу он мог позволить слегка прикоснуться к своей тайне.

— Инструктаж! — Глеб понимающе кивнул. — Значит, верно, что тебя на задание взяли. Везет же людям!

— Откуда насчет задания знаешь? Догадался?

— Телефонист разболтал. Уткина сперва хотели, да капитал Лохматов отсоветовал. Предложил тебя. Ты ведь в разведке служил... — Он подошел ближе. — В тыл врага, Сань, да? А ты с парашютом прыгал?

— При чем тут парашют? Хотя... если надо, сумеем. Стрекалов был не просто рад — он был, что называется, на седьмом небе от счастья. Разумеется, пошуровать денек-другой в немецком тылу не бог весть что, но в его теперешней, бедной событиями жизни даже такое пустяковое задание — подарок судьбы. В том, что задание пустяковое, Сашка ни минуты не сомневался. Захватить «языка» куда опасней. Не сомневался он и в том, что выполнит все, что ему поручили, и был поэтому совершенно спокоен.

— Везучий ты, — сказал Богданов, — мне бы так-то...

— Да, наверное, везучий. — Стрекалов вытерся полотенцем, надел гимнастерку, шинель, туго затянулся ремнем. — Если есть письма, давай, отдам почтарю.

Богданов с готовностью протянул шесть помятых треугольников.

— Сань, а мне с тобой нельзя? Конечно, я понимаю, но... если там разговор будет насчет напарника, так ты не забудь...

— Не забуду, — пообещал Стрекалов.

В тылах ему выдали сухой паек не на двое суток, а на четверо. Кроме него, на складе отоваривались еще человек десять. Кладовщик ПФС — вредный дядька — долго держал Сашку перед запертыми дверями, потом открыл и, придерживая дверь коленом, потребовал накладную.

— Подпись неразборчивая, — сказал он, подозрительно глядя на Сашку поверх очков.

— Сам делал, — сказал Стрекалов. Сзади засмеялись. Кладовщик обиделся и вернул Сашке накладную, пропустив вперед какого-то старшину.

— Вот змей! — усмехнулся старший сержант с лицом, изрытым оспой, кривым боксерским носом и белым шрамом через весь лоб. — Пойдем, земеля, посидим в сторонке. Теперь ты, надо понимать, за мной будешь. Давай знакомиться. Семен Драганов с Николаева. — Он присел на пустые ящики из-под свиной тушенки. — Здесь с октября. Пулеметчиком определили. До этого служил в сто сороковом непромокаемом. — Под распахнутой, несмотря на мороз, шинелью на его груди виднелись медали.

Подошли еще двое, остальные жались у двери, нетерпеливо заглядывая в замочную скважину.

Из дверей склада вышел наконец старшина, бросил мешок с продуктами солдату, должно быть напарнику, сказал, вытирая руки полой шинели:

— Ну и глот! Вы, ребята, когда получать будете, глядите в оба. Мне вместо тушенки горох хотел подсунуть.

Сержанты заволновались.

— У тебя в накладной чего? — спросил Драганов, беря в руки накладную Стрекалова. — Комбижир? Так и есть. Беги к начальнику ПФС, пускай на шпиг переделает. Еще чего? Галеты. Это можно оставить. Сахар-песок... Лучше кусковой. Хлеб, концентраты... Концентрат не бери. Что ты его, грызть там будешь? А хлеб бери весь. Промерзнет, да ничего, сожрете. Еще что? Консервы рыбные. Бери на всякий случай. Вот: свиная тушенка! Шесть банок... Это что же, вас на четверо суток упекут? Сейчас проверим. Ну, точно, четверо суток будешь нежиться. Повезло!

Сашка видел: хорошие парни, бывалые. У каждого по нескольку медалей, у старшины — фамилия его была Верзилин — даже орден. С такими бы идти! Но нет в полку больше таких, одна салажня осталась. Это не триста пятый незабвенной памяти полк, где без медалей щеголял один повар. Двести шестнадцатый — тыловой, охранный, железные дороги и склады охранял, а теперь вот и ему пришлось повоевать... И как это его, Сашку Стрекалова, опытного разведчика, угораздило сюда попасть? Может, потому сейчас и дорого побыть немного рядом с такими же, как он сам, старыми вояками, в лазаретах штопанными, на жаре сушенными, порохом опаленными, и не замечает он ни трепа ихнего безвредного, ни хвастовства несусветного. Пусть побрешут, коли есть охота, отведут душеньку и других позабавят. Придет час, и покажут они себя в наилучшем виде. Встречал Стрекалов за три года войны таких и понимал их больше, чем других. С ними рядом разве что старшину Батюка можно поставить, а больше никого. Но Батюк в годах и ревматизмом страдает, да и не отпустят его. На нем вся батарея держится. Уткина, старшего сержанта, взять — себе дороже станет. Привык командовать, подчиняться не захочет, а если заставить — всякие отговорки будет придумывать. Такой характер. Остальные — мелочь пузатая. Рассчитывало, видно, начальство сперва подучить их, а после уж пускать в работу, да война распорядилась иначе.

На склад его пустили следом за Драгановым.

Потолок сводчатый, десять ступенек вниз, пол кирпичный, старинный, посередине вытертый. По обеим сторонам — будто соты медовые — консервы штабелями. Справа банки маленькие, слева — большие. И все без наклеек, от тавота липкие. Которые из них с тушенкой — леший знает... И вдруг видит Сашка, Драганов ему глазами показывает на те, что поменьше... Спасибо, друг! Пошли дальше. В картонных коробках, в деревянных ящиках и просто так — штабелями сало: шпиг. В ладонь толщиной — наше, отечественное, в два пальца — американское. Селедка тоже отечественная, с Дальнего Востока, колбаса в руку толщиной. Но колбаса Сашке не полагается. Колбасу ему придется добывать самому. Этакое-то богатство бы да в сорок первом! Сашка даже зажмурился, представив, что бы он сделал с теми фрицами, которые держали его полк в окружении, будь у него вместо прогорклых сухарей — буханки свежего хлеба, а вместо дохлой конины — вот эта колбаса...

После полудня в землянку к Стрекалову пришел радист. Пока без рации. Сказал, что еще получать надо. Пришел просто так, познакомиться, узнать, нет ли каких приказаний. С порога доложил по уставу, глазами по сторонам не рыскал, глядел прямо. Ничего себе паренек, вроде крепкий, смышленый, хоть и молод. Расчет притих, глядел то на Сашку, то на паренька — его первого подчиненного. А Сашка не торопился: пускай поглядят. Было когда-то у него отделение — десять гавриков — и своя повозка для казенного имущества, было личное оружие — и опять будет. Может, даже не отделение дадут, а целый взвод — что ж тут такого? Стрекалов — это не какой-нибудь Уткин. У Стрекалова котелок варит будь здоров! Ему бы образование побольше! Классов хотя бы восемь, он бы и еще кое с кем потягался...

— Садись, — сказал он радисту, и тот послушно сел и продолжал смотреть на своего сержанта во все глаза: вот, оказывается, какой он, этот разведчик!

Фамилия солдата была Зябликов.

— Звать как? — спросил Стрекалов.

— Федей. А по отчеству Силыч. Силой Петровичем отца звали, товарищ сержант.

— Откуда родом, как твоя деревня называется? — продолжал расспрашивать Сашка, чувствуя, как с каждой минутой возрастает к нему уважение всего расчета.

— Из города я Борисоглеба Ярославской области. На телефонной станции работал.

— Отец-то живой?

— Писал недавно из госпиталя. Поправляется.

— Стало быть, тебя в армию по специальности взяли?

— Как призвали, так в радисты и определили.

— Это понятно. — Стрекалов солидно кивнул. — Ну, как ты в своем деле, маракуешь?

Зябликов слегка подался вперед, чтобы не пропустить какого-нибудь важного вопроса.

— В каком смысле, товарищ сержант? Сколько групп принимаю, что ли?

— Ну да.

— До восемнадцати могу.

Стрекалов удовлетворенно похлопал радиста по плечу. Смущала его только молодость радиста.

— С какого же ты года, Федор Силыч?

— С двадцать шестого. Мой-то год еще осенью забрили, а мне сперва хотели отсрочку дать. По причине грыжи. Но потом ничего, взяли...

— Так у тебя грыжа? — забеспокоился Стрекалов.

— Нету. Теперь нету. — Федя покраснел. — Она у меня с младенчества, да ничего, жил. В военкомате стали смотреть и придрались. Да вы не беспокойтесь, товарищ сержант.

— Я не беспокоюсь. — У Стрекалова немного отлегло: раз в военкомате пропустили, значит, ничего страшного. На всякий случай спросил: — Других хворей нет? Ты сейчас говори, потом поздно будет.

— Других нет. Разрешите идти получать имущество?

— Иди, — сказал Стрекалов, — через час сам все проверю. — Вот так, други мои! — Он повернулся к притихшему расчету. — Расстаемся с вами. Завалялся я тут, пора и честь знать. — Он потянулся, звякнув медалью. — Трепещи, Ганс, разведчик Стрекалов идет!

Потом его вызвали в штаб полка. У входа в блиндаж стояли вчерашние знакомые. Снежной белизны подворотнички, новые, еще не обмятые шинели, офицерские щегольские ремни, двупалые перчатки. Стрекалову обрадовались, угостили сигаретами.

— Видал? — Верзилин похлопал ладонью по кожаным голенищам. — Приказ комдива. Тебе тоже положено. Смотри не прозевай!

Ворча и вздымая на поворотах фонтаны снега, подкатили два «виллиса» в серых камуфляжных пятнах. Человек восемь офицеров в одинаковых белых козьих полушубках прошли мимо вытянувшихся в струнку сержантов и скрылись в штабном блиндаже. Шоферы, развернув машины, отогнали их подальше за бугор и отправились в соседний блиндаж погреться.

— А мы что, рыжие? — возмутился Драганов.

— Оперативники из штаба дивизии, — подсказал Верзилин, — нам пока там быть не положено. Да теперь, наверное, скоро, — пробовал успокоить разведчиков старшина, нос у которого совсем посинел.

— Ну уж, я замерзать не намерен! — Драганов подошел к часовому, о чем-то спросил и исчез в «предбаннике». Через минуту он появился снова. — Заходь, хлопцы.

Хорошенькая телефонистка слегка повернула голову, тряхнув кудряшками, приложила пальчик к губам и беззвучно рассмеялась.

— Принято, землячка, все в ажуре. — Драганов энергично махнул рукой. — Размещаться без шума!

Поперек блиндажа — перегородочка из плащ-палаток, за нею громкие, раздраженные голоса. Ступая на носки, разведчики прошли в угол к железной печке, окружили ее, припали к теплой жести ладонями, открыв дверцу и распахнув шинели, подставляли теплу озябшие колени. Драганов замешкался возле телефонистки, выясняя ее семейное положение. За перегородкой чей-то голос перешел в крик. Ему вторил другой, низкий красивый баритон, и еще один, немного глуховатый, с хрипотой, медлительный и бесцеремонный.

— Ваша нерешительность граничит с преступлением! — горячился первый, срываясь в фальцет. — У вас сейчас три батальона полного списочного состава!

— За все три я не дал бы и одного взвода опытных бойцов. — отвечал ему баритон.

— Вы обязаны были подготовить личный состав.

— За такой срок научить целиться из винтовок и то трудно, а освоить новую технику просто невозможно.

— Я доложу о вашем бездействии, полковник Бородин!

— Докладывайте, подполковник Степняк. Заодно скажите, что у меня нет подрывников, саперов, даже путных связистов, мало артиллерии.

Тот, чья фамилия была Степняк, немного помедлил и заговорил уже не так резко:

— Вы отлично знаете, полковник, что все силы армии сейчас в наступлении. В тылу остались одни зенитчики для прикрытия мостов и гарнизоны...

— Я просил всего один артдивизион и роту саперов! — перебил его Бородин.

— Командование не может снять с фронта и одного орудия.

— Здесь тоже фронт. В любую минуту мои подопечные, как вы их называете, могут двинуть на запад, и мне их не удержать.

— Если это произойдет, полковник Бородин, вы лично ответите головой.

— Черт знает что! — рявкнул Бородин, и плащ-палатка заколебалась от того, что полковник встал и начал ходить по блиндажу.

— Может быть, начнем разговор по существу? — вмешался кто-то более сдержанный. — Обсудим создавшуюся обстановку, примем решение...

— За этим и приехали, — буркнул недовольно Степняк. Некоторое время все молчали, потом Бородин сказал:

— Вы приехали не за этим. А за тем, чтобы, как говорят солдаты, вставить мне фитиль в одно место. — Он удалился от перегородки и, кажется, сел. — Но мне приказано доложить о готовности только в том случае, если я буду действительно готов, и я не собираюсь вводить в заблуждение командование. К тому же хватит бессмысленных жертв. Под ружьем последний резерв страны, для нас с вами это не секрет. — Он снова помолчал. — Не такой помощи ждал я от вас, Юрий Владимирович! Три батальона необученных солдат против почти двух полков отборных головорезов!

— Однако ж эти полки бездействуют, Захар Иванович.

— Не бездействуют, полковник. Уже не бездействуют. За последние дни в каждом моем батальоне снято с постов по два человека.

— Что значит снято?

— Ну, взято, похищено, украдено, черт побери! Эсэсовцам нужны «языки». По моему приказу были усилены посты, но и после этого солдаты продолжали исчезать. У генерала Шлауберга прекрасная разведка...

— Скажите! А мы и не знали!..

— Не иронизируйте. О каждом отдельном случае я докладывал, но вместо помощи получал нагоняй и советы поменьше спать. Очевидно, полковник Рябков думает, что со Шлаубергом покончено.

— Полковник Рябков вообще большой оригинал, — задумчиво проговорил Степняк, — чтобы его в чем-то убедить, приходится каждый раз пролезать в игольное ушко... Кстати, какой помощи вы от него ожидали? Он не командующий, а всего-навсего начальник разведки армии.

— Мне нужны разведчики. Старые, опытные бойцы и командиры.

— Ишь чего захотели! Впрочем, что я говорю! У вас же и разведка почти укомплектована! Процентов на семьдесят, я думаю.

— Юрий Владимирович, мне надоело говорить об одном и том же. Разведка более других нуждается в опытных кадрах, а у нас среди офицеров ни одного профессионала. Положенный полку разведвзвод только формируется. Взяли кого из пехоты, кого из артиллерии.

— А те два младших лейтенанта? Я сам с ними беседовал. Прямо из училища. Что вы на это скажете?

— Пока ничего. Мне нужны лазутчики. Бывалые, стреляные. Сейчас от таких зависит все. А из этих один стихи пишет, другой абсолютно безынициативен. Там, куда они пойдут, нужны другие качества.

За перегородкой снова наступила тишина.

— А не переоцениваете ли вы, Захар Иванович, этого Шлауберга и его разведку? — спросил наконец Степняк. — У страха, говорят, глаза велики! Ну, положим, сняли с постов нескольких солдат... Да когда же такого не бывало? Они у нас, мы у них...

— У меня гибнут не одни солдаты. Недавно ударом ножа в шею был убит командир огневого взвода лейтенант Гончаров. Правда, он был зенитчик, а не пехотинец...

— С ним погибла санинструктор Рогозина, — подсказал кто-то.

— Да, знаю. — Степняк помолчал. — А тот лейтенант? Он что, оказывал сопротивление?..

— Да. Возле него нашли его собственный кинжал и следы крови. Кровавый след вел через овраг к реке. Там обрывался. Скорей всего, труп убитого Гончаровым разведчика эсэсовцы спустили под лед.

И снова за перегородкой долго молчали. Затем подполковник сказал:

— Конечно, «язык» им необходим. Что за люди пропавшие солдаты? Могли они, скажем, под пыткой сообщить немцам важные сведения?

— Важнее всего для Шлауберга знать состав моего полка. А эти сведения получить не так уж трудно. Солдат он брал из всех трех батальонов.

— Значит, вы считаете, полковник, что теперь они знают, с кем имеют дело?

— Считаю.

— И думаете, что после этого пойдут на прорыв?

— В самое ближайшее время. Фронт пока еще близок.

— Это верно. Против нашей армии на линии фронта у них две танковые дивизии и механизированный корпус. Многовато. Если у ваших подопечных, Захар Иванович, рации в порядке, они довольно скоро договорятся.

— Рации у них в порядке.

— Что же они передают?

— Не знаю. В иностранных языках не силен, а переводчик по штату не положен.

— Капитан Раменский, надо немедленно прислать кого-нибудь, знающего немецкий. Там у нас есть бывшие учителя...

— Слушаюсь.

— Кто стережет Шлауберга с востока, Захар Иванович?

— 512-й и частично батальон Сиротина.

— А на севере? Простите, я человек новый...

— Там болота. Чаще всего незамерзающие, а у Шлауберга полно всякой техники. Движение его в том направлении маловероятно, но на всякий случай там наши пулеметные точки.

— Выходит, у него действительно нет другого пути, кроме как идти на вас... Хорошо, я доложу о вашем положении, думаю, командование сможет выделить немного техники. Со специалистами хуже. Армия сейчас в трудном положении, а наверху — вы понимаете меня? — ждут результатов именно на нашем участке. И немедленно! А это уже не шуточки. Говорю вам как бывший работник штаба фронта. И еще: что это за история с каким-то крестом? В политотделе я что-то слышал краем уха...

— Что именно?

— Да будто по вашему личному приказанию на могиле погибших воинов водружен этакий дубовый крестище. Я, признаться, не поверил...

— Нет, почему же, все верно. Водрузили. Даже дубовый.

Степняк засмеялся.

— По пьянке, что ли?

— Зачем по пьянке? В здравом уме и твердой памяти. Да вот, полюбуйтесь, если хотите.

— Нет уж, увольте.

— Напрасно. Стоит ведь крест-то!

— Ну так что? Молебны будете служить?

— Может, и буду. За победу можно и не такое...

— Товарищ полковник, я не шучу!

— Я тоже. Видите ли: раньше я со своими наблюдателями и сунуться не мог на Убойный — сносили вместе с землей, а теперь мои солдаты сидят там, и ни одна сволочь в них не стреляет. Вот какая штука, уважаемые!

— Может, еще не заметили?

— А они и раньше не больно присматривались. Просто для профилактики каждые полчаса отсыпали тяжелых мин штук по пять-шесть и все. Как мы ни ухитрялись, все было напрасно. Теперь гляди и радуйся: вся местность как на ладони. Я сам сегодня там был, так, честное слово, дух захватывает! Нам бы сейчас хоть плохонькую, но дальнобойную! Ну что мне с зенитной делать? Гаубиц стволов бы этак двадцать да снарядов побольше, разгромили бы за милую душу!

— Без вас разгромят, придет время. Ваша задача удержать их на месте любой ценой. Слышите? Любой! Покуда у армии появится возможность с ними разделаться. Выполните задачу — честь вам и хвала, не выполните... — Степняк вздохнул, заскрипели ремни портупеи, видимо, поднялся со скамьи. — Я вам не завидую.

Разведчики кинулись к выходу. То, что они сейчас услышали, было в полном смысле военной тайной. Возможно, им тоже дадут прикоснуться к ней, но только с краешку. В армии и разведчику полагается знать не больше, чем надо для выполнения задания.

Вызвали их сразу же после отъезда оперативников. Кроме командира полка, начальника разведки дивизии майора Розина и начальника штаба дивизии полковника Чернова, в блиндаже находились человек пять офицеров штаба полка. Разведчиков попросили подойти к столу.

Офицеры придвинулись ближе, вынули и разложили на коленях карты. Необычное совещание началось.

Необычным и удивительным было то, что офицеры штаба обращались с ними как с равными и ничего не скрывали, повторяя почти все то, что говорилось получасом раньше. Постепенно необычность обстановки перестала отвлекать и смысл сказанного начал доходить до сознания во всей своей суровой неприкрытости.

— В расположение окруженной немецкой группировки, — сказал начальник разведки, — мы посылаем три группы. Их основная задача — засекать любые передвижения противника, возможно точнее определить численность личного состава и техники, направление движения и действия противника. Вот почему ваши группы маневренные. — Майор обвел сидящих острым, как бурав, взглядом. — Нам особенно важно знать место сосредоточения сил врага, выяснить направление предполагаемого удара. Прошу следить по карте... Старшина Верзилин! Сидите, сидите... Маршрут вашей группы: от точки перехода через реку — она вами изучена — до селения Бязичи идете вдоль западного края лесного массива, затем пересекаете... — Он нагнулся, чтобы разглядеть обозначения на карте. — Здесь, по-видимому, болото. Как вы думаете, товарищи?

— По-моему, вполне проходимое, — сказал полковник Чернов.

— Во всяком случае, должно быть проходимым зимой, — подтвердил начальник разведки полка капитан Ухов. — Извините, товарищ майор, мы сделали все, что могли...

Розин недовольно покачал головой.

— К сожалению, наши доморощенные разведчики дошли только до его края и ничего определенного сказать не могут. Но над болотом стоит туман. Это надо учесть. Возможно, местами оно не замерзает. Вам это тоже предстоит узнать, товарищ старшина. Итак, пересекаете болото с запада и выходите к Бязичам. Отсюда впервые посылаете донесение голубиной почтой. В наше время такая связь — диковина, следовательно, ваши донесения немцы не перехватят. О дальнейших действиях вас уже инструктировали, но есть кое-что новенькое. — Он подождал немного, пока затих скрип скамеечек. — Есть сведения, к сожалению, пока не проверенные, что сейчас Шлауберг находится в своей резиденции на хуторе Великий Бор. Тут есть старая помещичья усадьба, до войны в ней помещалась начальная школа. При генерале до двух батальонов эсэсовцев, техника. А вот какая, выяснить не удалось. Предполагаем, что это бронетранспортеры и самоходки — все то, что можно быстро перебрасывать с места на место. Перед хутором с юга на север тянется озеро Лебяжье. Судя по карте, оно около трех километров в длину. На юг и на восток от него местность болотистая, стало быть, Шлауберг обойдет озеро с севера. Здесь на его пути Бязичи... Вам все ясно, старшина?

Верзилин вскочил, вытянул руки по швам.

— Так точно, товарищ майор!

— Главное — не упустите его передовые подразделения. Следите за ними. И будьте предельно осторожны: подразделения Шлауберга могут быть рассредоточены по всей этой территории. — Майор обвел рукой центральную часть карты. — При наличии автомашин и другой техники такая рассредоточенность не помешает ему в один прекрасный момент собрать все силы в кулак. Ну, с вами все, желаю удачи.

— Разрешите мне, — Сашкин голос сорвался, он закашлялся, покраснел. Лица офицеров повернулись в его сторону. — Разрешите, товарищ майор, мне... моей группе взять маршрут старшины Верзилина, потому что ему все равно, а мне, у меня... В общем, я его квадрат как свои пять пальцев знаю.

Полковник поднял на него свои черные, цыганские глаза.

— Что, родом отсюда? Стрекалов засмеялся.

— Да не то чтобы родом... Служил здесь. Неподалеку...

— В самоволку бегал, вот и знает кое-что, — пояснил за него Чернов.

Тонкие губы Розина тронула едва заметная усмешка.

— Это правда? Стрекалов пожал плечами:

— Почему же непременно в самоволку? За продуктами ездил неоднократно. Опять же насчет гужтранспорта посылали... Да и при отступлении пришлось в этих лесах плутать.

— Ясно. — Розин положил на стол карандаш. — Как ваше мнение, товарищи?

Офицеры зашумели. Выслушав каждого, Розин снова взял в руки карандаш, постучал им по столу.

— Значит, так: менять маршрут не будем. Старшина Верзилин — сам опытный разведчик, а его направление наиболее вероятно для движения Шлауберга. Дублировать его будет группа старшего сержанта Драганова. Таким образом, в квадрате «4-а» будут действовать две группы. Третий по значимости маршрут группы сержанта Стрекалова. Нам стало известно, что в Алексичах Шлауберг сосредоточил довольно крупные силы. Для какой цели — пока неизвестно. Не исключено, что удар будет именно в этом направлении. По крайней мере, именно здесь находится наиболее сильная радиостанция, с помощью которой Шлауберг договаривается с Бушем. Поэтому мы решили этой группе дать рацию и радиста. Четвертым в группе Стрекалова будет переводчик.

— Разве он уже прибыл? — поспешно спросил капитан Ухов.

— Из штаба еще нет, — ответил Розин, — но у нас неожиданно обнаружился солдат, владеющий немецким. Он сам попросил взять его в задание, непременно с сержантом Стрекаловым. Мы с начальником штаба решили рискнуть...

Он кивнул оперативному дежурному, плащ-палатка, разделявшая блиндаж надвое, колыхнулась, и перед изумленным взором Стрекалова появилась красная от смущения и радости физиономия Сергея Карцева. Очки в роговой оправе задорно поблескивали.

— Студент! — простонал Сашка. — Без ножа зарезал!

В свой орудийный расчет Стрекалов больше не попал. Его группу поместили в отдельной землянке, где раньше жили связисты. В железной бочке жарко горели дрова, заново набитые сеном матрацы испускали медовые запахи и манили в свои объятия.

— Связисты для нас постарались, — обронил Зябликов, когда Сашка вошел. Раздетый до нижнего белья, он колдовал над рацией. Богданов крепко, по-младенчески, спал, причмокивая губами, Сергей Карцев — он пришел сюда раньше Стрекалова — безуспешно пытался пришить чистый подворотничок к гимнастерке. Через пять минут выяснилось, что новые ботинки ему велики, шерстяные домашние носки прохудились, а наматывать портянки он так и не научился.

— Уродит же иная баба... — ворчал Стрекалов, направляясь к старшине в каптерку. Но нужного размера и там не нашлось.

— Хай обувае яки е, — решил Батюк. — Бильше портянок намотае, теплише буде.

На том и порешили. Сидя на нарах, студент виновато моргал близорукими глазами.

У Стрекалова имелись наручные часы. Правда, женские. Шли они не так чтобы очень плохо. Нормально шли. Не любили только покоя. Если Сашка останавливался, вставали и они. Поэтому сержант взял за правило передавать их каждому очередному часовому, заступающему на пост.

— Пускай по морозу побегают, — говорил он.

В начале первого ночи Стрекалов вышел из землянки. Сегодня в ноль часов тридцать минут должна уйти в тыл противника первая группа Верзилина, за ней через полчаса — Драганова. Ровно через сутки в это же время наступит и его, Стрекалова, черед.

Незаметно для часовых он покинул траншею и, проползя по-пластунски метров десять, залег, выбрав пригорок повыше. Здесь было ветрено и небезопасно — могли подстрелить свои, — но зато отсюда можно было увидеть даже слабый огонек на том берегу, услышать выстрелы.

Стрекалов не знал, в каком месте обе первые группы будут переходить реку, и поэтому наблюдал за всем видимым пространством. Ночь стояла тихая, безмолвная; казалось, немцы покинули позиции на том берегу. Сквозь легкую мглу кое-где мерцали звезды — быть завтра метели, — легкий морозец чуть трогал нос, щеки.

Сержант отогнул рукав; большая стрелка только-только подобралась к цифре 6. Стрекалов сдвинул шапку набок и, повернув голову, ловил ухом слабый ветерок. За рекой было по-прежнему тихо. Прошли или завалились? Видимо, прошли.

Сержант тем же путем вернулся в землянку. Его группа спала, возле двери стоял незнакомый часовой, а у стола сидел молоденький младший лейтенант, которого Сашка тоже видел впервые.

— Где вы были, сержант? — строго спросил он.

— До ветру бегал, — не моргнув глазом, ответил Сашка.

— Почему не доложили? — Младший лейтенант старательно хмурил тонкие, дугой изогнутые брови. — Я командир взвода разведки.

— Сержант Стрекалов, — представился Сашка, — командир отделения. Стало быть, группу поведете вы?

— Нет, группу поведете вы, — не смутившись, ответил младший лейтенант, — я в другой раз.

Стрекалов успокоился.

Младший лейтенант скомандовал «подъем», выстроил всех в одну шеренгу и тщательно проверил все, начиная с брючных карманов и кончая оружием. Документы, красноармейские книжки, комсомольские билеты и письма Стрекалов сдал еще вечером, но у Карцева в кармане оказался листочек с новыми стихами...

— На первый раз делаю вам, сержант, замечание, — сказал командир взвода, закончив проверку, — больше чтоб этого не было.

Весь этот день Сашка с Богдановым провели на Убойном. Окопчик был неглубок — поленились наблюдатели сделать его поглубже — и не спасал от ветра. Тулуп Сашке достался дырявый, валенки просушить он не успел и к вечеру совсем закоченел. Глеб сперва посмеивался, потом сам начал страдать, правда по другой причине.

— Хоть бы на самую маленькую оставил! — ворчал он, вытряхивая карманы. — Может, у тебя где завалялся чинарик?

Сашка мотнул головой: его карманы младший лейтенант потрошил особенно тщательно.

Квадрат действия группы Стрекалова ограничивался на юге грейдерной дорогой, на востоке — небольшим озерком без названия, на севере — деревней Юдовичи. В хорошую погоду с такой высоты весь его квадрат был бы, наверное, виден, но, как нарочно, с утра погода испортилась. Легкая поземка постепенно превратилась в настоящую пургу; пелена снега окутала все вокруг, и единственное, что они еще видели, это корявый ствол изуродованной снарядом березы на обрыве у реки, откуда завтра начнется их путь в неизвестность.

Пользуясь метелью, в неурочное время к ним пришел капитан Ухов. Именно пришел, а не приполз, так как после полудня видимость стала еще хуже. Сидеть в нейтралке в таких условиях становилось бессмысленно. Вместе с капитаном пришел и младший лейтенант.

— Ну что, старшой, ничего нового? — спросил Ухов. — Бросил, что ли?

— Не положено, товарищ капитан, — сурово ответил тот. Шел он сюда согнувшись, а подойдя, спустился в окоп и сидел там, не поднимая головы. — Немцы заметят.

Ухов засмеялся.

— Чудак! День ведь, а не ночь — это во-первых. Во-вторых, метель, а в-третьих, дорогой Мустафа, делать надо умеючи. Вот смотри! — Он сильно затянулся папиросой, спрятав — ее в рукав шинели. — Заметил огонь?

— Нет, не заметил.

— То-то!

— Огонь не заметил — запах слышал.

— А ветер? Откуда дует ветер? К нам дует, а не от нас!

— Это правда, — не сразу ответил Сулимжанов, — только нарушать все равно не положено.

Ухов усмехнулся, покачал головой: дескать, вот уже и яйца курицу учить начинают, но это было не осуждение, а скорее гордость за своего нового подчиненного.

— Умный мужик этот капитан, — сказал Стрекалов, когда офицеры ушли, — понимает, что курить все равно будем, так чтоб делали это умеючи...

— Значит, все еще учат? — с сердцем воскликнул Богданов. — А я, признаться, думал, что с этим покончено!

— С чем покончено? С учебой? — изумился Сашка. — А ты знаешь, что говорил старшина Очкас?

— Не знаю, — произнес Богданов.

— Он говорил: «Разведчик учится всю жизнь, а погибает все-таки из-за пустяковой ошибки».

Богданов покосился на сержанта и ничего не сказал.

Часов в пять, когда было уже темно, их отозвали с Убойного.

В землянке Стрекалов разделся до нательного белья, чего не делал с госпиталя, и, накрывшись настоящим одеялом, байковым, таким же мягким, как в госпитале, захрапел. Богданов и Зябликов последовали его примеру. Теперь для них не существовало ни подъема, ни команды «в ружье!», ни «к орудию!». В какой-то момент они перешли черту, которая отделяет обыкновенных людей от тех, кому суждено нечто иное. По неписаному закону они могли позволить себе многое, что было запрещено другим, ибо они были теперь не прежние, а совсем другие, находящиеся на особом положении. Привилегированность разведки никем искусственно не создается, но она исходит из самих условий, в которые эти люди поставлены. Война никого специально для войны не отбирает. По мобилизации в строй становятся люди разные, иногда такие, которым лучше бы сидеть над чертежами, для которых рытье окопов — каторга, сон на свежем воздухе — нездоровье, обычный бой — психическая травма. В разведке таких нет и быть не может. Разведка — это призвание, профессия; разведку надо любить. Обычное для других пехотных подразделений принуждение здесь противопоказано и встречается крайне редко. С тем, кого пришлось принудить, обычно вскоре расстаются навсегда...

Обо всем этом мог бы поведать своим подчиненным сержант Стрекалов, но, во-первых, у него на это не оставалось времени, во-вторых, он не любил громких фраз. Для него служба в разведке была просто трудной работой. То, что в его группу «сунули» Сергея Карцева, его не на шутку тревожило. Кто не был в поиске, тот не знает, каково приходится разведчику, когда сзади плетется недотепа, которому то и дело требуется нянька. В то же время Стрекалов понимал, что переводчики в армии не валяются. Старшина Очкас, например, — он тогда еще был сержантом — несколько раз ходил на задание с пожилым человеком — учителем по профессии. Случалось Очкасу на спине приносить обратно своего переводчика — не выдерживал тот длинных переходов, — и он очень горевал, когда учителя взяли в штаб дивизии.

До некоторой степени мирило Сашку с Карцевым еще одно обстоятельство: умел студент в нужный момент находить точные слова, после которых все становилось на свои места.

Как-то Сашка спросил, как ему это удается. Студент глянул на него, протер очки и ответил:

— Это за меня логика делает. Наука такая есть.

«Одолеть бы мне эту науку, — подумал Сашка, — я бы давно в командиры взвода вышел...»

В последний раз пришлось Стрекалову побывать в штабе вечером — вызвали для встречи с корреспондентом фронтовой газеты «За Отчизну!»

То, что корреспондент оказался девушкой, Сашку неожиданно развеселило. Молоденькая, светловолосая, она сидела за столом и во все глаза смотрела на Стрекалова.

— Вам и раньше приходилось ходить в разведку? — задала она первый вопрос и замерла, подняв авторучку, приготовившись занести на бумагу Сашкины слова.

— Сотни раз, — не моргнув глазом, охотно сообщил Сашка.

Корреспондент что-то записала в блокнот.

— Судя по всему, для вас это дело привычное?

— Угу.

— Расскажите, с каким заданием вас посылают сейчас? Стрекалов удивленно поднял брови.

— Разве вас не предупредили, что рассказывать об этом я не имею права?

— Это так, — подтвердил начальник штаба майор Покровский, — вот уж когда вернется...

— Извините... — Она покраснела. — Тогда расскажите, что вы чувствуете каждый раз, когда идете в очередную разведку. Чувствуете ли вы особый прилив сил, вдохновения, что ли?.. Не кажется ли вам, что в этот момент за вами следит... вся страна?

— Чувствует, — поспешил заверить ее Покровский. — Все он, конечно, чувствует, только не всегда может это выразить.

Девушка снова что-то записала.

— Ну а в личном? — спросила она уже уверенней, взглянув на Сашку.

— Что в личном? — спросил он.

— У вас есть дети?

— Думаю, что нет.

Девушка перестала писать и даже немного откинулась назад.

— То есть как это, думаете? Вы что, не знаете? — Сашка молчал. — А, понимаю! У вас, может быть, родился сын или дочь, а вы об этом не успели узнать. — Она торопливо и радостно принялась нанизывать строчку за строчкой. Покровский укоризненно покачал головой.

— Ну вот, теперь вам легче будет сказать мне, что вы чувствуете, вспоминая свою семью... — Она сложила руки в кулачки и прижала их к груди. — Вы не удивляйтесь, но нам, то есть газете, это очень важно знать!

— В личном плане я ничего чувствовать не могу, — сказал Сашка, — не положено.

Майор крякнул от досады и отвернулся.

— Я понимаю... — Трофейная авторучка отказывалась служить. То ли в ней кончились чернила, то ли девушка в волнении открутила не то. — Здесь много всяких тайн, но ведь личные чувства воина — это же не военная тайна! Об этом же можно! — Она с мольбой взглянула на Сашку. — Ну, пожалуйста, хоть что-нибудь! Видите ли, у нас редактор... Ему вынь да положь очерк о разведчиках, а у меня без лирики не получается... — Она склонила голову и стала рисовать на бумаге квадратик. — И вообще, я в газете вторую неделю.

Покровский присел на скамейку.

— А до газеты где служила? Или, может, прямо с гражданки?

— Нет, до газеты я в политотделе работала. А туда прямо из института. Только начала привыкать, а тут: «Вы нужны в газете...»

Металлический колпачок авторучки звякнул, покатился и исчез под столом. Девушка поспешно нырнула за ним и здесь встретила Сашку.

— Знаете, я понял, что я чувствую, — шепнул сержант, в темноте ловко схватив ее тонкое запястье, — я чувствую, что полюбил вас с первого взгляда. Если вернусь живым...

— Пустите руку! — попросила она.

— Обещайте, что выйдете за меня замуж!

— Вы что, не нашли более подходящего места для объяснения?

— Не нашел. При свете я краснею.

— Что-то не заметила... Да пустите же меня! Ах!

— Ну что, нашли? — как-то уж слишком заботливо спросил Покровский, заглядывая под стол. — Ну-ка, Ошурков, посвети им фонариком!

— Спасибо, не надо, — испуганно ответила девушка, встала, скомкала исписанные листы, сунула блокнот в карман.

— У меня все, товарищ майор, разрешите идти? — Лицо ее пылало.

— Как, уже? — удивился начштаба. — А я слышал, будто все корреспонденты ужасно надоедливые люди. Простите великодушно...

— Значит, не все... Разрешите идти?

— Ну что вы заладили, идти да идти! Оставайтесь, чайку попейте. Я вас вареньем угощу. Клубничным.

3* 67

— Спасибо, меня машина ждет.

— Подождет, ничего не случится. Ошурков, неси чай!

Длинный нескладный Ошурков в помятой, кое-как заправленной под ремень гимнастерке принес большой алюминиевый чайник и две кружки. Потом снова нырнул в угол, занавешенный плащ-палаткой, и появился, держа в руках двухлитровую стеклянную банку, завязанную чистой белой тряпочкой.

— Вот, всё тут...

— Ты что, не видишь? Три кружки! — сказал, не слушая его, начштаба. — Садись и ты, сержант. Наверное, давненько домашнего варенья не пробовал.

— Так точно, товарищ майор, — согласился Стрекалов, — третий год казенное варенье едим, надоело.

Майор добродушно засмеялся, едва заметная улыбка тронула губы девушки. Она все еще стояла возле двери, только теперь слегка прислонилась к косяку. Майор взял ее за руку, усадил за стол.

— Нечасто и нашему брату приходится вот так, по-домашнему... Ошурков, а колбаса где? Ты что же, а? Сам недошурупил?

— Я-то дошурупил, — сказал, выходя из-за плащ-палатки Ошурков, — да только нету ничего. Одна казенная питания осталась. Был давеча шматок сала, так вы его тому беженцу отдать приказали.

— Да, верно! — подумав, сказал майор. — Такой, понимаете, забавный парнишка. «Я, — говорит, — товарищ красный командир, скоро сам немца бить стану, только вот на ноги поднимусь. Отощал малость...»

Несговорчивый Ошурков все-таки сжалился и принес немного домашней, пахнущей чесноком бараньей колбасы, сдобных сухарей, козьего сыру и, главное, шоколадных конфет. Девушка-корреспондент понемногу оттаяла, оживилась, глаза ее подобрели. Обхватив кружку обеими руками, она дула в нее, близко поднося к лицу, и от этого на ее коротком, чуть вздернутом носу появились капельки пота. На Стрекалова она больше не взглянула ни разу, зато он не спускал с нее глаз. Ему нравилось, как она держит кружку, как пьет — беззвучно и незаметно, — как откусывает от конфеты крошечные кусочки мелкими и белыми как снег зубами.

— Из сорока двух учеников моего класса предвоенного выпуска, — говорил, расчувствовавшись, майор, — только шестеро не поступили в институт. Остальные блестяще сдали экзамены и, если бы не война... Да вы ешьте, не смотрите на меня. Мне ни баранины, ни шоколада нельзя... Да, а его вы сфотографируйте обязательно. Может, с точки зрения женщин и не больно красив, но как военный могу сказать: этот юноша далеко пойдет. Если, конечно, с ним ничего не случится...

— Здесь мало света, — сказала она, — и вообще... поздно. Разрешите мне уехать, товарищ майор. Меня ждет редактор.

Сашка ее не провожал. Он презирал интеллигентские штучки...

— Дикарь ты, брат! — сказал, вернувшись, майор. — Даже не проводил!

— Приказа не было, товарищ майор...

— Каждый уважающий себя обязан уважать и других. Тем более если это женщина!

РАДИОГРАММА

Секретно!

В штаб 10-й Отдельной механизированной бригады СС

7 декабря 1943 г.

Хутор Великий Бор

Довожу до вашего сведения, что операция по прорыву на запад утром 7 декабря не состоялась. Несмотря на наличие во всех подразделениях достаточного количества автомашин, 430-й полк прибыл в район сосредоточения с опозданием на 1 час 10 минут, а 277-й отдельный саперный батальон на 1 час 42 минуты. Во избежание напрасных потерь я вынужден был отменить наступление. Напоминаю: успех всей операции возможен только под покровом темноты или в сильный туман. Только паника в рядах большевиков, растерянность, вызванная внезапностью нашего наступления, могут обеспечить нам победу. В данном случае эти важные факторы были утеряны.

Вину за несвоевременный выход в район сосредоточения пехотных подразделений отношу целиком за счет халатности бывшего командира 430-го пехотного полка майора Лернера и бывшего командира 277-го отдельного саперного батальона гауптмана Байера.

Приказываю: обоих передать военно-полевому суду.

Требую от всех командиров частей: впредь назначать командирами рот и взводов только офицеров СС.

Командиром 430-го пехотного полка назначаю своего заместителя, штурмфюрера СС Эрвина Ченчера.

Бригаденфюрер СС Шлауберг.

РАДИОГРАММА

Совершенно секретно!

Командующему 2-й армией фельдмаршалу фон Бушу

7 декабря 1943 г.

Хутор Великий Бор

Согласно вашему приказу от 24 ноября с. г. продолжаю удерживать позиции в треугольнике Платов — Ровляны — Окладино, находясь при этом в полном окружении. Насколько я понимаю, ваши планы — прорвать фронт русских — изменились. Произошло ли это в результате недавнего наступления большевиков или по какой иной причине, судить не смею. Верные долгу и фюреру, мы продолжаем выполнять ваш приказ. Вероятно, до вас доходят сведения, кроме тех, которые я посылаю регулярно, о боевых действиях, проводимых нами, крупных и мелких диверсиях в тылу русских. Считаю долгом напомнить, что именно в результате этих действий русские продолжают удерживать в районе Платова и Ровлян в общей сложности около дивизии, которая, не будь нас, была бы поставлена против 2-й армии.

Считаю долгом сообщить, что у вверенных мне частей на исходе бензин и боеприпасы, нет медикаментов, продуктов питания.

Все вышеизложенное заставляет меня заявить следующее: если в течение ближайшей недели мы не получим действенной помощи, Германия лишится своих лучших солдат!

Бригаденфюрер СС Шлауберг.

ДОНЕСЕНИЕ

10 декабря 1943 г. Село Алексичи

Штаб 412-го Отдельного батальона СС Бригаденфюреру СС

Сообщаю вам, господин бригаденфюрер, что сегодня, т. е. 10 декабря, во время приведения в исполнение приговора военно-полевого суда над майором Лернером и гауптманом Байером, солдаты, стоявшие в охранении (фамилии прилагаю), громко высказывали свое недовольство приговором суда, считая его несправедливым, а ефрейтор Попельбаум крикнул: «Это же наши лучшие офицеры, все остальные — дерьмо!»

Преданный Вам и фюреру шарфюрер Риган

РАДИОГРАММА

Совершенно секретно! 10 декабря 1943 г. Хутор Великий Бор

Командиру 10-й Отдельной механизированной бригады СС, командирам подразделений СС, офицерам, командующим группами солдат вермахта

Для сохранения в тайне дислокации наших подразделений необходимо ликвидировать все местное население обоего пола. Исключение составляют дети не старше пяти лет и лица, изъявившие желание сотрудничать с нами или сотрудничавшие ранее. Тех и других проверять одинаково тщательно ввиду последних успехов русских на ближайшем участке фронта и активизации в связи с этим деятельности подрывных элементов в нашем тылу.

Хайль Гитлер!

Адольф Шлауберг, бригаденфюрер СС

Дальше
Место для рекламы