Содержание
«Военная Литература»
Проза войны
По глубокому моему убеждению, за вычетом литературы
двух последних столетий и, возможно, архитектуры
своей бывшей столицы, единственное, чем может
гордиться Россия, это историей собственного флота.
Иосиф Бродский. Полторы комнаты
Я был петербуржцем, не любил Москву и любил Киплинга!
Сергей Колбасьев

Сергей Колбасьев.
Арсен Люпен. "Джигит". Река

Осмелюсь предположить, что среди читателей Русского Журнала немного найдется тех, кто знаком с творчеством Сергея Колбасьева. Зато многие смотрели фильм "Мы из джаза" и помнят красивого и слегка печального морского офицера в финале. Это и есть капитан Колбасьев, Сергей Адамович Колбасьев, лицо, вопреки впечатлению от фильма, вполне реальное. Выпускник Морского кадетского корпуса. Боевой офицер. Командир дивизии минных истребителей, в 1922 году переведенный правительственным приказом с флота для работы в издательстве "Всемирная литература". Переводчик и дипломат. Автор нескольких книг по радиоделу. Поклонник Киплинга, а значит, и Гумилева. Ценитель, знаток и защитник отечественного джаза.

Повести Колбасьева я люблю давно. В нашем доме маринистика всегда была в почете, а День военно-морского флота для меня был праздником семейным. И ежегодный парад военных кораблей на Неве заканчивался макетом крейсера "Киров", стоящим на книжном шкафу, - подарком моему деду от выпускников Нахимовского училища - и фотографией самого деда, капитана второго ранга, которого я никогда не видела, но которым всегда гордилась. В детстве я вообще считала достойными только две профессии: военного моряка и врача. В какой-то момент они воплотились в фигуре автора-исполнителя Александра Розенбаума. Признаюсь, что до сих пор слушаю "Флагманский марш" не без волнения: "Мы в кильватерном гордом строю..."

Чем обусловлена популярность "морских" песен Розенбаума? Божественно свободным, даже небрежным обращением с такими прекрасными словами, как "кильватер", "кабельтов", "флагман", употреблением на первый взгляд простых, но требующих комментариев выражений вроде "одеться по первому сроку", блеском золотых пуговиц и чернотой бушлатов на литых плечах. А венчает все это великолепие обещание сберечь "честь и славу свою". Поэтому аудитория Розенбаума делится на две неравные части. Первая часть очарована тайнами неведомого, вторая подкуплена ощущением причастности. Я с детства знала, что узел - это миля в час, и оттого относила себя ко вторым.

Колбасьев пишет, что "морская" литература возникает из баек в кают-компании. Сам он - непревзойденный мастер этого жанра. Невероятно смешны рассказы о фокстерьере, застрявшем в иллюминаторе, или о старшем лейтенанте Луке Пустошкине, без труда нашедшем общий язык с греческим королем: "Руа, бювон еще по одной?"

Но если просто травить морские анекдоты, непринужденно жонглируя словами, и даже рвать при этом тельняшку на груди, то получится Александр Розенбаум, который, впрочем, не виноват, - он же не учился в Морском корпусе. А вот в прозе Колбасьева явственно ощущается то самое "благородство духа", которое, по мнению Бродского, присуще всем трем составляющим российской славы, а значит, и традиции петербургской-ленинградской маринистики, этой триадой порожденной.

Колбасьев пишет о том, как чудесна и удивительна жизнь старшего гардемарина. Он уже почти офицер, у него уже находится в подчинении целая младшая рота. Но он еще мальчишка, ему не чужда "гардемаринская лихость", и потому он самозабвенно и изобретательно играет в Арсена Люпена, персонажа детективов Мориса Леблана, эдакого Робин Гуда, защищающего слабых и наказывающего сильных. И мы с замиранием сердца следим за перипетиями его борьбы со старшим лейтенантом Иваном Посоховым по прозвищу Дермо и остальным начальством. Повествование строится по всем правилам детективного жанра, читатель вместе с несчастным Иваном почти до самого конца первой повести трилогии не знает, кого подозревать: сдержанного и снисходительного Василия Бахметьева, неутомимого Бориса Лобачевского, тихого Степана Овцына или темпераментного грека Константина Патаниоти.

Но Колбасьев пишет и о том, что в то время, как дети играют в Арсена Люпена, за окнами закрытого учебного заведения происходит революция, а будущие морские офицеры не знают об этом ничего. Совсем ничего: "Ты с ума сошел... Ты... Нет, кое-что я слышал, только не обратил внимания. Говорили, будто бастуют заводы, но ведь они почему-то всегда бастуют... Все равно ты врешь. Этого всего не может быть". Нам все же слишком долго вдалбливали, что события 1917-го были "поворотным моментом в истории". Да и все дальнейшие события в нашей стране это подтвердили. Мы знаем, что у революции были сторонники и противники, мы можем по-разному к ним относиться, но чтобы не заметить революции... Это кажется очень странным, почти невероятным. Как и характеристика "веселая толпа" применительно к революционно настроенным массам, ворвавшимся в корпус, чтобы завладеть оружием: "Ей было занятно вплотную рассматривать настоящего адмирала, и вообще она была в отличном настроении духа". И оттого, что эта толпа очень скоро перестает обращать внимание на старого адмирала, не любимого кадетами и гардемаринами директора корпуса, вышедшего на парадную лестницу "ждать конца" , становится еще более странно и даже жутко. Здесь, конечно, следовало бы быть сцене кровавой расправы с представителем старого мира. Это было бы правильно с обеих точек зрения - и красной, и белой. Это дало бы возможность занять чью-то сторону. Но это было бы неверно с точки зрения исторической и человеческой. Корпус не перешел на сторону восставших и не оказал им сопротивления. Их просто заперли. Им было просто страшно: "Никакого порядка больше не существовало. Весь мир с головокружительной быстротой скользил неизвестно куда, и все на свете рушилось сразу".

В предисловии к трилогии смело можно писать, что это путь становления революционного самосознания героя, прошедшего от гардемарина царской армии до капитана советского военного корабля. И это не будет неправдой. Но на самом деле это история очень быстрого взросления подростка, который, как и многие другие, вдруг оказался перед необходимостью выбора. А выбирать надо было, в кого стрелять. И решение было принято отнюдь не по убеждениями. Просто для него, вчерашнего гардемарина Василия Бахметьева, оказалось очень важным заслужить уважение матроса Плетнева, спасшего ему сначала честь, а потом и жизнь. Это было гораздо важнее всего того, что происходило в стране. А еще было важно хорошее отношение капитана Константинова, и комиссара Ярошенко, и многих других хороших людей. Поверив этим людям, Бахметьев со всей мальчишеской твердостью встал на их сторону. Потому что он был очень хорошим мальчиком и еще со времен учебы в Морском корпусе хорошо усвоил, что "всерьез можно говорить только об одной традиции корпуса, о действительно древнем и неистребимом законе братства всех воспитанников, о строгом законе, не допускающем даже малейших проявлений неверности". Потому он и стал хорошим красным командиром военного корабля, не боящимся принимать решения, в отличие от тех "бывших", которых "ушибло в семнадцатом году" и которым все время казалось, "что их сейчас за борт бросать начнут".

Вопрос один: как могло все это появиться в 30-е годы? Вспоминается только история с "Белой гвардией" Булгакова, про которую Сталин вроде бы сказал, что это произведение утверждает мощь Красной армии, сумевшей победить таких очень хороших людей.

P.S. В прошлом году умер Борис Лобач-Жученко, прототип Бориса Лобачевского, одного из тех, кто играл в Арсена Люпена. Он прожил 98 лет. А лет восемь-десять назад мне рассказывали, что в Севастопольском училище подводного плавания появился Арсен Люпен, строящий козни начальству. Наверное, это и есть традиции российского флота...

Александра Веселова
Источник: Русский Журнал, 6.10.2000

Дальше


Место для рекламы