Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

И снова бой

В полк прибывало пополнение. Прилетали соколы, успевшие испытать силу своих крыльев, прилетали соколята, недавно оперившиеся в летных училищах, пока не обстрелянные фашистскими охотниками. Держались они скромно, прислушивались к разговорам асов, впитывали каждое их слово, жаждали открыть для себя какие-то секреты военной летной науки. Возможно, эти тайны помогут выходить победителями из воздушных боев, невредимо возвращаться на аэродром.

И на себе приходилось ловить лейтенанту Зыкову горячие восхищенные взгляды.

Юрий и сам когда-то испытывал такое же чувство к более опытным боевым товарищам, ища в них поддержки, совета и участия. Теперь и к Зыкову обращались за дружеским советом. Каждая, даже простая деталь, подмеченная в воздушных атаках, считалась частицей боевого опыта, достоянием всего полка, всей армии. Зыков постоянно благодарил в душе аэроклуб - первый начальный класс для тех, кто задумал крепко побрататься с небом, обрести с ним нерасторжимую связь.

По теории и по практике курсант Зыков превзошел в аэроклубе многих своих товарищей. Многие удивлялись той легкости, быстроте, с какими давалась ему летная наука. Не ограничиваясь аэроклубовской программой, [55] Юра много читал дополнительной литературы, просиживая в библиотеке, изучая книги по самолетостроению и метеорологии, интересуясь учеными. Он был страстно влюблен в небо, покорен им. Скрупулезно изучал самолеты, с наслаждением летал.

В полку, уже на войне, он встретился с Костей Воробьевым. Юрий был знаком с ним еще в аэроклубе. Когда Воробьев на фронтовом аэродроме увидел рослую, подтянутую фигуру Юрия, подумал даже, что обознался. Они радостно обнялись. На гимнастерке сержанта Воробьева сияла медаль «За отвагу».

- Рассказывай, как оказался у нас? Где воевал?

- Чего рассказывать? - уклончиво ответил Костя. - Почти все время на У-2 летал. Снабжал партизан медикаментами, продовольствием, боеприпасами. Ну а ты как?

Зыков стал рассказывать о жизни полка, о товарищах, а сам с улыбкой наблюдал за Костей: взгляд того был словно примагничен к его орденам и медалям. К искреннему чувству уважения к Юрию у Кости примешивалось и какое-то смущение: перед ним офицер, наград вон сколько, а что он, Костя Воробьев? Нет, не везет, да и только...

Костю влекли передовые рубежи войны. Долгие месяцы не давала ему покоя жажда воздушных боев, настойчиво просился на передовую. И добился своего.

Юра сразу же потащил приятеля в свою землянку.

- Переходи жить ко мне. Место свободное найдется.

- Ты, смотрю, не в полет собрался, а в Большой театр.

- Воевать, Костя, нужно и со злостью, и с хорошим настроением. Бьем-то мы кого? Фашиста!

- Юра, никогда я так сильно не хотел жить, как сейчас. Ты ведь не знаешь еще. Лена-то... ну, помнишь, моя девушка... жена теперь. Сынишка у нас. В честь тебя Юркой назвали.

- Спасибо, Костя! Рад за вас.

Она сейчас в Свердловске, на военном заводе. В общежитии комнатку дали отдельную... Много приходится думать о семье, беспокоюсь.

- Не волнуйся. Получишь скоро самолет. Будь осмотрителен в воздухе. Полк у нас хороший, ребята славные. [56]

- Так рад, что встретил тебя, Зыков, в полку. Не зря же нас свела судьба в аэроклубе. Ты уж меня не бросай.

- Наверное, не зря. Вместе воевать будем.

После обеда командир полка вызвал к себе наиболее опытных летчиков.

- Вы знаете, - нашего полку прибыло. В небе каждый летчик проходит крещение боем. Чтобы первые вылеты не омрачить потерями, надо всех новичков взять под опеку. Лейтенант Зыков, говорят, вы друга встретили?

- Так точно! Сержант Воробьев. Вместе учились в московском аэроклубе.

- Как он?

- На войне с самого начала. Партизанам грузы доставлял. Медаль «За отвагу» имеет.

- Неплохо. Возьми его под свой контроль. Проверь знание матчасти. Поделись опытом. Расскажи о всяких воздушных хитростях... Эти слова, товарищи, обращаю не только к Зыкову - ко всем здесь присутствующим. Нам дорог каждый летчик, каждый стрелок.

Показав Воробьеву аэродромное хозяйство, Зыков повел его в штурманский класс, расположенный в одном из приаэродромных сараев, познакомил с приборами и макетами в классе огневой подготовки, представил его своим боевым друзьям.

Воробьев быстро стал в семье летчиков своим парнем. Ходил на дежурства при штабе, недели две помогал латать самолеты. Устав, ложился на промасленном бушлате под израненным крылом.

- Живучие же «илы»! - громко восхищался сержант, так, чтобы его слышал пожилой механик. - Смотри, Егоркин, самолет будто автогеном располосовали, а он до аэродрома дотянул.

- Самолет замечательный. У немцев такого нет, - согласился механик и добавил: - А моторчик-то тысяча семьсот лошадок. Красота!

- Тебе, Егоркин, лет уже немало, воюешь давно. Что же ты все в рядовых ходишь? - осторожно поинтересовался Костя.

- Не всем генералами быть, - скупо улыбнулся механик. - На войне, хошь знать, солдат с заглавной буковки пишется. Так-то. [57]

- Чем на гражданке занимался?

- Да по ним все, по самолетам же. Был сборщиком на авиационном моторостроительном. Обучил бригаду молодых и на фронт отпросился. Я тут наше заводское клеймо на моторах нахожу - исправно служат они. Мне разве не радость: мы их собирали, на стендах проверяли, в путь-дорогу готовили... Я вот гляжу на тебя и - завидую. Летать умеешь. Да если бы мне раньше грамоту в надлежащем виде преподнесли, разве бы и я не окрылился?

Добродушный вид Егоркина, его тихий рассказ настраивали сержанта на добрые мысли. Хотелось сделать механику что-то приятное, сказать теплые слова. Он проводил в капонирах, в ремонтной полковой мастерской дни и ночи, был для раненых «илов» и терпеливой нянькой, и опытным хирургом. Диагноз самолету Иваныч ставил еще на подлете машины к аэродрому и почти всегда был точен. Сказывался опыт.

Егоркин был душой полка - неунывающий, мудрый, добрый. Его внутреннюю сосредоточенность можно было сперва принять за нелюдимость. Но если надо - и он был разговорчив, напорист. Взял в оборот даже самого проверяющего из дивизии: «Как же так, товарищ полковник, за три последних месяца ни одного нового мотора не прислали. Спросите, пожалуйста, там у товарищей по техобеспечению - где у них совесть?»

Каким гоголем ходил Егоркин, когда двигатели вскоре поступили в полк - новенькие, в смазке.

В полку выпускалась стенная газета «Крылатый патриот». Просматривая очередной номер, Воробьев увидел заметку о лейтенанте Зыкове.

Назавтра на задание решено было послать пять звеньев. В звене Зыкова полетит Костя Воробьев.

Когда поднялись все штурмовики и истребители, самолет сержанта Воробьева занял свое место в боевом строю. Костя облегченно вздохнул, словно сбросил с плеч непосильную ношу. Казалось, дружным, богатырским гулом моторов объят сейчас весь небосвод. Словно птица-вожак шел впереди строя самолет командира полка.

Низкая облачность была сегодня на руку; природа позаботилась укрыть наши самолеты от вражьих взоров, [58] от зенитных орудий. Серый покров иногда разрывался, внизу мелькали буераки, мосты, какие-то строения.

Воробьев видел впереди себя горбатую спину зыковского «ила», зеленые упругие плоскости. Все вылеты к партизанам сержант Воробьев считал подготовкой к такому настоящему заданию. Ему приходилось возить партизанам почту, мешки с морожеными пельменями, овощи, патроны, хомуты, телогрейки - все, без чего не могут жить люди, скрытые в болотах, лесах и горах. Слово «партизан» было так же ненавистно фашистам, как слово «коммунист». И вот теперь предстояло Косте лично встретиться с врагом.

Облачность кончалась. Вскоре то там, то здесь стали появляться шапки зенитных разрывов. Слева показались четыре «мессера». Боясь приблизиться к столь грозной силе русских, залетели в хвост, с акульей жадностью и нетерпением стали преследовать крылатую дружину, держась от нее на почтительном расстоянии.

Скоро на пути следования должен был показаться вражеский аэродром. Отсюда когда-то летали фашистские транспортные самолеты на переброску продовольствия, боеприпасов окруженной армии Паулюса. Многие машины были перехвачены и уничтожены, но, по донесению разведки, самолетов сейчас там вновь появилось много.

Сильный ветер дул с запада, но командир полка точно вывел крылатую армаду на аэродром. Стрекозами расползались внизу самолеты, поднимались в воздух.

Минут пять назад все получили приказ приготовиться к бомбежке аэродрома. Выбрав наиболее выгодное направление атаки, «илы» приступили к штурму вражеских самолетов, бензозаправщиков, ангаров, аэродромных строений.

Однако сверху наседали вражеские истребители. Завязался воздушный бой. Сейчас и те «мессеры», что плелись раньше в хвосте наших машин, осмелели, пошли в атаку. Один из них, ошпаренный метким огнем пушек флагманского стрелка Большакова, быстро стал терять высоту.

Справа от штурмовика Воробьева близко пронесся «мессер». Потом сержант сквозь шум мотора услышал короткое, будто змеиное, шипение. По самолетной обшивке недалеко от кабины прошли рикошетом пули.

«Гаденыш! Откуда он вынырнул? Почему же стрелок [59] так близко его подпустил?» - И тут же леденящая догадка охватила сержанта: стрелок убит или тяжело ранен.

«Сергей?!» - крикнул Воробьев, но не услышал ответа в наушниках своего шлемофона.

Послышались стон, хрипение, и вскоре все стихло...

- Двадцать первый! Двадцать первый! Я Тридцать девятый. У меня стрелок убит...

- Гляди, справа мессер! - крикнул Юрий.

Костя резко повернул голову. Пальцы сами нащупали гашетку. Летчик слегка развернул машину вправо, и, когда фашист полоснул пушечной очередью, ответным огнем встретил его Сорокин. Но противник ушел невредимым.

Как слабую птицу в стае, вражеские летчики, набившие глаз и руку в воздушных боях, сразу выделили штурмовик под номером «39». Он сбивался с курса, то отходил влево или вправо, то приближался к ведущему. Нетрудно было выявить новичка.

Воробьев удвоил внимание. Он заметил все с той же правой стороны двух истребителей со свастикой на хвостах, их уже встречали пулеметными очередями сзади идущие самолеты.

Внизу, не разбирая дороги, мчались танки. Со скляровского, а вслед за ним и с других «Ильюшиных» хвостатыми кометами полетели реактивные снаряды. Внизу бушевало пламя, от горевших машин растекался удушливый смрад.

Большое село, возле которого находилось скопище техники и живой силы, носило название Паровое. Село стояло на большом тракте, в нем происходило переформирование боевых соединений. Еще на собрании командир полка говорил: «Надо устроить «парилку» возле населенного пункта Паровое». И вот сейчас они поддавали жару. «Парили» фашистов бомбами и эрэсами, одновременно отражая налеты вражеских истребителей.

И еще было одно очень важное дело. Партизаны на подробной карте, начерченной от руки, указали местонахождение упрятанного под землей бензохранилища. С картой был ознакомлен каждый летчик, вылетевший на штурмовку. Все знали тот квадрат на краю села. Рядом река с крутым правым берегом, мост и неподалеку упрятанные цистерны. Партизаны не раз пытались взорвать бензохранилище, но охрана была продумана хитро [60] и основательно. Невозможно было подступиться к берегу ни от реки, ни с трех других сторон. Оставалась уязвимой только пятая сторона: небо. Отсюда теперь надвигались звенья штурмовиков.

Точно на земляную макушку, под которой покоились цистерны, легли зажигательные бомбы. Суглинок, пропитанный соляркой, бензином, маслами, горел хорошо. Получился ориентир, куда теперь можно было прицельно метать бомбы и реактивные снаряды. Недавно у хранилища заправлялись танки и машины, там остались шланги. Их не успели отсоединить. Горели подтеки горючего, удавами скручивались в пламени оставленные шланги. Появились пожарные машины. В одну пожарную машину угодила бомба.

У Воробьева взмокла от напряжения спина. Все, начатое минут пятнадцать назад, казалось ему сновидением. Он увидел, что полотнище огня на бензохранилище все более увеличивалось. Багровое, огромное, оно билось на невидимых растяжках, словно пытаясь оторваться от земной тверди и улететь. И только сейчас Воробьев понял: бензохранилище взорвано.

Опорожненные от тяжелого груза «Ильюшины» смыкали строй. Летчики оглядывались по сторонам, с болью в сердце недосчитываясь двоих товарищей: не было штурмовика во втором звене, он взорвался от прямого попадания в бензобак...

Был дан приказ ложиться на обратный курс. Сержант Воробьев воспринял команду с радостью. Конечно, и на обратном пути длиною в сто двадцать километров еще будут встречи с «мессерами» и вражескими зенитками. Но это все теперь не так важно. Самое главное сделано: нанесен урон вражескому аэродрому, уничтожен склад с горючим.

«Ничего, - успокаивал себя Воробьев, - это только первый бой. Говорят, всегда теряешься впервые. Пройдет...»

- Тридцать девятый, как настроение? - услышал Костя спокойный голос Зыкова.

- Нормально... Немножко, конечно, того... Непривычно...

- Ну, ну, поздравляю! Видел, как ты эрэсы пускал в склад с горючим. Ничего, метко. [61]

От уверенного голоса лейтенанта Зыкова, от его одобрительных слов Костя повеселел.

В летописи полка значились дерзкие налеты на аэродромы противника, взорванные мосты и понтонные переправы, эшелоны с боеприпасами и продовольствием. Были уничтожены сотни танков, самолетов, бронемашин, немало живой силы. Во фронтовых газетах часто писали о гвардейцах-скляровцах. Сегодня и гвардии сержант Воробьев приобщился к высокой славе полка.

Далеко-далеко над лохмами свинцовых туч, как на фотобумаге, опущенной в проявитель, стали появляться темные пятна. Они мерцали вдали, то исчезая, то возникая вновь. Пока нельзя было определить - наши или вражеские самолеты прорисовываются на горизонте, было только видно, что их тьма. Воробьев пробовал сосчитать их, но сбивался.

Сержант в любую секунду ждал общей команды с флагманского штурмовика. Пока не поздно, можно опуститься и пройти незаметно под покровом туч. Будь он командиром полка, он дал бы такую команду, потому что принимать бой сейчас он считал абсурдом и нелепостью - пулеметы и пушки на три четверти разряжены, до линии фронта километров пятьдесят. Вовремя сойти с дороги - не трусость: обходной маневр предусмотрен тактикой...

И тут же, едва он подумал, поступил приказ снизиться до трехсот метров, нырнуть под тучи, стараясь четко придерживаться определенной скорости и курса. Приступив к снижению, некоторое время шли в сером сумраке. Но вот сквозь голубоватую мглистость стала прорисовываться земля, сонные поля, перелески, вензели дорог.

Или вражеские истребители успели заметить маневр, или их навели по рации с земли: когда Воробьев стал приглядываться к нижним рядам туч, то заметил, как оттуда, будто из грязных рваных рукавов, высыпались самолеты-перехватчики. Рискованно было делать сейчас набор высоты. В сплошной пелене можно в любую минуту столкнуться с истребителями врага -неизвестно, сколько их еще выпадет из серо-черных туч. [62]

- Приготовиться к бою! - услышал Воробьев в наушниках шлемофона спокойный и в то же время властный голос Склярова.

Было приказано держать прежний курс, заманивать врага на свою территорию. Вызвав по рации подкрепление, командир полка продолжал вести флагманский штурмовик вперед.

Взяв нужное упреждение, Зыков полоснул по свастике проносившемуся слева «мессеру», дольше обычного задерживая пальцы на гашетке. Потеряв управление, истребитель стал валиться вправо, с каждой секундой уменьшая высоту... от машины отделился черный комок, через несколько секунд показался белый кружок парашютного купола.

- Поздравляю, Юра! - не выдержал Воробьев, провожая взглядом обреченный самолет.

Внезапно с треском и грохотом раскололось над головой бронестекло. Воробьева обдало холодным воздухом. Кабина наполнилась пронзительным свистом... Потом откуда-то донесся мерный, праздничный звон, словно ударили враз на нескольких колокольнях одновременно. Сержанта осыпало осколками стекла.

Когда через силу разлепил глаза, с трудом удерживая будто наполненную ртутью голову, Воробьев увидел приборную доску в крупных каплях красной росы... Откуда это?.. Что это?.. В коротких проблесках сознания он сам себе казался языком одного из звонких колоколов, невесть как попавшего в пилотскую кабину... Его кто-то раскачивает и раскачивает, бьет головой о что-то твердое: бум-бум...

Шлемофон настойчиво вопрошает и вопрошает... Кто? Зачем?.. А, это сынишка Юрка просит покачать на ноге... Сейчас. Я сейчас, Юрик, дай освободить онемевшую ногу... Ну вот, так лучше. Где же ты?..

Сержанта вывело из шокового состояния родившееся в подсознании чувство: вот-вот произойдет страшное, непоправимое. Стремительно неслась навстречу земля. К ней стремглав несся штурмовик. Воробьев, ни на секунду не выпускающий ручку управления, стал подбирать ее на себя. Машина сразу же подчинилась воле летчика.

Он осмотрелся по сторонам, отыскивая своих. Когда увидел в восточной стороне множество самолетов, шныряющих [63] во всех направлениях, повел штурмовик туда, постепенно набирая потерянную высоту.

- Тридцать девятый! Ответь Двадцать первому.

- Двадцать первый, я Тридцать девятый!

- Костя! Жив?

- Жив... Бронестекло разбито.

Ответа не последовало, и Воробьев догадался: Юрий отражает атаку.

Достав индивидуальный перевязочный пакет, летчик стал прикладывать размотанный бинт к лицу. Невозможно было унять дрожь в руке. Бинт быстро намок. Но как же быть дальше? Безмолвствует стрелок. В кабине свистит резкий обжигающий ветер. Усиливается нестерпимая боль в голове. Саднит ногу. Он не сможет вести бой...

Воробьев все сильнее разворачивал штурмовик влево. Думал: «Доведу до линии фронта, сяду на запасном аэродроме».

Там, где шел неравный бой, изредка полыхающими факелами самолеты прочерчивали серые небеса. Двадцать первый пока молчал.

«Надо лететь туда, - пришло окончательное решение. - Ребята ведут тяжелый бой. Негоже прятаться в кусты в такую минуту... Сочтут еще за труса...»

- Тридцать девятый! Тридцать девятый!

- Слушаю, Юра.

- Крепись, Костя! Следуй домой.

- Нет, не могу!

- Это приказ. Уходи. К нам летит подкрепление... Восьмой, прикрываю.

Летчик с «мессера» при виде круто пикирующего «ила» успел зачислить машину на свой боевой счет. Ловко он полоснул ее из пушки. Еще немного, и штурмовик врежется в землю. Но что это? «Ил» успел выровняться. Он даже набирает высоту.

Вновь бьют пушки и пулеметы «мессера». Не уклонись штурмовик Воробьева вовремя, не известно, что случилось бы. Сперва снаряды рикошетом отскакивали от брони левого борта, потом бритвенно-острая железная струя безжалостно полоснула по приборной доске.

Несколькими секундами позже левую руку точно обожгло. Воробьев пробовал пошевелить пальцами - они не слушались. «Ничего», - успокаивал себя летчик. [64]

Круто развернувшись, пошел навстречу «мессеру» и открыл огонь. Немецкий истребитель попытался уклониться, но это ему не удалось. Когда Воробьев оглянулся, то увидел несущийся по крутой наклонной неуправляемый фашистский самолет.

Штурмовик Воробьева тоже был сильно поврежден, он с трудом перетянул линию фронта. К вечеру летчика уже качала медсанбатовская машина.

Уставали люди, уставала и техника. Из боев «Ильюшины» возвращались иногда, что называется, на одном крыле. Казалось великим чудом, как они вообще могли долететь до аэродрома. После бомбежки одной из переправ Зыков привел штурмовик с разбитыми рулями и стабилизатором. Фюзеляж имел несколько пробоин, нанесенных крупнокалиберной зенитной артиллерией. В довершение всего был отбит кусок лопасти винта. Как тут было не вспомнить слова механика Егоркина, который любовно говорил об «Ильюшиных»: «Они все могут!»

Техники ремонтировали самолеты в основном ночью, соблюдая тщательную маскировку, чтобы противник не увидел с воздуха ни вспышки сварки, ни света ламп.

Однажды поздно вечером один штурмовик вернулся с задания с поврежденным шасси и хвостовым оперением. На рассвете полк должен был перебазироваться в другое место. В случае неготовности штурмовика к утру, его по приказу командования дивизии должны были уничтожить. Для ремонта был мобилизован весь технический состав полка. Когда над степью занялась заря, «Ильюшин» был готов к перелету.

Все дальше на запад уходила война. Гимнастерки летчиков, техников, оружейниц украшали ордена и медали: по заслугам отмечались доблесть и ратный труд авиаторов.

Командира полка повысили в звании - стал подполковником.

И вот гвардии подполковник Максим Скляров повел группу штурмовиков, состоящую из шести самолетов, на скопление вражеских танков.

Метеоусловия были тяжелые. Высоту нельзя было набрать из-за плотной мглы. Невольно приходилось прижиматься к земле, благо, что не попадались на пути высокие [65] колокольни, заводские трубы и шпили зданий. На подлете к цели удалось увеличить высоту. Как ни хорошо были замаскированы танки, но ведущий быстро их обнаружил. Помогла дымящаяся полевая кухня за реденьким леском.

Немцы не ожидали появления «илов» в столь ранний час, да еще в такую погоду.

Прорезанные бульдозерными ножами широкие траншеи служили для танков надежным укрытием. Обнаружить их можно было только сверху. В разные стороны шли траншеи поуже: там скрывался личный состав. Немцы не спешили себя обнаружить. Воспользовавшись этим, штурмующие группы обрушили на цель осколочные и противотанковые бомбы.

Скляровцы всегда стремились заставать фашистов врасплох, зная, что зачастую выигранные две-три минуты могут решить исход атаки. Так случилось и здесь. Создав панику, сковав инициативу, парализовав с первого захода несколько тяжелых бронированных машин, гвардейцы развернули штурмовики для нового захода.

Пикируя на цели, летчики увидели оранжевое пламя над широкой траншеей. Толстыми конусами в разных местах поднимался дым, расстилался над землей, окутывая бегущих людей, зенитные установки. По скоплению врага и ударили новые бомбы и эрэсы.

Сделав четыре штурмовки по танкам, «Ильюшины» на бреющем полете прошли над траншеями. Ветер переменил направление, отбросив гриву дыма и огня на северо-восток, открыв темные провалы углублений.

Лейтенанту Зыкову нравились бреющие полеты. По возможности он не упускал ни одного случая расчетливо разбомбить врага.

Из Ставки в штаб 16-й воздушной армии поступил приказ: как можно быстрее уничтожить переправу через реку Припять; приостановить продвижение танковых частей врага на киевском направлении. Вызвались добровольцы, среди них - Юрий Зыков.

Еще не пробился осенний рассвет, как его штурмовик появился над Припятью. Для гитлеровцев этот налет явился полной неожиданностью. Хотя основную часть танков и другой техники немцы, видимо, пропустили ночью, но и утром не прекращался поток машин, бронетранспортеров, тягачей. С высоты понтонная переправа [66] казалась прочно припаянной к свинцовой пластине реки.

От штурмовика Зыкова отделились бомбы. Вскоре на воде образовалась изломанная пунктирная линия - по течению тянуло звенья разбитой переправы. На одном понтоне, как на шатком пьедестале, замер объятый пламенем танк. Пылающий островок несколько секунд пронесло по течению, накренило, и многотонная громадина, дымя, пошла ко дну.

Приказ Ставки был выполнен с честью, а лейтенант Зыков получил еще один орден Красного Знамени.

Началась Севская операция на брянской земле. Значительным событием в жизни полка явилось разрушение сильно укрепленной крепости. На ее штурмовку летали двумя группами. Первую вел командир полка, вторую - Гребеньков. Вскоре в газете «Доблесть» за подписью Склярова появилась статья «Как была разрушена вражеская крепость».

Зыков Держал свежий, только что доставленный номер газеты, собираясь читать статью, набранную в три колонки.

- Юра, почитай вслух, - попросили ребята.

- Ну что ж, пожалуйста, - улыбнулся Зыков.- О таком приятно почитать: «Нам поставили задачу - подавить огневую систему на Н-ском участке, заставить замолчать пулеметы и пушки врага, проложить путь пехоте. Мы начали с того, что ознакомились с целью прямо на местности, выехав на передовую. На этом участке фронта узкая река отделяла позиции наших войск от передовой линии противника. Восточный берег реки, занимаемый нами, имеет низменный, болотистый характер, крайне невыгодный в тактическом отношении. Центром, опорой всей системы вражеской обороны этого участка являлся бывший монастырь.

Высокая и толстая кирпичная ограда опоясывала просторный двор со строениями. Одна из стен подходила к самому обрыву берега. По углам находились башни, обращенные в сторону наших войск.

Капитан-артиллерист, знакомивший нас с местностью, сказал,. что штурм этой крепости пехотинцам будет стоить много крови.

Внимательно осмотрев ее в бинокль, гвардии капитан [67] Гребеньков, мастер точных бомбовых ударов, определил: «Орешек крепок, но расколоть его можно».

Он выразил общее мнение. Мы обещали пехотинцам, которые будут штурмовать ее, не просто подавить огневые точки, но разрушить крепость.

Одна из основных трудностей задания как раз и состояла в том, что бомбардировка должна быть исключительно точной. Исходя из этого были подобраны экипажи. Командуя всей группой, я решил вести первую шестерку. Вторую группу возглавил гвардии капитан Гребеньков.

Перед нами прежде всего стоял вопрос, как лучше зайти на цель, чтобы разрушить ее бомбами, исключив всякую возможность поражения своих войск, находящихся буквально в ста метрах.

Предстояло разрушить укрепление не полевого, а крепостного характера.

Полет протекал так. Двумя шестерками, в правом пеленге, мы пошли к линии фронта. Летели на высоте девятьсот метров до заранее намеченного и точно рассчитанного пункта. Дойдя до него, мы развернулись на семьдесят градусов и пошли курсом, совпадающим с направлением атаки. Расчет был произведен верно, и нам не надо было доворачивать над целью.

Вот и опоясанная высокой стеной крепость. Немецкие зенитчики яростно обстреливали нас. Но нарушать боевой курс нельзя! Мы пикируем и прицельно, с высоты трехсот метров, сбрасываем часть фугасных бомб.

«Башни разбиты, поднялась кирпичная пыль», - докладывает мой стрелок Клименко. Бомбы легли в цель.

Заместители ведущих гвардии лейтенанты Филиппов и Зыков, как и было приказано, били ту же цель - восточную стену. Остальные ведомые бомбили дзоты и блиндажи, примыкающие к крепости».

- Гордись, Юра! Батя и тебя не забыл, - вымолвил кто-то из летчиков.

- Ладно, не перебивайте!

- Дайте человеку дочитать!..

«Плотным строем мы пошли на второй заход, - продолжал Зыков. - Снова клубы дыма смешались с кирпичной пылью: рушились стены вражеской крепости. Прекрасно бомбил Гребеньков, добившись и на этот раз [68] прямого попадания в башню крепости. Затем мы атаковали врага еще раз.

Выгодный боевой курс, строгая дисциплина строя, подбор экипажей и прицельное бомбометание сыграли свою роль. Я собрал группу для четвертого захода. Но с западного берега взвилась ракета: там уже были наши. С земли по радио передали: «Спасибо, летчики. Задание выполнили отлично, идите домой».

Разворачиваясь, мы видели, как наши саперы уже начинают возводить мост. После трех заходов штурмовиков вражеская крепость перестала существовать, превратившись в груду развалин. Разрушив ее, мы расчистили путь нашей пехоте, и она, не встретив сопротивления, стремительно рванулась на запад. Этот вылет показал, что штурмовики могут с успехом разрушать и сооружения, близкие по мощности к крепостному типу».

- Вот и все, - закончил Зыков. - Внизу подпись: «Кавалер ордена Александра Невского Максим Скляров».

Зыков сложил газету, задумался.

Таким же грустным и задумчивым был он перед вылетом на штурм крепости.

- Что с тобой, Юра? - спросил тогда участливо Владимир Большаков. - Не заболел ли?

- Здоров я, Володя. О предстоящем задании думаю - ведь на родную брянскую землю бомбы сыпать придется.

- Земля простит, - ты ее от извергов защищаешь.

- Конечно, меня это радует. Наконец-то с Брянщины поперли фашиста. Хватит - оттоптался, изверг, попил водички из Десны... Вот сижу сейчас и вспоминаю, как мы с отцом на рыбалку ходили... Раннее-раннее утро, голубая кисея тумана над рекой. Пичуги только проснулись, лес стал наполняться их звонкими голосами. Какая радость - видеть пробуждение природы. С трав, с кустов, деревьев постепенно сходит сонливость. Они начинают оживать под дуновением свежего утреннего ветерка. Сбросив дрему, сладко потягиваются цветы, радуясь предстоящей встрече с солнцем. Шли с отцом тихо, вслушиваясь в звуки зарождающегося дня. Под ногами роса, серебром стекает по голенищам сапог. Над Десной тремя выгнутыми парусами висели ослепительные бело-розовые облака. Отраженные в воде, они казались еще краше и таинственнее, словно прошли через толщу вод, [69] отстирались и отбелились. Отец вел меня на свое любимое место. В большой глубокой заводи, по его словам, мы должны были обязательно наловить на уху. И правда, рыбы было там много. Папа подсекал умело, со сноровкой. Я же в азарте дергал удилище... Прекрасное было время... Мне кажется, Володя, - задумчиво говорил Юрий, - что в детстве я проезжал мимо того монастыря, который мы видели с передовой и который нам предстоит завтра бомбить. Смутно вспоминаю его толстостенные кирпичные стены, купола... Потребуется точное бомбометание.

- Все будет нормально, Юра. Последнюю ночку проведут фрицы за монолитными стенами. Завтра мы их выкурим оттуда.

Этот разговор был вчера. Сегодня крепость была разрушена. Через несколько дней пришлось скляровцам бомбить еще один подобный монастырь. В штабе армии сказали командиру полка:

- У тебя уже есть опыт выжигать огнем врага из монастырских стен.

- Опыт-то есть, - ответил Максим Скляров, - да вот в чем беда: после войны обвинят моих соколов, что они уничтожили все памятники старины на Брянщине.

Сложные чувства испытывал лейтенант Зыков, когда ранним утром летел бомбить величественно-спокойный монастырь - новую «крепостицу». Он думал, что после первой бомбежки монолитных стен придет успокоение, но оно не пришло... Брянщина, Брянщина - милая родина детства, кто бы мог подумать, что твой сын будет сбрасывать на тебя бомбы...

Какие умельцы возвели это чудо, не один век простоявшее среди пологих холмов? Сохранились ли имена каменотесов, жестянщиков, плотников, кто приложил свой труд к созданию архитектурного памятника? Вряд ли известны имена творцов, неумолимое время покрыло их плотной пеленой забвения.

Никто ведь не знал, что толстые кирпичные стены солужат временную службу врагам Отчизны. Они превратили и этот монастырь, постройки вокруг него в сильно скрепленные огневые позиции, в казармы, в склады боеприпасов и продовольствия. Давно были расхищены [70] редчайшие иконы, подсвечники, лампадки, отправлены «ценителями и коллекционерами» в Германию.

Каждую земную складку, каждую дорогу и рощицу внизу Юрий разглядывал с той особенной нежностью и любовью, которые рождаются при виде знакомых с детства мест. С тех пор как погнали фашистов с Брянщины, лейтенант Зыков испытывал прилив новых возвышающих душу чувств. Что-то светлое и нежное отражалось на задумчивом лице... такая лучистость взгляда появлялась и при воспоминании о Люсе - думы о родной земле Юрий отождествлял с думами о любимом человеке.

Летели, как всегда, четким слаженным строем. Зыков знал, что нельзя расслабляться - приказ должен был возобладать над всеми душевными переживаниями. Если командование потребовало еще раз выбить фрицев из «крепостицы» - значит надо их выкурить оттуда.

И все же не было в сердце покоя. Научившись перед другими атаками смирять его биение до нормального, он с трудом совладал с ним, своим сердцем, сейчас. Понимал: нельзя быть жалостливым. Ведь каждая бомбежка приближает нас к Победе... значит, надо бомбить... Хотя и жалко, что рушится то, что создавалось руками нашего же народа.

Направление атаки было выбрано ведущим таким образом, чтобы прямым курсом, без отклонений зайти на бомбежку со стороны церкви. Она была словно коренник в каменной упряжке и могла на какое-то время помешать зенитной артиллерии, густо утыканной на церковном подворье, помешать обстрелу подлетающих штурмовиков.

Так и случилось. Словно приносимые ветром, из-за куполов на орудийные расчеты, на приземистые постройки монастыря, на снующих артиллеристов посыпались бомбы.

В нескольких местах возник пожар, над разбомбленным куполом стлалась густая завеса дыма.

После четвертого захода можно было со спокойной душой лететь на свой аэродром. С двух сторон к разрушенному монастырю устремилась вездесущая наша пехота.

Врага гнали дальше с брянской земли. [71]

В один из ясных сентябрьских дней в перерыве между боями летчиков собрали на торжественный митинг - гвардейскому штурмовому полку вручали орден Красного Знамени. От командующего 16-й воздушной армией генерал-лейтенанта Руденко пришла телеграмма:

«Поздравляю славных штурмовиков с высокой правительственной наградой - орденом Красного Знамени. Вы в боях на орловском, севском и глуховском направлениях показали образцы мужества, героизма, отваги. Своими штурмовиками расчистили путь наземным войскам, беспощадно уничтожали живую силу и технику врага. Под боевым гвардейским знаменем вперед, на запад! На полный разгром фашистских захватчиков!»

После митинга Скляров вызвал Тваури и стрелка Большакова. Экипажу предстояло вылететь на разведку с целью определить направление продвижения вражеских войск. Летали за линию фронта, фотографировали. На обратном пути осколочными бомбами вывели из строя несколько машин на дорогах, два танка и стоящий на парах паровоз на одной небольшой станции.

Подбитый одним из четырех внезапно налетевших «мессеров» самолет Тваури загорелся неподалеку от линии фронта. Крутое пикирование не помогло сбить пламя. Сколько можно тянул летчик до своей территории. Георгий выпрыгнул с парашютом первый, за ним стрелок. Высота была метров восемьсот. Они пока не знали, на чью территорию падают.

Владимир дернул кольцо парашюта. Когда над головой взвился белый купол, огляделся, ища глазами Тваури. Он был метров на сто выше. Наши истребители кружились около Георгия, оберегая от «мессеров».

На этот раз ветер дул в сторону наших позиций. С земли не палили, поэтому нетрудно было догадаться, чья территория внизу. Большаков заметил, что к нему стремительно несется один из «мессеров»... сейчас пролетит рядом, даст очередь - и конец. Сильными руками он натянул стропы и резко, камнем стал падать вниз. Скорость падения увеличилась, фашист промчался мимо. Новый заход истребителя, новое, еще большее скольжение. Опять разминулся со смертью флагманский стрелок. С земли ударили наши зенитки - истребитель отказался от третьей атаки. [72]

Приземлились они с Тваури неподалеку от стрелковой части. Переночевав в медсанбате, на попутных машинах добрались до своего аэродрома.

Зыков первый заметил пропыленных летчика и стрелка, с распростертыми объятиями ринулся к ним, пытаясь сразу обнять обоих, но потом по очереди сгреб каждого, стал могуче расшатывать за плечи, словно пытался вытрясти из ребят душу.

- Черти! Живы!.. А тут кое-кто поминки собирался справлять.

- Рановато, - ответил Владимир.

Унылыми стали песни осенних ветров. Листва с деревьев облетела, и земля, вымощенная чистым холодным золотом, хранила праздничность и торжественность. По неприютному небу плыли грузные тучи.

В октябре произвели несколько перебазировок, не задерживаясь долго на одном месте. Часто от командующего 16-й воздушной армией Руденко на имя комдива приходили телеграммы, где выражалась благодарность Склярову за ту или иную операцию. В октябре стрелки Большаков, Сорокин и другие в групповом воздушном бою сбили одиннадцать истребителей противника.

В одном из боев был подбит штурмовик Бориса Россохина. Неуправляемая машина неслась к реке. Прыгать с парашютом было поздно да и бесполезно - внизу враг. Если бы до этого дня Россохину говорили, что бывают на земле чудеса, он бы, конечно, усомнился. Но в этот день пришлось поверить в чудо: штурмовик угодил на пологий песчаный откос, скатился по нему к реке, срезая крыльями редкие молодые деревца.

Через несколько минут Борис, весь разбитый, перебарывая нестерпимую боль, покидал кабину чудом не взорвавшегося «Ильюшина». Сухим голосом окликнул стрелка. С трудом выбрались они из самолета и до темноты отсиживались в густом дубняке.

- Знаешь, Витек, - говорил шепотом Россохин, - у меня с утра какое-то предчувствие было. Иду по аэродрому - в ушах музыка... плавно так льется, будто кто-то водит смычком по солнечным лучам. Так мне казалось...

Опытный таежник и следопыт, Борис Россохин на третьи сутки вывел стрелка к своим. Неподалеку от линии фронта наткнулись на разведчиков, ходивших за «языком». [73] Вели они офицера со смешными, словно приклеенными, усами, лобастого, розовощекого, с большим синяком под правым прищуренным глазом.

- Сопротивлялся, гад, - пояснил смуглый боец-алтаец.

Когда ни на первый, ни на второй день Борис не появился в полку, Катя Шорина подумала: «Погиб!» - и ужаснулась. Ходила убитая горем. Проверяла ли приборы, подносила ли боепитание к самолетам - все делала машинально, как во сне. Здесь, на фронте, где за каждым по пятам ходила смерть, для нее кончилась тихая жизнь сердца. Одного теплого взгляда Бориса хватало ей с лихвой на целый день. Теперь его нет...

...И вдруг он вырос перед ней, как из-под земли.

«Боренька! Да ты ли это?» - хотела она спросить, но слов не было.

Хотела сделать шаг - не могла. Ноги задеревенели, не оторвать от земли.

- Катенька! Вот и я. Встречай своего безлошадного...

Перед отправкой в санбат Россохин рассказал Кате и друзьям, как они добирались до своих. Два раза чуть не наскочили на немецких часовых.

- Можно считать, что вы с Виктором второй раз родились, - сказал Сорокин. - Надо Гребенькова спросить, какой угодник в тот день на свет появился, хоть свечку за него поставите в церкви.

- Вот мой угодник! - Россохин, смеясь, указал на Катю.

Началось освобождение Белоруссии. И сразу же полк понес тяжелую утрату: в бою за Гомель погиб Василий Филиппов. Зыков не находил себе места, переживал. Ведь Филиппов был первым, с кем ему пришлось летать на разведку, вести первый бой. Не стало в полку и весельчака Саши Бондаря.

Война отнимала друзей. С удесятеренной отвагой Зыков летал теперь на боевые задания. На его погонах появилось еще по звездочке. После гибели Филиппова он стал заместителем командира второй эскадрильи. На груди засияла еще одна награда - орден Александра Невского. А за три дня до этого, 17 февраля 1944 года, за образцовое выполнение боевых заданий командования в борьбе с немецкими захватчиками и проявленные [74] при этом мужество, доблесть и геройство Юрий был представлен к высшей награде Родины - званию Героя Советского Союза. Изложив личный боевой подвиг Юрия в наградном листе, командир полка Скляров подвел итог: «За период участия на фронтах Великой Отечественной войны тов. Зыков совершил 175 успешных боевых вылетов на самолете Ил-2. Им лично было уничтожено и повреждено:

1. Танков - 40.

2. Автомашин с войсками и грузами - 150.

3. Цистерн с горючим - 20.

4. Переправ через реку - 1.

5. Самолетов противника на его аэродромах -18.

6. Ж. д. эшелонов - 2.

7. Подавлено точек ЗА - до 32.

8. Уничтожено и выведено из строя до 1300 солдат и офицеров».

На фюзеляже своего самолета Юрий со стрелком вывели четкое слово: «Мститель». Они мстили за Богачева, за Филиппова, за Бондаря, за всех, кто погиб, кто не увидит больше ни солнца, ни лазурного неба.

Полк пополнялся новыми летчиками. Приехал старший лейтенант Владимир Милюков - бойкий, обходительный офицер, закончивший до войны Кировобадскую авиашколу. Рассказывал, как, еще учась в школе, тайком от родителей поступил в аэроклуб, прыгал с парашютом. В аэроклубе прошел специальную программу по самолетам У-2, потом постигал летное мастерство на скоростных бомбардировщиках.

Вернулся в полк и комсомолец Василий Баннов. До войны он успел закончить два курса Балашовского сельскохозяйственного техникума. С усердием изучал агрономию и почвоведение, не предполагая, что скоро всецело отдастся другой науке - летной. Уже давно успели стереться грани, отделяющие жестокую войну от тихого мира с юношескими забавами, светлыми мечтами, неосуществимыми планами. Реальность суровой военной обстановки, постоянно видимые картины сражений требовали от человека особой закалки воли и упрямого желания выстоять, победить.

В этой небесной буче летал самолет Василия Баннова, веселого пензенского парня. Воевал он дерзко и отважно, [75] пока тяжелое ранение в ногу, полученное под Орлом, не привело его. в госпиталь. После госпиталя был отстранен от штурмовой авиации, летал на У-2, возил раненых. И вот снова в полку.

Зачисленный во вторую эскадрилью, Василий Баннов часто летал теперь с Юрием Зыковым, как говорили в полку, на разведку переднего края.

Однажды летели над рекой Сож. Понтонную переправу вывели из строя поздновато - немцы успели часть боевой техники и большое количество голов скота перегнать на западный берег. Остальных животных они решили уничтожить.

Зыков и Баннов, пролетая, видели на берегу много убитых животных.

- Сволочи! - только и процедил сквозь зубы Баннов.

Замаскированная туманом речка изредка показывала свои небольшие излучины, на которых виднелись какие-то темные пятна, вероятно, это были лодки.

За линией фронта, как бы враг ни маскировался, густо от людей и техники. Какой исход дадут последние бои? В какую сторону продвинется искривленная многокилометровая линия фронта? Баннову верится, что продвинется она на запад - к логову врага.

Он запоминал и зарисовывал гибкую линию фронта, замечал скопление вражеских орудий, окопные изгибы, весь арсенал передовых позиций врага, что попадал в поле зрения летчика.

Баннову казалось, что он заслужит похвалу Зыкова, когда покажет быстро сделанную в воздухе «карту» линии фронта. Но, к сожалению, «карта» не понравилась командиру. Оказалось, что летчик-разведчик зарисовал все небрежно и потому допустил ряд просчетов.

Позже Баннову пришлось летать на разведку с командиром полка. Командир полка иногда вдруг запрашивал:

- Видишь, кошка дорогу фрицу перебегает? - не то шутя, не то серьезно говорил он. - Вон-вон, от печки, что стоит у сваленной крыши?

Баннову потребовалось секунд десять, чтобы разглядеть эту неприкаянную кошку, чудом оставшуюся в живых среди развалин. И он удивился: ну и глазищи у [76] командира! Летчик понял, что батя не шутит, а дает в воздухе очередной урок наблюдательности. Много таких уроков преподали комсомольцу Василию Баннову его боевые друзья, прежде чем он стал настоящим воздушным разведчиком.

Опыт - великое дело. И приходил он не сразу. Случилось молодому летчику Мстиславу Ванюшину впервые вылететь на задание с командиром эскадрильи Кадомцевым. Увлекся Ванюшин пикированием, еле-еле штурмовик выровнял. Второй раз летел с тем же ведущим. В облачности выпустил из виду впереди летящий самолет, отстал от группы. Бензин на исходе - что делать? Хорошо, что по пути был аэродром истребительной дивизии возле Речицы. Без всяких разворотов посадил штурмовик. В дивизии удивлены - что это за ас летает в такую погоду? Позвали к генералу.

- Откуда такой?

- Гвардии младший лейтенант Ванюшин, - отрапортовал летчик. - Пятьдесят девятый гвардейский штурмовой полк. Сбился с курса.

- Плохо, что сбился. Но молодец, что самолет посадил.

- Бензин кончился...

- Подполковник Скляров командует вами?

- Так точно.

- Строг?

- Есть немного... Товарищ генерал, разрешите заправиться у вас и вылететь на своей машине? Стыдно будет пешим возвращаться.

- Ну, ас, заправляйся. Сходи в столовую, пережди непогоду и можешь лететь. Я позвоню Склярову.

- Спасибо, товарищ генерал...

Больше никаких происшествий с Ванюшиным не было. Он летал с Кадомцевым, Россохиным, Гребеньковым, Зыковым. Бомбил автоколонны, зенитные установки, укрепления противника.

Прибывшее пополнение сразу включилось в работу. Это были не новички на войне. Парни успели пройти ратную науку на других фронтах.

А штурмовой полк жил по строгому расписанию войны. Выполняя приказы дивизии и армии, он поднимал днем и ночью самолеты, предрешая участь фашистов на белорусской земле. [77]

В Бронном аэродром не был приспособлен для посадки в ночное время, но пилоты производили и ночные вылеты. При подлете «Ильюшиных» в цинковых ящиках зажигали керосин или мазут. Самолеты садились, и ориентировочные огни сразу же тушили, аэродром погружался во мрак.

Ночью в полковой ремонтной мастерской сварочные работы производили в палатках. Маскировка соблюдалась строгая: полк базировался вблизи линии фронта.

В Куйбышев на авиационный завод за получением самолетов был отправлен Владимир Милюков. Получив по разнарядке тринадцать машин, он придирчиво проверял их.

На одной из полученных машин ему пришлось лететь ночью на выполнение особого задания. Танковый батальон, прорвав оборону противника, ушел далеко на запад и попал в окружение. Нужно было найти его местонахождение, связаться по рации. Гвардии старшему лейтенанту Милюкову сообщили их позывные - «Сорока». Не без труда отыскал он танковую колонну. Вскоре танкистам были доставлены медикаменты, горючее, продовольствие. Пришло к ним и подкрепление. За выполнение сложной операции Милюков получил орден Отечественной войны I степени.

Но случилась беда. Штурмовик Милюкова был подбит и упал на лес с полным боезапасом, но летчик остался жив, только несколько дней отлежал в лазарете.

Россохин, узнав о таком случае, заметил:

- Судьба, Володя, судьба. Я тоже был в подобной ситуации: падал на подбитом штурмовике и остался цел. Написано нам, видно, на роду: дойти до Берлина и.. .жениться. Мне на Кате, тебе на Маше.

- Останусь жив - точно женюсь.

Слышавший их разговор Зыков с нежностью подумал о Люсе. Кончится же когда-нибудь война, придет же когда-нибудь на русскую землю выстраданный мир. Он вернется в Москву, в поселок Сокол, и скажет ласково Люсе: «Вот и я, Люсенька... Я буду тебя теперь всегда-всегда называть так, и только так!»

Может быть, даже этот год принесет победу и родная улица в Соколе встретит Юру шумящей листвой в палисадниках, птичьим щебетом, объятиями родных.

Дальше
Место для рекламы