Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава первая

Васькино полупальто, когда-то защитного цвета, от жирных пятен и прочей грязи стало почти черным. Из многочисленных его дыр клочьями лезла бурая вата, и рукава его, дважды подвернутые, все же были длинны. Все это, однако, Ваську не смущало. Его щегольство имело особый характер - он носил за веревочным поясом две разряженные ручные гранаты. Из сказанного совершенно ясно, что Ваське было шестнадцать лет, что он был партизаном и что рассказ этот начинается в тысяча девятьсот двадцатом году.

О Васькином происхождении и судьбе много говорить не приходится, - они были самыми обыкновенными. Отец, харьковский железнодорожник, пропал во время немецкой войны; мать, уборщица в эпидемических бараках, два года спустя умерла от сыпняка. Ни сестер, ни братьев у Васьки не было. Он сел в поезд и поехал к родным в деревню, но до него по тем местам прошли петлюровцы, и ни деревни, ни родных он не нашел. Зато его нашел партизанский отряд Чигиря. Чигирь был толстым и хладнокровным пастухом. Он отлично умел спускать под откос белые поезда и не без успеха громил неприятельские обозы. Он одновременно с Махно изобрел пулеметы на тачанках и снабжал свои боевые колесницы соответствующими надписями: впереди - "Черта лысого уйдешь" и сзади - "На-кась, выкуси". Кормили в его отряде превосходно.

Лето и зиму Васька провоевал в должности разведчика, подручного при пулемете, помощника кашевара и вообще партизана широкой специальности. К весне белый тыл ушел в Крым, в бутылку, куда залез последний генерал - Врангель. Дело партизанщины окончилось, но охота партизанить осталась. Чигирь решил переметнуться к белым, и переметнулся бы, если бы его ближайший друг и помощник, кузнец Сашка Дрягалов, вовремя его не пристрелил. Постреляв еще немного, Дрягалов отвел отряд разоружаться в Мариуполь. Таким образом, к первому мая тысяча девятьсот двадцатого года Васька оказался в абрикосовом саду на горке над Мариупольским портом.

Абрикосов еще не было, а потому все Васькино внимание было обращено в сторону моря. Он видел его впервые, но был разочарован - оно лежало совершенно гладкое и пустое.

Справа синей неинтересной полосой тянулась Белосарайская коса, слева и впереди просто ничего не было. Васька зевнул, прикрывая рот рукой, повернулся и пошел. Он определенно был недоволен всем на свете, и в особенности слишком горячим солнцем.

В чертовом полупальто можно было задохнуться, но снимать не годилось: не было рубахи. От адской жары хотелось пить, а пить было нечего. Кончилась Васькина вольная жизнь, и неизвестно было, что делать и куда податься. Неизвестно даже, куда пойти за пайком.

Может, в Красную Армию? Васька поморщился и замотал головой. После вольной войны идти в работу? Шагать строем да слушать приказы? Новое дело!

Васька отлично знал, что его не возьмут. Скажут; мальчишка-партизан от Чигиря и, может, такой же бандит. Но предпочитал думать, что сам не хочет. Так было легче.

И все-таки было погано. Васька шел сквозь весенний сад и сверкающий день со стиснутыми в рваных карманах кулаками. Он совершенно не соответствовал первомайской природе, и она его раздражала.

- Сволочи! - вдруг вскрикнул за кустом высокий голос.

Это настолько совпало с Васькиным настроением, что он остановился и даже открыл рот.

- Прохвосты! - добавил голос и продолжал стремительным нагромождением яростной, почти непонятной брани. Васька выслушал до самого конца и, только когда у ругателя перехватило дыхание, шагнул вперед.

За кустом, поставив ногу на камень, стоял замечательный военный моряк с крепко напомаженным коком над свирепым лбом, с открытой волосатой грудью и непомерным клешем, перекрывавшим ботинки.

- Что такое? - спросил Васька.

- Что? - возмущался военмор. - А то самое! Управление военного порта, обмундирование первого срока за счет республики!

- Ты чего ругаешься?

Военмор топнул ногой о камень. От этого его ботинок коротко шлепнул подошвой.

- Вот что! - понял Васька. - Подошва, значит. А ты ее проволокой, - и показал на собственные ноги.

- Портовые крысы! Холеры! - снова разъярился военмор.- Разве это товар? Шел по дорожке, прихватил грунта - и нет подошвы! Разве это работа?

Васька соболезнующе плюнул.

- Чтобы я, военмор Яков Суслов, шлепал ихним дрянным барахлом! Чтобы они сидели на нашей шее, сосали нашу кровь и по шесть пар хороших штиблет носили!

- Кто? - не выдержал Васька. - Как шесть пар носят?

- Крысы военпортовские!

Крысы с шестью парами ног показались Ваське неправдоподобными. Он рассердился:

- Чего мелешь?

Можно ли в двух словах разъяснить постороннему сложные взаимоотношения между управлением военного порта и плавающим составом флотилии? Можно ли заниматься хладнокровным разъяснением, когда отваливается подошва? Суслов понял, что его негодование до Васьки не доходит, но махнул рукой и пошел, прихрамывая на больной ботинок.

Васька молча двинулся за ним. Времени у Васьки хватало, и любопытство его было затронуто.

- Привязался? - немного спустя спросил Суслов. Он был доволен, что приобрел слушателя, и дружелюбно добавил: - Какого рожна нужно?

- Посмотреть, - ответил Васька. Посмотреть на порт стоило.

Тропинка из сада вышла к путям, к платформам, груженным длинными серыми пушками и огромными черными шарами, к поленницам сложенных под брезентом тяжелых снарядов, к нагроможденным ящикам самых различных размеров и форм.

- Строим флотилию, - сказал Суслов, - гада Врангеля из Крыма вышибать. - Споткнулся и вдруг рассвирепел: - Своих гадов сперва перебить надо! С таким обмундированием воевать?

Васька взглянул на собственное обмундирование, и Суслов сразу стал ему неприятен. Чего он волнуется? Воевать можно. Пушек хватает.

Пушки дали его мыслям новое направление.

- Зачем они такие длинные?

- Чтобы стрелять, - кратко ответил Суслов.

Ответ был невразумителен, но, раньше чем добиваться полной ясности, нужно было спросить про шары на платформах.

- Это что?

- Мины заграждения.

- Зачем?

Суслов не ответил.

Дальше шли молча, потому что Васька обиделся. На путях кучками стояли моряки - самая большая и веселая кучка у походной кухни. На ящиках с надписями "Гангут" и "Полтава" сидели и курили. Совсем такие же ящики были в отряде Чигиря с подрывным материалом.

Васька вдруг забеспокоился:

- Зачем курят?

- А тебе что?

- А что в ящиках?

- Чепуха. Прицелы и всякая принадлежность. Артиллерийское имущество. - Васькино беспокойство Суслову показалось занятным. - А нам, впрочем, плевать. Мы на чем хочешь покурим. Хочешь на бездымном порохе, хочешь на бензине. Привыкли.

Васька широко раскрыл глаза, и Суслов почувствовал себя героем. Он очень любил геройствовать, а потому сразу оживился:

- Посмотрел бы ты, парнишечка, нашу морскую войну, не то запел бы. Тут тебе штормяга такой, что чуть ногами кверху не ставит и через мачты волной хлещет, а мы ему прямо в рожу идем. И я на штурвале стою - я рулевой! Или кроют нас из двенадцатидюймовых - один снаряд сто пудов весит!

Стопудовый снаряд значительно превышал существовавшие в действительности, но на Ваську подействовал" Военмор Суслов купался в отраженных на Васькином лице лучах своей славы. Его наслаждение было тем более полным, что ни разу в жизни он не слышал двенадцатидюймовой стрельбы и за всю службу с восемнадцатого года совершил только один морской поход: с правого берега Невы на левый.

- Пойдем, браток, к нам на "Республиканец". Чаю дам, - ласково сказал он и, подумав, добавил: - С хлебом.

"Республиканец" стоял у стенки и был самым обыкновенным буксиром, по случаю войны переименованным в сторожевое судно. На корму ему поставили семидесятипятимиллиметровую, под мостик два пулемета. Борта, трубу и рубку окрасили серым цветом. Команду набрали новую из военморов, но командира, за недостатком в эшелонах комсостава, оставили прежнего. Комиссара назначить еще не успели.

Командир Апостол Константинович Мазгана плавал на своем суденышке семнадцать лет, знал каждую его заклепку, но в перекрашенном и вооруженном виде его боялся. Он никак не мог привыкнуть к его новому имени, никак не мог понять своей новой службы, от нервности все время пил чай и распоряжался. Он чувствовал себя очень несчастным.

- Товарищ! - заволновался он, увидев на стенке Суслова. - Зачем же это вы ушли гулять? Вам как раз нужно было заступать на вахту, разве же это можно?

- Идем, что ли? - предложил Суслов Ваське. Он был горд своим неверно понятым званием военмора и штатского командира Мазгану не уважал.

По узкой сходне они спустились на палубу. Среди досок от разбитых ящиков, в угольной пыли, оставшейся после погрузки, валялись еще не разобранные брезентовые чемоданы, - часть команды прибыла всего несколько минут тому назад. Корабль был неорганизован и бестолков, но Васька этого не заметил. Он с опаской смотрел на маленького, усатого и потного командира, но тот, неожиданно забормотав, убежал к себе в каюту.

- Гуляешь, значит? - спросил Суслова коренастый моряк в рабочем платье. - Любишь, чтобы за тебя другие служили?

- Служба! - возмутился Суслов. - Служба на такой калоше! На какой черт служба, когда у Врангеля миноносцы и все прочее?

- А ты поменьше разговаривай, - спокойно посоветовал моряк в рабочем. Его глаза неожиданно засветились, и Суслов сразу остыл:

- Да я, товарищ Ситников, ничего. Я только ходил в порт, а по дороге подошву сорвал. Вот смотри, - и поставил ногу на машинный люк.

Моряк в рабочем платье, рулевой старшина Ситников, был старым моряком и очень выдержанным человеком. Никому ни разу худого слова не сказал, и тем не менее весь "Республиканец" его побаивался. Звали его не иначе, как товарищ Ситников, или по имени и отчеству - Павел Степанович.

Он осмотрел ботинок и поковырял ногтем подошву. Потом выпрямился.

- Кожа в целости. Получи у Бравченко парусной нитки, прошей и заступай на вахту.

Васька смотрел молча. На его глазах в течение нескольких минут произошла переоценка ценностей. Командир оказался ничтожеством, простой моряк - командиром, а герой Суслов - совсем не героем. Почему? Задать этот вопрос было некому, и Васька сплюнул через борт.

- Не умею я шить, - признался Суслов,

- Плохой моряк, - ответил Ситников. - Баба и та шьет.

Суслов оглянулся на Ваську, пожалел, что привел его с собой, и разозлился, но злость свою в обращении к Ситникову не проявил.

- Все равно не поспеть. Ты уж, Павел Степаныч, за меня сейчас вступи, а я за тебя ночью отстою.

Ситников пожал плечами:

- Мне всё одно, - и, вынув из кармана цепь с дудкой, надел ее на шею.

Так шли маленькие дела маленького корабля - нескладная жизнь еще не созданной боевой единицы. О них не стоило бы говорить, не будь они звеньями очень большого дела - Азовской флотилии.

Белых осталось выбить из последней крепости - Крыма, и флот на Азовском море был необходим. Со всех четырех морей страны шли в Мариуполь моряки. Они приходили кое-как сколоченными, почти партизанскими, но яростными отрядами. Организовываться по-настоящему было некогда: на скорость выгружались из эшелонов и захватывали корабли водного транспорта - любые посудины, способные держаться на воде.

- Поганый пароход. Это верно, - сказал Ситников, наливая чай. - Держи, сынок, - и протянул кружку Ваське.

Ситников, Суслов, Васька и пулеметчик Шарапов закусывали на баке. Суслов, чтобы успокоиться, обругал "Республиканца", и теперь Ситников ему отвечал:

- Конечно, поганый. У нас в Балтике его, пожалуй, и в портовые буксиры не взяли бы, а здесь он вроде как крейсер. Белые все хорошее увели, значит и на таком повоюем.

Шарапов молча кивнул головой.

- Что такое крейсер? - спросил Васька.

- Помалкивай! - возмутился Суслов. Он никак не мог простить Ваське того, что при нем спасовал.

Ситников, однако, поставил кружку на ящики, не глядя ни на кого, заговорил. Он начал издалека: со старинных полупарусных крейсеров - он видел их в начале своей службы, тогда они уже были в учебном отряде. Потом вспомнил "Громобоя", на котором плавал до войны. Это был настоящий крейсер - четыреста восемьдесят два фута длины. Просто не влез бы в здешнюю гавань, да и по морю здесь не прошел бы - мелко... Одни якоря чего стоили - левый становой до четырехсот пудов весу, - чистая мука при съемке. А еще побольше был крейсер "Рюрик". На нем он тоже плавал в пятнадцатом году. Как раз на вахте стоял, когда под Швецией встретили германский крейсер "Роон". Вышли из тумана и разбили противника со второго залпа...

Теперь начинались настоящие морские разговоры. Чтобы удобнее было слушать, Васька даже перестал есть. Вытер губы и, откинувшись к фальшборту, склонил голову набок.

- Товарищи! - прокричал сверху резкий голос, и Васька вздрогнул. - Кто на первомайскую демонстрацию? Кто желающий? Выходи на стенку, наши "разин-цы" уже собрались! Кто желающий?

Желающих на "Республиканце" оказалось множество. Срочно здесь же, на палубе, доставали из чемоданов обмундирование первого срока, скидывали с себя рабочее и переодевались. По распоряжению командования должны были идти только свободные, но свободными считали себя все.

- Что же это такое? - забегал Мазгана. - Как же это так? Приказано принять снаряды и еще что-то - я забыл, как оно называется. Разве же можно всем уходить?

- Я пойду, - вставая, сказал Суслов. Первое мая для него было не столько праздником трудящихся всего мира, сколько предлогом погулять. Погода стояла отличная, а баталер взамен неисправной выдал новую пару обуви.

- Идем, - поддержал машинист Засекин, старый рабочий, всерьез принимавший демонстрацию.

- Товарищи моряки! - продолжал волноваться командир. - Пусть хоть половина останется. Я очень прошу и даже приказываю.

Но ни просьбы, ни приказания не действовали: он был глубоко штатским человеком.

- Идем, братва! - снова позвал голос со стенки.

Васька взглянул наверх и не поверил своим глазам. Перед ним, весь в белом, с золотыми пуговицами, стоял самый настоящий офицер.

- Товарищ Безенцов, - взмолился командир. - Вы их зовете, а у меня всякие работы. Что же мне делать, если вы их зовете?

- Товарищ Мазгана, - ответил офицер, - вам лучше всего ничего не делать.

- Но как же тогда с этими снарядами?

- У меня на "Разине" все работы закончены. Сами виноваты, если у вас беспорядок. Задерживать команду не имеете права. Сегодня наш, пролетарский день!

Голос Безенцова, сперва сухой и насмешливый, к концу приобрел неожиданную торжественность.

- Не виноват! - запротестовал Мазгана. - Вагон только что подали. Но вы, конечно, правы - пролетарский день. Я готов. Я сам с ними пойду.

- Орел командир! - одобрил Безенцов, и команда "Республиканца" захохотала:

- Самый форменный орел!

- Только что не о двух головах!

- Не дело, - пробормотал Ситников. - Какой ни есть, а все-таки командир. И работе тоже нельзя стоять.

- Не годится, - согласился Шарапов.

Васька долго крепился, но больше не мог. Такое офицерье он видел в белых обозах. По такому садил из пулемета. Он подошел к борту и задрал голову:

- А ты здесь кто?

Безенцов, чуть подняв брови, взглянул на него, но сразу же отвернулся.

- Ты кто, спрашиваю? - повысил голос Васька, Приходилось отвечать, и Безенцов улыбнулся:

- Надеру уши - узнаешь.

- Не надерешь, - ответил Васька, взявшись за гранату.

"Связываться с мальчишкой? Еще китель выпачкаешь", - Безенцов пожал плечами, повернулся на каблуках и ушел. Он не испугался, но тем не менее Васька почувствовал себя победителем.

- Молодцом, салага, - сказал Шарапов. - Не люблю белоштанного. Сам дал бы ему раза. - Это звучало похвалой Ваське, и он выпятил грудь, но, встретившись глазами с Ситниковым, смутился.

- Уши надрать тебе все же надо б, - сказал Ситников. - Безенцов этот командует сторожевиком "Разиным". Может, он и сволочь - про это не скажу. Однако контрреволюцией не запятнан и командир корабля. Лаяться, значит, нечего.

Десять лет входила морская служба в Ситникова. Дисциплина оставалась для него дисциплиной и в революции. Безенцов все-таки был командиром.

Безенцов или Мазгана? Который лучше? Мазгана, видно, хотел бы делать дело, да не умеет. Неплохой человек, только шляпа. Безенцов - из старых офицеров, командир что надо, и на словах будто хорош, однако в душу ему не влезешь. Больно скользкий.

- Не наш, - сказал Шарапов.

- А где возьмешь наших? - спросил Ситников. - Наши еще не учены. - И, подумав, добавил: - Пускай пока что действует. Первое дело - налаженность. Налаженность - значит, организация, а без командиров ее не создашь.

Ситников, конечно, был прав: за неимением своих приходилось брать сомнительного Безенцова. Совершенно так же вместо крейсеров брали вооруженные буксиры. Воевали с чем были.

Сейчас, однако, не воевали. Сейчас был мир, штиль и плывущий от зноя горизонт. Духовая музыка где-то на полпути к городу, сонные, обезлюдевшие корабли у стенки, свисток паровоза и лязг ударивших друг в друга буферов.

- Ты сказал "салага", - вспомнил Васька. - Что такое салага?

- Рыбка такая, - ответил Шарапов, - маленькая.

- Так у нас мальцов зовут, - объяснил Ситников. - Салагами да салажатами... Ты, значит, тоже салажонок, только тебя еще драть надо, чтобы толк вышел.

Больше говорить не хотелось: слишком парило. Воздух поднимался дрожащими струями от железной палубы, как от плиты. Небо было совершенно неподвижным. Васька откинулся навзничь, почувствовал под головой сложенный бухтой трос и закрыл глаза. Трос был смоленый - от него шел хороший запах. Вообще было хорошо.

- "Данай" в море, - глухо, откуда-то издалека сказал Ситников.

- Плавает, - подтвердил еще более далекий Шарапов.

"Что такое Данай? - хотел спросить Васька, но выговорить не смог. - Что такое Данай? Вероятно, какая-нибудь штука?" - и сразу Васька увидел широкое море, а на нем невероятную штуку - вроде крысы в четыреста восемьдесят два фута длиною. У ней было двенадцать ног - все в новеньких штиблетах, и она плавала медленно, перебирая ими масляную воду. Глаза у нее были серые и навыкате, как у Безенцова. Она усмехнулась узким ртом, и внезапно голоса прокричали:

- "Данай"! "Данай"!

Тогда ударила двенадцатидюймовая пушка.

- "Данай"! - громко сказал Ситников.

Васька открыл глаза, но никак не мог прийти в себя. Почему-то Ситников стоял над ним с плотно сжатыми губами и взволнованным лицом.

- Удирает! - крикнул кто-то с мостика, и за криком ударил новый орудийный выстрел. От выстрела Васька вскочил.

Полным ходом к воротам порта шел небольшой сторожевик под красным флагом. Прямо за его кормой встали два стеклянных столба. Когда они рассыпались, долетел короткий звук разрыва.

- Недолет, - отметил Шарапов и как мог глубже засунул руки в карманы. Помочь "Данаю" было невозможно, а чувствовать руки незанятыми - мучительно. На корме "Даная" вспыхнул желтый огонь - выстрел. Он отбивался. От кого? И Васька далеко, почти на самом горизонте, увидел два синих силуэта.

- "Страж" и "Грозный", - сказал Ситников. - Те самые, что обстреляли Таганрог. Кроют шестидюймовками.

Высокие корабли на горизонте были врагом, убегающий сторожевик - своим. Это Васька понял сразу.

- А их крыть нечем, - ответил Шарапов.

Снова всплески под кормой "Даная". Его кормовая семидесятипятимиллиметровая стреляет беглым огнем, но это бесцельно, - она слаба. Дойдет "Данай" до ворот или не дойдет? И что дальше будет: ведь в гавани тоже могут разбить.

Ситников отвернулся.

- Пожалуй, не уйдет!.. Эх! - и махнул рукой.

Команда - за четыре версты в городе, снарядов нет, служба связи проспала белых. Другой бы ругался, но Ситников держаться умел. Сразу же вспомнил, что не годится сеять панику:

- Близко не подойдут. Побоятся мин.

- А издалека не смогут? - спросил Васька. Он был вполне спокоен, и Шарапов его одобрил:

- Бодрись, салага! Смогут.

Перестрелка прекратилась. "Данай" влетел в ворота, а "Страж" и "Грозный" тем же курсом прошли мимо порта. Теперь они были видны отчетливо: двухмачтовые, с толстой трубой и надстройкой на середине корпуса.

Они не стреляли. Бой, значит, кончился.

- Испугались, - облегченно вздохнул Васька, но, взглянув на Ситникова, испугался сам. Ситников был совершенно бледен. Даже глаза его, казалось, побелели.

- Это... это не то, - с трудом выговорил он. - Смотри на мостик!

"Данай", резко уменьшив ход, выходил на середину гавани. На мостике у него стоял дальномер, которого раньше не было. Носовая пушка куда-то исчезла. Шарапов медленно снял фуражку и вдруг ударил ею о палубу.

- Это не "Данай"! - крикнул Ситников, и сразу же тот, кого считали "Данаем", одним рывком убрал красный флаг, поднял вместо него белый с синим крестом и заработал пулеметом".

- "Никола Пашич"! Белый катер "Никола Пашич"! Я его знаю! - кричал со стенки портовый сторож. - Белые идут! Спасайся!

Шарапов уже продернул ленту и открыл огонь. Пулемет заело на четвертом выстреле, но этого было достаточно, чтобы противник ответил. Сплошной струей зазвенели над головой пули, гулким стуком отозвались бревна стенки и коротким лязгом железо борта. Шарапов снова продернул ленту, но пулемет снова отказал.

- На берег! -с мостика крикнул Ситников и выбросил на стенку две огромные книги. - Тащи пулемет! Я здесь справлюсь! - и снова исчез.

Дальнейшее было смутно. По привычке Васька схватил ящик с лентами, но, споткнувшись о что-то мягкое, упал. Перед самым его носом пуля выбила щепку из люка, и он снова вскочил. Весь воздух звенел и взвизгивал.

- Перелет! - пробормотал сзади Шарапов.

По сходне, вдвое согнувшись, полз человек. Не добравшись до берега, он вдруг осел и свалился в воду. Васька на него даже не взглянул - нужно было вытащить ящик.

Шарапов догнал его на стенке. Шарапов был очень сильным человеком - пулемет с вертлюгом лежал у него на плече, а он даже не гнулся. Ситников все еще возился с сигнальными книгами.

Звон над головой внезапно пропал. С противоположной стенки забили винтовки, и пулемет перенес огонь. Ситников шел шатаясь; книги, завернутые в сигнальный флаг, волочил по земле, а окровавленную правую руку держал продетой в цепь своей дудки.

- Пошел! - крикнул он Ваське. - Чего смотришь? Под вагоны!

Винтовки стреляли со всех сторон, но резко и без толку. Пули выбивали из воды фонтаны. "Никола Пашич" спокойно шел к "Республиканцу". Он был хозяином гавани, поливал стенки пулеметом и делал что хотел.

Васька, Шарапов и Ситников уже лежали под вагоном, когда он подошел. Первым на "Республиканца" вскочил высокий горбоносый офицер, а за ним четверо матросов. Офицер размахивал наганом и ругался тонким голосом.

Шарапов молча покачал головой: замок пулемета не хотел действовать.

- Взяли, - сказал Ситников, положил голову на рельс и закрыл глаза. От слабости и боли его тошнило, но он сдерживался.

Белые обрубили поданные на стенку концы, закрепили буксир и "Пашичем" дали ход. Сходня, сорвавшись, шлёпнула по воде - "Республиканец" двинулся.

- Один готов! - прокричал горбоносый офицер.

На горизонте снова загремели тяжелые орудия. "Страж" и "Грозный" обстреливали город, а город молчал - он был беззащитен.

- Так им в Первое мая! - донеслось с "Пашича", и кто-то захохотал.

- Сволочи! - не выдержал Васька, но Шарапов сказал:

- Молчи!

Пулеметный замок, кажется, налаживался.

Теперь "Пашич" шел к "Советской России" - большому пароходу у внутренней стенки. Винтовочный огонь красных почти прекратился, пулемет белых тоже замолчал.

Боцман "Советской России" один и без оружия должен был отстоять свой корабль. Он бросился отдавать якорь, но чека цепного стопора не подавалась. Он молотил по ней случайно валявшейся на баке гимнастической гирей, а с "Пашича" по нему стреляли из винтовок.

Успеет выбить чеку, успеет отдать якорь - белые не справятся. Не успеет - все пропало. Он молотил изо всей силы и пуль не слушал. Он был застрелен, но прежде выбил чеку. Всей тяжестью рухнул в воду якорь, а за якорем загремел канат.

Тогда заработал шараповский пулемет. Он пробежал по воде стремительной дугой пены. Он бил по борту, по надстройкам, по людям, и сразу же "Пашич" дал полный ход.

Три снаряда в упор всадили белые в "Советскую Россию". Их пулемет хлестал по всей стенке, они отстреливались из винтовок и револьверов. Это была бессильная ярость. Почти паника. У самых ворот "Падиич" стал кататься во все стороны - вероятно, ранило рулевого. Он чуть не выскочил на волнорез, но все-таки почти чудом попал в ворота, прошел и вывел за собой "Республиканца".

На этом бой был закончен. Шарапов откинулся от пулемета и не спеша выругался. "Республиканца" увели, Увели со всем барахлом. Васька вскочил:

- Это все Безенцов! Он, гад, знал! Я до него доберусь! я...

- Садись, салага, - тихо сказал Ситников. - Зря орешь... дурень!

Он думал так же, как Васька.

Дальше
Место для рекламы