Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава седьмая

Волна шла короткая и крутая. Ударив, она рассыпалась нестерпимо резавшей лицо и руки свежей пылью. За две-три минуты резиновые сапоги плотно примерзали к палубе, и ноги, несмотря на газетную обертку, начинали деревенеть.

Сахарной коркой на корпусе, стеклянным кружевом па поручнях и такелаже нарастал лед. Его тяжесть была опасной: обмерзнув, переворачивались и тонули даже большие корабли. С ним боролись кипятком, но не успевали греть воду на примусе. Тогда его скалывали гаечными ключами, свайкой и чем попало. Коленями и руками в ледяной воде ползали по скользкой, стремительно падавшей в пустоту палубе.

Наискось, перевалив гребень, истребитель трясся во всю силу работавших в воздухе винтов, а потом, еле успев успокоиться, оседал под ударом новой волны. Она била с размаху, прямо в скулу. Весь борт гудел. Все мускулы напрягались, чтобы тело устояло на ногах, и сердце в груди точно срывалось с места.

В кормовом кубрике ревел примус. Он был раскален до ярко-желтого цвета, но выпускать его из рук не годилось: за тонкой переборкой в цистернах плескалось сто с лишним пудов бензина. Чайники тоже держали крепко.

Кипятком заведовал Совчук, именовавший себя "старшиной-примусистом", еле шевеливший сплошь обожженными пальцами, но веселый до конца. Может быть, именно его смеху больше, нежели чему прочему, "Смелый" был обязан благополучным завершением похода в дозор к Кривой косе.

На западной стороне горизонта стояли тусклые силуэты белых: канлодки, сторожевики, тральщики и два миноносца - самая большая сила, когда-либо выходившая из Керченского пролива в Азовское море. На востоке смутным пятном плавал дым. Это была собранная для последнего боя красная флотилия.

От косы до песчаных островов и дальше шло свое минное заграждение, выставленное еще до ухода из Мариуполя. С севера под самым берегом в нем был проход, но противник, может быть, его засыпал. Где-то какие-то мины он ставил, но какие и где - было неизвестно.

Враги стояли по обе стороны барьера. Кто первый решится с тральщиком впереди форсировать его под огнем неприятеля? Кто начнет?

На "Буденном" шло совещание флагманов, командиров и политсостава. Васька на нем присутствовал неофициально. Команду вернувшегося из дозора "Смелого" пустили обогреться, и он устроился перед радиатором парового отопления в коридоре у открытой двери, синей от табачного дыма кают-компании.

Это совещание было совсем не похоже на то, что происходило в Мариуполе всего три месяца тому назад, в день боя "Революции", но и сам Васька был не прежним - на много лет, а не месяцев старше, на много походов опытнее. Он слушал внимательно и спокойно.

Говорили мало. Только один вопрос стоял в порядке дня. Боевое ядро флотилий состояло из девяти канлодок. Она была вдвое сильнее, чем при Обиточной, и воля к победе на ней была не меньшей, но сумеет ли она пройти заграждение?

- Сумеет! - горячился Безенцов. Щеки его были поморожены и мертвенны, глаза горели. - Противник прохода засыпать не мог. Откуда ему знать, что проход именно у косы?

- Откуда? - поднял брови комиссар и не спеша отхлебнул чаю. - Пробовали белые после нас прямиком войти в Мариуполь, потеряли на заграждении три тральщика и застопорились... Слыхал, как все-таки вошли?

Лицо Безенцова будто еще сильнее побелело, но осталось бесстрастным.

- Не слыхал. Агентурными сведениями не располагаю.

- Нашим Белосарайским каналом - вот как! Сволочь их одна из порта на шлюпке встречать пошла!

Вздрогнул Безенцов, или это только показалось? Васька наклонился и не отрываясь смотрел. Глаза напрягались, точно на походе, даже болели виски, но сквозь синий дым лицо врага оставалось непонятным.

- Все равно, - сказал Безенцов. В голосе его была та же горячность. По голосу тоже ничего нельзя было узнать. - Все равно это дела не меняет. Предал, конечно, местный житель. Мариуполец какой-нибудь. Видел, как мы ставили, и потом ходил - и рассказал. А про Кривую рассказать не мог, потому не видел. Я утверждаю, что проход чист. Мы можем пройти и должны!

- Зачем? - тихо спросил командующий.

- Как так - зачем? Для выполнения нашей основной задачи - разгрома противника на море. Раскатаем, а потом ударим по флангу его армии. Парализуем все неприятельское наступление.

Командующий прищурился:

- Раскатаем, говорите? Ударим? Хорошие слова, только слишком дорого станут. Кораблями придется платить и еще людьми. - Его папироса потухла. Он потянулся за спичками, повертел их в пальцах и положил на место. - Глупости все это, молодой человек. Одним флотом сухопутным силам все равно ничего не сделаешь. Постреляем по берегу - и никакого толку.

- Больше будет толку, когда замерзнем в чертовой бутылке? Когда с того же берега голыми руками заберут?

- Голыми не смогут, - вслух подумал Сейберт.- Пальцы запросто отмерзнут.

- Не паясничай! - И Безенцов даже помахал кулаком в воздухе. - Я за нападение, потому что другого выхода у нас нет. За прямой удар в лоб, потому что только в нем наше спасение.

Тогда, на совещании в Мариуполе, Безенцов был слишком осторожным, а теперь напролом в бой лез... Васька усмехнулся. Новых доказательств измены Безенцова ему не требовалось. Одно только было неясно: куда сейчас гнет? К чему руками машет? И сразу же пришел ответ: хочет флотилию на минах зарезать.

Васька не вскочил. Теперь он умел держаться. Прежде всего: что скажет командующий? Неужели поддастся? От такой мысли холод нахлынул, несмотря на близость радиатора, и сердце пропустило удар.

- Истерика, сударь, - сказал командующий и обе руки положил на стол. - Мы остаемся здесь. Пусть белые сами нападают, если хотят.

- Правильно, - поддержал командир, а Сейберт через стол похлопал Безенцова по плечу:

- Прими аспирину, ляг спать и вспотей. - Потом повернулся к командующему: o- Белые, кстати, не нападут. Слишком холодная вода.

Командование было в порядке. Никакие безенцовские штуки не могли навредить. Сразу стало тепло и спокойно, так спокойно, что захотелось закрыть глаза. Когда он снова их раскрыл, в кают-компании было темно. Совещание уже кончилось. В освещенном квадрате двери своей каюты стойл комиссар флотилии, а перед ним во всю ширину коридора Дудаков.

- Расскажи, - попросил Дудаков, и комиссар пожал плечами.

- К тому, что я на собрании говорил, ничего особого. Звали прохвоста Манганари, и он планы какие-то вез. Однако по дороге свалился за борт и вместе со всеми бумагами - камнем на дно. Пьяный был. Белых провел его помощник, что на веслах сидел. Вот все. - И, помолчав, добавил: - Это подпольщики наши пишут.

- Так, - ответил Дудаков. - Все, говоришь? Все так все. Спокойной ночи, комиссар. Мне в разведку. - За руку попрощался и ушел.

Дверь в каюту комиссара закрылась. В темноте Дудаков прошел вплотную к Ваське, задел его локтем, но не заметил. Уже на трапе почему-то пробормотал:

- Манганари. - И потом: - Дача Манганари.

"Манганари", - про себя повторил Васька. Где-то он слышал эту фамилию, но где и когда, припомнить не мог. Впрочем, сейчас вообще нельзя было думать. Голова гудела вроде парового отопления. Тело ломило от неудобного табурета. Сейчас нужно было спать, но непременно лежа.

Наутро потеплело. В кубрике "Смелого" это было заметно по головкам болтов в борту. С них сошел иней. Высунувшись на верхнюю палубу, Васька протер глаза, но ничего, кроме сплошного белого пара, не увидел.

- Туман, сынок, - пояснил Совчук. - Поганое атмосферное событие.

Туман по-настоящему был опасен. Под его прикрытием белые как угодно могли пересечь заграждение и в любой момент напасть с любой стороны. Голосом с одного невидимого корабля на другой по всей флотилии было передано приказание: стоять по боевой тревоге, быть готовыми рубить якорные канаты, прицелы иметь установленными на десять кабельтовых.

Море ползло длинной мертвой зыбью, палуба равномерно ходила под ногами, поданный на "Буденного" конец раз за разом шлепал по воде. Ожидание было невыносимо.

- Не придут, - вдруг решил Ситников и рукой махнул в сторону на мгновение появившейся "Красной звезды". - С такой видимостью не посмеют. - Хотел еще что-то сказать, но остановился, прислушиваясь.

Издалека загудел мотор. Сперва казалось, что он с правого борта, потом - что с левого. Постепенно все громче он гудел отовсюду сразу и даже сверху.

- Аэроплан! - не выдержал Суслов.

- Плевать, - ответил Васька и в самом деле сплюнул за борт. - Не увидит.

- Увидит. Мачты-то выше тумана стоят. Еще как увидит!

Из сплошного молочного дыма торчали мачты беззащитного флота. Летчик мог бить на выбор. Это была гибель.

Васька посерел и повернулся к Ситникову, но не понял - Ситников улыбался:

- Моряки тоже. Свой истребитель аэропланом зовут и сопли распускают. Страх какие моряки!

В тумане звук изменяется, приходит с неверной стороны и неверного расстояния, сбивает и обманывает, но Ситников определил правильно. Две минуты спустя к борту "Смелого" подошел "Зоркий" с начальником дивизиона. Он возвратился из глубокой разведки и привез новость: белые ушли, не оставив у косы даже дозора.

Рисковать переходом через заграждение было бессмысленно. Неприятель мог уйти до самой Керчи - ищи его по всему морю. Оставаться на позиции тоже было ни к чему. Флотилия снялась и легла на Таганрог. Дивизион истребителей отпустили вперед. Он больше всех нуждался в отдыхе.

Привычным средним ходом трясло моторы, по-привычному скользила навстречу длинная волна, завиваясь плыл туман. В который раз Васька молча смотрел вперед, в который раз думал все о том же.

Когда на совещании говорили про мариупольскую измену, Гад Безенцов точно перепугался. Почему? Почему Дудаков после рассказа комиссара повторил: "Дача Манганари"?

- Туман, - прошептал Васька. - Манганари, - и вздрогнул. Он вдруг вспомнил: так Безенцов называл в Мариуполе толстого человечка. Вот где предательство!

Гад Безенцов стоял по ту сторону рубки, темный, с искривленным ртом. Все тело охватило желание броситься, ударить, уничтожить, даже руки задрожали, но Васька не пошевельнулся. "На походе шуметь не годится. Пусть сперва доведет до порта". И неожиданно пришло сознание: "Именно так поступал комиссар Дымов. Он тоже знал и тоже ждал до конца".

Конец наступил на стенке Таганрогской гавани. Дымов еще не вернулся с моря, но Дудакову Васька верил не меньше. Он прямо подошел к нему и прямо рассказал.

Дудаков слушал молча... Когда-то в корпусе он сидел на одной скамье с Безенцовым. Даже рядом, потому что в классе между Б и Д никого не было, а сидели по алфавиту. Этого Салажонков Васька, конечно, предвидеть не мог. Вместе кончили, вместе вышли на флот.

- Так, - провел пальцами по бороде, сказал: - Он жил на даче Манганари, - и отвернулся.

Туман над портом редел. С востока постепенно наступала темнота. Вдалеке на рейде поблескивали огни - клотиковыми фонарями переговаривались корабли возвращавшегося флота.

Почему начальник молчал? Неужели выпустит? Тоже офицер, неужели тоже продаст? Васька держался из последних сил. Это было самым трудным из всех испытаний, но он его выдержал.

- Ситников! - позвал начальник дивизиона истребителей и, когда Ситников появился на стенке, приказал: - Безенцова под конвоем направить в Особый отдел. Сообщить: донесение пришлю дополнительно.

- Есть! - И Ситников повернулся кругом. Дудаков положил Ваське руку на плечо:

- Пойдем, Салажонков. Погуляем.

Они молча пошли по пустынной стенке - начальник дивизиона и самый младший из всех его подчиненных; огромный широкоплечий человек и мальчишка, боевые товарищи. Безенцова Васька больше не увидел.

Зато он увидел много другого. Вместе с Дудаковым он был на "Знамени" в обратном походе флота на Мариуполь. Белые бежали со всех фронтов, и красная флотилия их преследовала. "Знамя социализма" шел впереди, пробивая дорогу в сплошных льдах прямо по минному заграждению.

Он увидел, какой бывает человеческая доблесть, когда команды кораблей голодали, замерзали наверху на вахте и внизу в нетопленных трюмах, но шли вперед.

Когда от садившегося льда мутными столбами воды рвались мины, корабли не сворачивали со своего курса.

Он увидел, к чему флот пришел, увидел Азовское и даже Черное море освобожденными от врага. Тот же холод осени двадцатого года, чуть не погубивший флотилию, сковал Сиваши и дал победу красным войскам Перекопа.

Он остался на флоте и сам стал командиром.

Содержание
Место для рекламы