Содержание
«Военная Литература»
Проза войны
Сороковые, роковые,
Свинцовые, пороховые...
Война гуляет по России,
А мы такие молодые!
Д. Самойлов

Часть первая.

От Пскова до Новгорода

1

Катя Мариничева проснулась после полудня. Машины медсанбата шли замыкающими в растянувшейся на многие километры колонне танков, бронемашин, мотоциклов, и у сонной еще Кати возникло ощущение, что автобус не катится по дороге, а плывет в океане песка и пыли, и волны этого океана то поднимают его на свои гребни, то бросают вниз, и наступает темень.

Пыль клубилась, свертывалась в маленькие смерчи, лезла за воротник, в глаза и уши, жестко скрипела на зубах. От нее не было избавления и на кратковременных привалах. Пыль стояла в воздухе неподвижно, словно вбитая в него навсегда.

Одну остановку Мариничева проспала. Девчата сидели в автобусе не так, как раньше, и рядом с Катей оказалась рослая и крепкая медсестра Ольга. Она была такой красивой, что вначале Катя и смотреть на нее боялась. Не столько, пожалуй, из-за ее на самом деле необычной красоты, сколько из-за посверкивающей на гимнастерке медали «За отвагу». Она внушала необъяснимое уважение, притягивала к себе магнитом.

Ольга оказалась очень простой и домашней, быстро втянула в разговор еще не освоившуюся в медсанбате, чувствующую себя стеснительно среди военного люда Катю Мариничеву, и та, осмелев, даже спросила, за что Ольгу наградили такой большой медалью.

— За работу. За что же еще? Во время войны с белофиннами, — коротко ответила соседка и вздохнула:

— Мы с мужем в отпуск в июле собирались, хотели в Черном море покупаться. Он у меня танкист. Рыжий-рыжий и весь в конопушках...

По автобусу прошло какое-то движение. В него ворвался высокий прерывистый звук, будто комар надсажался или круглая пила где-то далеко вгрызалась в толстое и крепкое дерево, не могла с ним справиться и подвывала от злости и нетерпения.

— А ты «везучая», — сказала Ольга, сердито откидывая со лба прядь черных волос.

— Почему? — не поняла Катя.

— Бомбить нас летят! Ты не паникуй, ладно? Я упаду — ты падай, побегу — ты за мной. Поняла?

Все это Ольга выпалила уже скороговоркой. Шофер резко затормозил и открыл дверцу. В нее ворвались тревожные гудки автомобилей и голос командира медсанбата Куропатенко:

— Всем в лес! Направо!

Самолеты застигли колонну медсанбата на высохшем, поросшем осокой болоте. До леса было далеко, а впереди уже метались взрывы, гремели пулеметные очереди, гул фашистских бомбардировщиков нарастал с каждой секундой.

Катя не поспевала за Олей — мешали бежать большие, не по размеру, сапоги, больно била по боку сумка с противогазом. Увидела, что Ольга придерживает свою рукой, подхватила так же и споткнулась. Падая, заметила летящий прямо на нее самолет, прижалась к земле, кося глазом в небо.

Ревущий бомбардировщик, как громадный черный крест, пронесся над дорогой, но почему-то не стрелял и не бомбил.

— За мной! Быстрее за мной! — кричала Ольга.

Катя было поднялась, но пронзительный вой следующего самолета вновь прижал к земле, и не оторваться бы от нее, если бы не требовательный голос Ольги. Какое-то время они бежали почти рядом, но скоро Катя снова начала отставать — не могла оторвать глаз от неба, от третьего самолета в нем, избавиться от мысли, что этот не даст добежать. А две березки рядом. Тоненькие, светлые, едва подросшие. И кочка между ними! Какое ни есть, а укрытие! Плюхнулась за кочку, ловя открытым ртом воздух, пыталась вдавиться в землю, втиснуться в нее, но земля была твердой и не пускала в себя Катю. Какая-то неведомая сила, наоборот, словно бы поднимала тело вверх, будто кто-то упорный и сильный тянул за волосы.

От самолета отделились две бомбы, сверкнули на солнце и понеслись вниз. Катя ткнулась носом в траву, сжалась в маленький комочек и ни о чем не успела подумать, как раздался страшный грохот. Вздыбилась, стала живой земля, что-то горячее хлестнуло по спине и прилипло к ней. Катя рванулась вверх. Впереди, в каких-то нескольких метрах, высилась гора вывороченной земли, облитая болотной жижей. От нее, как от чугунка, шел пар. Из двух березок продолжала тянуться к небу одна, а в небе на глазах рос следующий бомбардировщик, еще дальше летели другие.

Катя не побежала от них, осталась на месте до конца налета. Прислушиваясь к головной боли и звону в ушах, еще полежала, поднялась и, пошатываясь, пошла к лесу, чтобы найти Ольгу, привести к березкам, рассказать, как рванулась из-под нее земля, как она зачем-то схватила большой зазубренный осколок, воткнувшийся в кочку, и обожгла руку, как было страшно лежать на болоте одной, без нее, Ольги.

Навстречу небольшими группами шли санбатовцы. Ольги среди них не было. «Дальше всех, наверно, убежала. Ей с такими длинными ногами это ничего не стоит», — подумала Катя, ускорила шаг и застыла вдруг, зажала обеими руками рот, увидев распластанную на земле безжизненную Ольгу. Прядь черных волос закрывала щеку, стройные ноги неестественно вывернуты.

Катя дико закричала, замахала пилоткой, стала звать санитаров, потом торопить их и предупреждать, чтобы поднимали Ольгу как можно осторожнее. Сама взялась за ноги и ужаснулась их как бы отделимости от туловища.

— Эк как угораздило! — присвистнул хирург Голов-чинер. — Обе тазобедренные перебило. — Бросил свирепый взгляд на Катю. Густые черные брови сошлись у переносицы, и Головчинер дал волю кипевшему в нем раздражению: — А вы чего трясетесь? Приведите себя в порядок и ра-бо-тать!

Не допускающий возражения голос хирурга вывел из оцепенения. Катя пошла смывать грязь. И смыла ее, и привела себя в порядок, как требовал Головчинер, но полностью успокоиться не смогла. Всего неделю она была призвана в армию. Догнала дивизию под Лугой, вместе с ней дошла почти до Ленинграда, оттуда дивизию повернули обратно, и вот в нескольких километрах от Пскова эта неожиданная бомбежка. Первая в ее жизни. Не готова была к ней Катя, не ждала.

Санитары тем временем притащили в лес столы, ящики с инструментами и медикаментами. Головчинер осматривал раны, говорил, что надо сделать, и спешил к следующим. Катя быстро, как ей казалось, выполняла его приказания, но звон в ушах не проходил, она не всегда разбирала команды хирурга и ошибалась, а Головчинер слал на ее голову все кары небесные. Другие сестры работали не лучше, излишне суетились, то и дело с опаской поглядывали на небо и тоже получали по заслугам.

Все стали приходить в себя, когда обработали и отправили последних раненых. Стали рассказывать, кто как бежал, падал и снова бежал, что чувствовал при этом. Кто-то утверждал, что самолетов было тридцать, другой голос настаивал по крайней мере на сотне. Неожиданный спор разрешил фельдшер Овчинников:

— И ты права, и она — тоже. Самолетов могло быть тридцать, но если они сделали по три захода, то получится девяносто, а если по четыре, то еще больше.

Так просто все объяснил, что смешно стало, но не успели посмеяться, увидели шофера полуторки. Он бежал из леса.

— Братцы, старшину нашего убило! — стал рассказывать, захлебываясь словами, сглатывая их. — Я, это, в лесу противогаз искал, вижу — старшина у сосны сидит и папироска в руке дымится. Говорю ему: «Кончай перекур — отбой дали!» Не отвечает. Подхожу ближе, а он, это, мертвый!

— Подожди-ка, сержант, — прервал шофера Головчинер, — как же могла гореть папироска, если после бомбежки больше часа прошло?

— Так я сразу на него и наткнулся, а потом противогаз искал.

— Вижу, что нашел, а к нам чего бежал сломя голову?

— Похоронить же старшину надо, могилу выкопать. Думал, это, предупредить скорее. Был бы материал, я бы гроб сделал. Может, найдем несколько досочек?

Снова притихли и помрачнели санбатовцы, удивляясь нелепой смерти старшины. Далеко в лес человек убежал, в безопасности себя чувствовал, и все-таки нашел осколок лазейку среди стволов деревьев и угодил не куда-нибудь, а точно в сердце.

Тускнело, спускаясь к лесу, солнце. Шоферы пинали скаты, косились на оседающие на глазах машины, клялись, что с таким грузом им и с места не сдвинуться, что не выдержат и лопнут рессоры, однако, ворча и ругаясь, помогали грузить и по-новому расставлять ящики с медикаментами, операционные столы, палатки, увязывать надежнее груз. Две машины увезли раненых, еще две и автобус были разбиты, а имущества не убавилось, и пришлось его перегружать на оставшиеся.

— Как же мы? Пешком, что ли? — беспокоились девчата.

— На машинах, — сказал комбат Куропатенко. — Поедем тихо, не упадете, если не заснете.

Впереди, перебивая шум оживших моторов, раздался троекратный залп. Частя и путаясь, послышались другие. Трижды разрядили винтовки над могилой старшины и санбатовцы.

Укороченная колонна поползла мимо разбитых и сгоревших машин, бензовозов и даже танков, на юг, к станции Карамышево, куда должны прибыть железнодорожные составы с тягачами и пушками и где было намечено сосредоточение всей дивизии.

Ехали до утра, и всю ночь, словно наяву, видела Катя Ольгу, то здоровую и невредимую, в автобусе, то изувеченную, на операционном столе. И терзалась ничего не смыслящая пока в войне Катя своей виной — из-за нее задержалась Ольга, из-за нее не успела добежать до леса! И самолеты все виделись, летящие от них бомбы, свежие могилы по краям дороги, мимо которых проехали еще засветло. Фронт где-то за тридевять земель, а столько убитых и раненых! Что же дальше-то будет?

2

К выходу дивизии на первый оборонительный рубеж фашистские войска успели пройти едва ли не всю Латвию, подойти к старой государственной границе СССР, а кое-где будто бы и ее пересекли. Моторизованные корпуса Манштейна и Рейнгардта нацелили танковые клинья на Псков, Остров и Порхов, чтобы быстрее отрезать наши войска, отходящие из Прибалтики, уничтожить их и без препятствий идти на Ленинград. Четкой линии фронта не было, она менялась ежедневно, и ломали ее, создавая выгодные условия для себя, немцы. Ходили слухи о мелких прорывах, о десантах, но достоверных сведений о противнике не было, и для его выявления командир дивизии полковник Андреев послал на Рижское шоссе усиленную разведроту старшего лейтенанта Платицына. С шоссе и поступили первые раненные в боях танкисты. Черные обугленные тела, черные лица с запекшимися, искусанными в кровь губами, горящие лихорадочным огнем глаза. Обожженных людей Катя видела впервые. Снимая наспех сделанные повязки и накладывая новые, затаивала дыхание, присохшие концы бинтов тянула осторожно.

— Вы что копаетесь? Вот так надо, — показал Го-ловчинер, одним движением срывая бинт с раны. — Мгновенная боль переносится легче, чем длящаяся. Беритесь за следующего. Смелее же!

— Срывай, сестричка, срывай. Мы привычные, — поддержали хирурга раненые.

Они еще жили боем, не отошли от схватки с фашистами и, перебивая друг друга, рассказывали:

— Врали, что немцы к Пскову подошли. Мы только под городом Апе их передовой отряд встретили. Платицын с несколькими танками на шоссе встал, а нас уступом влево расположил. И вот они поперли. В шахматном порядке, чтобы можно было стрелять во все стороны. Впереди средние танки. Сначала группа Платицына открыла огонь, а лобовая броня у T-IV крепкая, ее не пробьешь. Они и понеслись, чтобы скорее сблизиться и расстрелять наши «бэтэшки» в упор. Вот тут мы им по бортам и влупили. Попятились фрицы и шесть горящих танков на шоссе оставили.

— Это что же, хваленый T-IV тоже можно бить?

— Так у них и легкие танки были, а борта и у средних летят.

— Ну, они отошли, а вы за ними?

— Э, медицина! Они бы нас живьем съели, да и задание у нас другое было, разведывательное. Мы могли и не вступать в бой, да по шоссе 28-я танковая дивизия отходила. Один танк другой тащит, и на всех раненые навалены. Командир дивизии полковник Черняховский попросил нас хоть ненадолго задержать немцев, чтобы его танкисты могли с силами собраться и выгодный рубеж занять. А мы немцев целый день сдерживали, несколько позиций сменили. За каждый метр дрались — его ведь потом обратно брать придется.

— А Платицын еще и самолет подбил!

— Да, забыл совсем. Почти сразу за Псковом. Мы шли правой стороной, а левая вся гражданскими заполнена. Женщины с грудными детьми идут, на тачках ребятишек везут, за руки тянут — кому под немцем оставаться хочется. А самолеты из пушек и пулеметов по ним, по ним. Так вот... Один как раз над танком Платицына из пике выходил. Он по нему из турельной установки врезал, и ткнулся «мессер» в землю. У летчика два креста и медаль какая-то, за такие вот «подвиги» скорее всего.

— Своих-то танков много потеряли?

— А как без того? Но их все равно больше побили.

Вражеские самолеты не давали покоя и медсанбату. Задерживаться на одном месте не приходилось. День-два, и на колеса.

— Цирк Шапито, — посмеивался фельдшер Овчинников. — Только циркачи целый день свой балаган устанавливают, а мы раз-два, и готово.

На рассвете нового дня водители заглушили моторы на небольшой, почти круглой поляне. После бессонной ночи рассчитывали отдохнуть, но едва попрыгали на землю, последовал приказ развернуться по полному профилю. Пошли в ход топоры, пилы, перебивая птичий гомон, зазвучали усталые голоса, окрики, приказания. Настоянный на хвое воздух смешался с запахом карболки и извести.

Первые развертывания и свертывания давались с трудом. Вначале даже палатки падали, теперь, приловчившись, ставили их быстро и надежно, но комбат Куропатенко все поторапливал, сам брался за дело, и не напрасно: только установили палатки, приготовили перевязочные материалы и инструменты — начали поступать раненые из Острова.

Как ни спешила дивизия, немцы успели занять город раньше. Пришлось выбивать. И сделали это всего два батальона шестого танкового полка — не ожидали немцы столь дерзкого нападения, прозевали атаку. Удержать же Остров не удалось — не подоспела вовремя пехота. Снова убитые и раненые.

Побывавшие на финской «старожилы» глаз от изувеченных не отводили и носы в сторону не отворачивали. Они и выправкой отличались, и умением коротко и четко доложить, и отойти строевым. Особенно Филя Овчинников. Темноволосый, с широко развернутыми плечами, он казался прирожденным военным. Бессонные ночи, когда раненых прибывало особенно много и их надо было принять, рассортировать, кого-то срочно направить в операционную, других сначала вывести из шокового состояния, третьих накормить и напоить, дать им выспаться, не отразились ни на его легкой походке, ни на густом румянце на щеках. А Катя сдала. Темные волосы потеряли прежний блеск, спутались. Живые карие глаза потускнели, нос и скулы заострились.

Катя выросла в деревне и не была белоручкой, и работа у нее была не из легких — один фельдшер на семь деревень. Редкая ночь пройдет спокойно: то заболеет кто, то позовут принимать роды, но находилось время и выспаться как следует и себя привести в порядок, а тут сутками на ногах, в постоянном напряжении.

Едва выдавалась свободная минута, убегала Катя в лес, чтобы ткнуться там носом в траву, расслабиться, выветрить из себя запах операционной. Головчинер заметил это — от него ничего не укрывалось, — буркнул:

— Нечего нос воротить. Не из института благородных девиц. Привыкайте.

Катя и пыталась привыкнуть, а не получалось. Душили запахи крови, горелого мяса, хлорамина и эфира. Страдания раненых вызывали ответное сострадание. И не понимала пока Катя, что эти сострадания и сопереживания помогали глушить и забывать собственные невзгоды и тяготы, держаться, когда казалось, что нет для этого никаких сил.

Чаще всего она работала с Головчинером на полостных операциях. Каждая тянулась подолгу. Сначала неопределенное мычание хирурга — он вскрыл живот и ищет ход осколка или пули, — затем удовлетворенное хмыканье — нашел, выработал план операции, — потом отрывистые команды и грозный рык, если она замешкается, не угадает его требование. Особенно раздражительным хирург становился к вечеру и устраивал настоящий разнос, который обычно заканчивался смущенным извинением:

— Вы на меня не сердитесь, Катя. Я привык работать с женой. Стоило бровью пошевелить, и она знала, что мне нужно. Э, да что говорить? При таких операциях и анестезиолог нужен, и ассистенты, а вы одна за всех крутитесь и не успеваете, а у меня довольно паршивый характер, во время операции я зверь, — благодушно признавался Головчинер и тут же взрывался:

— Но и вы хороши! Сегодня вместо кохера пеан мне подсунули! Как я им в вас не запустил, ума не приложу, но когда-нибудь дождетесь, даю слово.

Молчание, неловкое покашливание — хирург замечал слезы на глазах Кати и твердо заверял:

— Мы с вами сработаемся. Реакция у вас отличная, руки ловкие. При такой нагрузке сами скоро несложные операции станете делать.

При отправке раненых Головчинер бегал около машин, следил, чтобы каждого удобно уложили, предупреждал шоферов:

— Не гоните! Чтобы ни на одном ухабе не тряхнуло! Дороги? Плевать я хотел на ваши дороги. Если кого-нибудь живым не довезете, я вас под трибунал, я вас...

Машины в конце концов уходили, и Головчинер начинал торить тропу между деревьями. Появлялся Куропатенко, пристраивался к хирургу, невинно спрашивал, что он тут делает.

— Гуляю. Не видите разве? — сердито бросал Головчинер.

— Может быть, ко мне пойдем, чаи погоняем? — предлагал комбат, беря хирурга под руку.

Тот вырывался:

— Куда вы меня тащите? Имею я право побыть наедине с собой и подумать? О чем? Да хотя бы о том, что мы с вами варвары! Да, да, самые настоящие варвары. Вы не хуже меня знаете, сколько дней после полостной операции больной должен находиться в абсолютном покое. А мы что делаем? Утром, даже днем, я его выпотрошу, а вечером «по кочкам, по кочкам, по гладенькой дороге — бух в яму!» Это что, нормально, по-вашему? Да, знаю, что в Порхове они попадут в госпиталь, а сколько, позвольте вас спросить, они там пробудут? Вы уверены, что госпиталь в скором времени не окажется на колесах? Не уве-ре-ны. Так какого дьявола вы меня успокаиваете?

— Ну что вы кричите на весь батальон? — начинал сердиться и Куропатенко. — Идемте ко мне, там и я покричу. У меня тоже душа кровоточит. Идемте, идемте! — уговаривал и уводил к себе Головчинера комбат.

Обещание «покричать» оставалось невыполненным. Не умел Куропатенко ни кричать, ни взрываться. Он проявил завидное спокойствие и выдержку еще при первой бомбежке под Псковом и оставался таким в любом случае — во время самой сложной операции и при самом критическом положении, в котором нередко оказывался медсанбат. При одном появлении комбата у людей исчезала нервозность и воцарялось спокойствие. Куро-патенко не требовалось даже повышать голос. «Комбат сказал!» — и все будет исполнено так, чтобы не пришлось краснеть. Один лишь Головчинер позволял себе спорить и выходить из себя в присутствии этого невозмутимого человека.

3

Старшего фельдшера 1-го батальона 5-го танкового полка Семена Переверзева война застала во дворе родного дома, где он без устали щелкал затвором новенького, купленного перед отпуском фотоаппарата. Услышав о нападении фашистской Германии, Семен потянулся к ремню, чтобы расправить складки гимнастерки, но вспомнил, что он в белых брюках и синей тенниске, и пошел переодеваться.

Через пять минут, уже в форме, уплетал второй за утро завтрак. Семен был худ. Кожа на лице тонко обтягивала скулы, мясистыми казались лишь большеватый нос и полные губы, но на аппетит он не жаловался. Быстро смел со стола все, что успела приготовить сестра — мать умерла два года назад, — собрался и, провожаемый многочисленной родней, вместе с мобилизованными в первый день войны зашагал на станцию.

В свою часть Переверзев прибыл утром перед самым боем к большой радости начальника штаба батальона:

— Здесь развернешься, — указал он место за небольшой горкой у опушки леса.

Санитары поставили палатку. Погромыхивало справа и слева, но в отдалении, а здесь, в лесу, и впереди, у немцев, было тихо. Уже день начал клониться к вечеру, уже измучился ожиданием грядущего боя Переверзев, истомились и начали подремывать санитары, тогда только загудели позади моторы, из леса вышли танки и повзводно устремились на ту сторону поля, к синеющим кустам, навстречу фашистам.

«Началось!» — бухнуло в костистой груди Семена.

Вздымая за собой пыльные шлейфы, танки неслись вперед, и было их так много, и так яростен был огонь их пушек, что казалось фельдшеру, они вот-вот вклинятся во вражескую оборону и сокрушат, раздавят там все живое.

Переверзев вскочил на ноги, поднял к небу сжатые кулаки и завопил:

— Знай наших! Знай!

За ним поднялись санитары и побежали вслед за ревущими машинами. Как и фельдшер, они поверили в скорый окончательный успех атаки, однако эта вера продержалась недолго. Загрохотала тяжелая артиллерия, и сразу же вспыхнул один танк, за ним другой, третий. По инерции они какое-то время неслись вперед, вели огонь, потом останавливались и горели. Из люков вываливались и катались по земле, пытаясь сбить пламя, танкисты.

Кусты тоже редели на глазах, там что-то тоже горело, поднималась к небу выброшенная взрывами земля, взлетали какие-то обломки.

Дым и копоть заволокли поле, но было еще видно, как оставшиеся целыми машины обходили подбитые, вклинивались в кусты, а остановившиеся продолжали стрелять.

Бой вскипел с новой силой, когда в небе появились наши бомбардировщики. Впереди загрохотали мощные взрывы, заходила ходуном земля. Но, черт бы побрал этих фашистов, у них оказалась и зенитная артиллерия. Вокруг самолетов захлопали разрывы, к небу потянулись густые трассы пулеметных очередей, и самолеты стали гореть и взрываться, как горели и взрывались на земле танки. Один бомбардировщик с черным хвостом дыма позади круто развернулся и потянул назад. Он летел из последних сил, а вокруг него вились два истребителя, расстреливая в упор. Стиснув зубы, Переверзев следил за творимым на его глазах убийством, и горькая обида за танкистов и летчиков сжимала горло.

Когда бомбардировщик начал заваливаться, из него выпрыгнули двое. Истребители сделали еще круг, на этот раз стреляя по летчикам, и улетели. Самолет круто пошел вниз и рухнул.

Раненых танкистов еще не доставили, и фельдшер побежал к парашютистам. Младший лейтенант был мертв. Старшина пришел в себя в палатке, спросил с опаской:

— Свои?

— Свои, — утешил Переверзев. — Поздно вы выпрыгнули, парашюты едва успели раскрыться.

— Хотели приземлиться, самолет спасти, — превозмогая боль, ответил старшина. — Еще кто-нибудь уцелел?

— Нет. А ты откуда родом? — отвлекая от главного, спросил Переверзев.

— Из Ростова.

— Я тоже ростовский, — обрадовался фельдшер, как будто это могло облегчить страдания старшины, у которого были сломаны обе ноги, все лицо в ссадинах и ожогах.

Санитары принесли первых раненых и побросали носилки — не годятся: приходится идти под огнем в рост и вдвоем тащить одного. Лучше на плащ-палатках вытаскивать. Позднее раненые стали добираться до батальонного медпункта сами, их привозили на подбитых танках. Занятый уколами, перевязками, накладкой шин, очисткой и смазкой обожженных участков кожи и отправкой раненых в медсанбат, Переверзев не заметил, как бой пошел на убыль. Следуя за отходящими танками, немецкие снаряды стали рваться ближе, прошлись по опушке, прочесали лес, потом снова приблизились. Послышалось надрывное подвывание мотора, хлопанье и скрежет железа, будто десятки кувалд били по нему, сгибая и круша на мелкие части.

К палатке шел танк с заклинившейся, свороченной набок башней, оборванными крыльями, лязгающими, каким-то чудом держащимися на катках гусеницами. Преодолев горку, танк остановился. Из него выбрался окровавленный танкист, с неожиданной силой ударил кулаком по броне БТ-7, не удержавшись, повалился на исковерканную, пробитую во многих местах машину и заскользил по ней на землю, сотрясаемый судорожными рыданиями.

— В палатку его, — приказал Переверзев санитарам.

4

Полевая дорога, близ которой остановился медсанбат, вела на окраину Порхова, к военным казармам. Слева виднелись крыши совхоза «Полонное». Высокое солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, достигало палатки. Она казалась пятнистой, как маскировочный костюм разведчика.

Головчинер оглядел только что сделанный шов, приказал санитарам унести раненого и повернулся к сестрам:

— Быстро приберите и можете отдыхать, пока новых не привезут, а я своих «крестников» посмотрю.

Хирургу за сорок. Худощавое лицо и высокий лоб избороздили морщины, в висках прочно укоренилась седина, но крепок еще, и усталость умеет скрывать.

Вымыли и прокипятили инструменты, приготовили столы и перевязочные материалы. Пошли отдыхать. В лесу пахло травами, хвоей и земляникой. Она поспела рано и почти вся осыпалась — некому ее было собирать в это лето. Не сговариваясь, двинулись на примеченное утром местечко, где ягода в высокой траве еще сохранилась, да остановил какой-то новый, ни на что не похожий звук. Он был прерывист, как гудение немецких самолетов, но слабее и тоньше.

Ночью в Порхове и недалеко от него не затихал бой, над городом полыхало багровое зарево. Утром бой вскипел с новой силой, а теперь выдыхался, как затухающий костер, который нет-нет да и вспыхнет ярким пламенем, затрещит, выплеснет сноп искр и снова утихомирится. А звук креп, множился и исходил от военного городка, откуда густой и неровной толпой бежали люди.

— Кажется, свои? — неуверенно сказал кто-то.

— В том-то и дело. Драпают! — зло отозвался фельдшер Овчинников.

Причина бегства могла быть одна: немцы ворвались в город! Эти бегут первыми, за ними последуют другие. А медсанбату быстро не сняться, и раненые попадут в плен. В плен к фашистам, раненые! А может, и не будут брать, а перестреляют всех, передавят гусеницами танков. От этих мыслей у Кати пусто и звонко стало внутри, она затравленно оглянулась, отыскивая глазами Куропатенко, во всемогущество которого верила безгранично, и показалось ей в смятении, что только он мог что-то сделать или изменить. Вспомнила, что комбат утром уехал в штаб дивизии, и оцепенела с беспомощно прижатыми к груди руками.

Толпа была совсем близко. Уже слышен ее разнобойный топот ног, уже можно различить отдельные лица, черные раскрытые рты и обезумевшие глаза. Неужели пробегут мимо, оставят на растерзание фашистам раненых? Пробегут! Таких не остановить!

Но произошло непредвиденное.

Навстречу бегущим пошел фельдшер Филя Овчинников. Один. Не торопясь. Что он может сделать?

Собьют и не заметят, промчатся мимо. Но, видно, появляется в людях, решивших вступить в единоборство с потерявшими над собой власть, что-то такое, что и осознать невозможно, и переступить нельзя. Как маленькая светящаяся лампочка или блестящая палочка в руке гипнотизера, они приковывают к себе всеобщее внимание. Остановился Овчинников — стала замедлять бег и толпа. И крик затих. Задние еще теснили передних, но те упирались, сдерживая натиск. Несколько винтовок метнулись в сторону фельдшера и опустились. На дороге и в расположении медсанбата установилась напряженная тишина. Было слышно лишь тяжелое прерывистое дыхание.

Никто не скажет, что бы произошло, если бы Овчинников закричал, стал угрожать наганом, дал предупредительные выстрелы в воздух. Он не сделал этого. Повернулся, показал на палатки:

— Там ваши раненые товарищи. Их вывезут только вечером. Если вы сумеете пробежать мимо них, бегите, — негромко, но внятно сказал фельдшер.

Толпа молчала и не двигалась.

— Так что решайте, как вам поступить, — добавил Овчинников, повернулся и пошел к палаткам.

Как поняла позднее Катя, Овчинников сделал главное — сбил темп, дал время одуматься. Чтобы бежать дальше, надо было миновать белые халаты сестер, палатки, из которых выглядывали раненые, пробежать мимо тех, кто стоял около них с загипсованными «самолетными» руками.

Уже осмысленными глазами красноармейцы проводили уверенную спину Овчинникова, поозирались и неохотно, небольшими группами стали возвращаться назад. Сначала шли медленно, потом начали ускорять шаг, и какое-то подобие строя образовалось на дороге. Он вот-вот должен был скрыться на окраинной улочке, когда из города вышло несколько подвод. Лошади шли устало. Повозочные не погоняли их. Красноармейцы уступили дорогу обозу — везли раненых.

* * *

Куропатенко вернулся через час. Ему начали было рассказывать о пережитом, но он отмахнулся:

— Обошлось, и ладно. — Озабоченно поглядывая на небо, приказал срочно свертываться и, предупреждая вопросы, пояснил: — За ранеными придут машины.

Снялись засветло. Прорыв немецких танков стал опаснее возможной бомбардировки. Одна за другой машины втискивались на Солецкую дорогу между толпами покидающих Порхов людей.

Беженцы — уже укоренилось такое словечко — шли размеренным неторопливым шагом и на машины старались не смотреть. Каждому из них, и старому и малому, казалось, что военные могли бы хоть немного подвезти, их, но машины не останавливались — нельзя. Машины и беженцы двигались в одном направлении, уходили от одной беды, но как бы независимо друг от друга. Горек и скорбен был этот путь и для гражданских, и для военных. Особенно для военных. Каждый из них чувствовал свою вину перед стариками, женщинами и детьми, вынужденными уходить из обжитых мест на восток разутыми и раздетыми, каждого угнетало сознание невозможности изменить что-либо.

Дорога на Сольцы проходила через деревню Демянку, где Катя Мариничева почти три года проработала заведующей фельдшерско-акушерским пунктом. Еще с горы Катя увидела возвышающуюся над округой церковь, флаг над сельсоветом и задохнулась от отчаяния — долго ли ему еще висеть, и что будет с теми, кто останется в Демянке, с ребятишками, которых она успела принять у рожениц здесь и в окрестных деревнях?

Повестку о призыве она получила в первый день войны, а уходила двадцать третьего июня, и с утра в доме, где снимала комнатку, толпились женщины, несли на дорогу сметану, творог, пироги, и каждая уговаривала взять ее подорожники. Катя уходила на войну первой, и женщины провожали ее как свою защитницу и хранительницу. Едва ли не всей деревней со стайкой ребятишек во главе дошли до моста. Катя остановилась, но женщины сказали, что пойдут дальше, до горки. На ней и попрощались, всплакнув напоследок. И вот судьба снова вела Катю в Демянку. Что скажет она теперь односельчанам, как посмотрит им в глаза?

Машины остановились на площади у сельсовета. К ним тут же сбежались растерянные, со сбившимися платками на головах жительницы Демянки, увидели Катю, обрадовались, закричали, перебивая друг друга:

— Катя! Катя! Нам-то что делать? Уходить или оставаться? Мы уже и собрались, но команды нет, и никто ничего не говорит...

— Может, до нас не допустят, а? Как ты думаешь?

— Вы-то, вы-то насовсем уходите или вернетесь?

И ребятишки крутились у машин и тоже с доверием и надеждой поглядывали на Катю, словно все зависело от нее и лишь она могла решить судьбу Демянки и ответить на самые главные вопросы. А что знала Катя и что она могла сделать для односельчан? Ничего!

Больше всех ее поразила доярка Капа. Она выбежала из-за угла, кинулась к машинам, но остановилась почему-то и стояла отрешенно от всех с младенцем на руках. Хороший мальчишка родился у Капы. Здоровый. И было в кого. Сама Капа, рослая и сильная, с тяжеленной русой косой и пронзительными светлыми глазами, слыла в Демянке первой красавицей. И муж ее, Василий, под стать ей. На фронте, а может, и нет уже его. Может, осталась Капа одна со своим мальчишкой... Когда же он родился? В апреле? Нет, в мае, после праздника. Выходит, два месяца ему. Как же сохранит его Капа?

Женщины все суетились у машин, пытаясь узнать у военных хоть что-то вразумительное. Нелегкая принесла медсанбат в Демянку, и придется проезжать еще Дряжженку, тоже ее, Катину, деревню, где знаком почти каждый и где тоже будут спрашивать, что им делать.

А кто мог ответить на этот вопрос, сказать, как разовьются события даже в самое ближайшее время, остановится фронт или нет, а если и остановится, то когда, где и надолго ли. Катя не выдержала, закричала, чтобы ее слышали все:

— Уходите! Уходите скорее! И ты уходи! — прокричала Капе и разревелась от своего бессилия хоть чем-то помочь растерянным, беззащитным и дорогим для нее людям, над которыми нависла смертельная опасность.

* * *

Медсанбат остановился ночью. Комбат дал три часа на отдых, потом приказал ставить палатки и копать щели для раненых. Грунт попался сухой и песчаный. Лопата легко входила в него и увесисто полнилась. Катя машинально вонзала ее, выкидывала песок наверх и налегала снова. Раз-два, раз-два, раз-два, а мысли все еще были в Демянке, и надеялась Катя, что колхозники все-таки решились сняться и теперь идут где-то и, может быть, догонят медсанбат. Катя выпрямилась, подняла глаза на дорогу. Над ней в сером потоке людей высилась башня покалеченного танка. Раненых везет, догадалась Катя, заметив на броне фигурки в танкистских комбинезонах. Так и оказалось. Танк свернул к палаткам, остановился.

— Принимайте десант! — высунувшись из люка, закричал оглохший командир машины.

«И шутить-то как-то нехорошо стали», — подумала Катя, втыкая лопату в землю.

Жаркая и сухая погода стояла давно, а этот день выдался наособицу. Часам к девяти солнце выгнало из операционной палатки остатки ночной прохлады, воздух в ней стал удушливым и терпким. Пот заливал глаза. Головчинер, однако, был настроен благодушно, даже шутил между делом:

— Вентилятор бы сюда, кусочек льда из Арктики, а еще лучше бутылочку пива из «Астории». Есть в Ленинграде такой ресторан, Катя. Пиво в нем!.. Где же он застрял, проклятый? Поддержите-ка здесь. Приподнимите. Хорошо. Молодчина! Сушите — дальше лезть придется, — хирург откинулся от стола, распрямляя спину, я продолжал: — После войны, если останемся живыми, вы обязательно приедете ко мне в гости. Я вас пивом так в «Астории» накачаю... Тупой расширитель. Жом! А, чтоб вас! Прямой тут нужен. Вот тут приподнимите. Хм, уперся в позвоночник, но не повредил, не повредил. Вот он, негодник! — Головчинер поднял руку с зажатым в пинцете осколком, поразглядывал его и бросил в таз. — Ей-ей-ей, а вот этой дырки я и не заметил. Что будем делать, Катя? Ножницы. Парочку пеанов. Лигатуру. Сушите. Сейчас подштопаем, проведем ревизию, упакуем и Шить будем.

Занятые работой, они не услышали ни команды «Воздух!», ни приближающегося рева немецких бомбардировщиков. Хирург поднял голову после разрыва первых бомб, какое-то время словно разглядывал, что творится по ту сторону палатки, и снова склонился над столом. Худощавое лицо его стало жестким, губы плотно сжались. Он молчал, пока не затянул последнюю лигатуру и, как всегда, не прошелся пальцами по шву.

— Несите сразу в щель, — приказал санитарам, — а то они, пожалуй, и за нас примутся. Удивляюсь, почему до сих пор медлят.

Вот тут Головчинер ошибался. Самолеты летали низко, и немецкие летчики, конечно же, видели палатки медсанбата, но, возможно, у них было другое задание, возможно, привлекла более соблазнительная цель — толпы народа на дороге, — они бомбили ее, и бомбы поднимали в воздух повозки с детьми и скарбом, убивали, расшвыривали, освобождая дорогу от всего живого. Пулеметы расстреливали разбегающихся. Для большего устрашения включались сирены. Зенитных пушек поблизости не было, и фашистские летчики не торопились.

Завершив дело, самолеты с черными крестами на крыльях улетали, а сотворенный ими на земле ад продолжался. Матери метались по лесу, отыскивая разбежавшихся ребятишек, рвали на себе волосы, найдя их убитыми. Кричали и заливались слезами раненые дети. Те, что остались невредимыми, ревели от страха. Стенания и крики людей перекрывало дикое ржание бьющихся в предсмертной агонии лошадей.

Медсанбатовцы сбились с ног. Никогда еще не поступало к ним так много изувеченных, не приходилось делать ампутации детям и слышать за тонкой палаточной стенкой раздирающий душу плач матерей. Убитых тоже было много. Их хоронили без гробов, в наспех вырытых неглубоких могилах, как хоронят воинов.

Дорога на Сольцы постепенно снова заполнилась людьми и повозками, стадами и машинами. Она была главной и беспрерывно пополнялась беженцами с других, малых дорог. И они, по счастливой случайности не попавшие под бомбежку, проходили изрытую свежими воронками землю торопливо, старательно обходя лужи крови. Беженцы спешили миновать опасное место, наивно полагая, что оно единственное на их горьком пути, не зная, что в первые дни войны сотни тысяч людей оказались на дорогах под огнем фашистских самолетов.

Головчинер сорвал маску и объявил об отдыхе под утро и выскочил из палатки, торопясь сунуть в рот папиросу. Курил, молча разглядывая бредущих по дороге людей, потом спросил:

— Вы слышите, Катя, как пахнет кровью? А там ее еще больше льется, — светлячком папиросы показал на запад, где каждый вечер начинало полыхать и держалось до утра алое зарево. — И это творит цивилизованная нация! Варвары! Вандалы! Не понимают элементарной истины: поднимая руку на женщин и детей, они вкладывают в наши руки такое оружие, против которого им не выстоять. Вот эти, сегодняшние ребятишки, они же внукам и правнукам расскажут о пережитом. Рассчитывают бомбежками остановить уход населения. Если они так жестоко расправляются с уходящими, так чего же ждать тем, кто останется? Жестокость порождает не только страх, но и гнев, который вытесняет чувство страха.

Катя думала о том же и словно бы оживала, обретала новую силу и убежденность после минувших дня и ночи, которые вызвали смятение и неуверенность в ее неокрепшей молодой душе. Что-то новое, пока еще неосознанное, рождалось в ней и крепло.

5

Танкисты сдерживали врага на подступах к Сольцам, а город эвакуировался.

Вместе с населением отходили пехотные части, артиллерия.

Среди беженцев и военных двигалась и полуторка Семена Переверзева. Автобуса у фельдшера давно не было, санитары поубавились и размещались в кузове вместе с ранеными. И палатку разбивали редко. Чаще всего Переверзев оказывал первую помощь, отвозил раненых в медсанбат и возвращался в батальон за новыми. Так и сновала взад и вперед его изрядно потрепанная, во многих местах пробитая пулями и осколками машина.

Над городом шел воздушный бой. Внезапно появившиеся наши истребители разрушили немецкий круг, и фашистским летчикам пришлось сбрасывать бомбы где попало. В небе белел купол парашюта.

— Немец! — кричали одни и били по нему из винтовок.

— Свой! Не стреляйте! — предупреждали другие.

— Какой, к черту, свой! Стрельба вспыхивала снова.

Ненависть к парашютисту можно было понять: каждый из отступающих столько натерпелся от фашистских самолетов, что не было для красноармейцев врага хуже, чем немецкие летчики. Уже убедились, что вражескую пехоту можно бить, от мотоциклистов больше трескотни, чем дела, даже танки можно подбивать и артиллерию глушить, а на самолеты накакой управы. Летают себе где хотят, бомбят и спокойненько возвращаются на свои аэродромы.

Истребителей было немного, и почти все были уверены, что на парашюте спускается враг. А если так, то пусть в штаны наложит, пока приземлится, пусть хоть раз почувствует, каково быть мишенью. Стреляли азартно, торопливо, пока парашютист не обложил землю таким замысловатым выражением, что не осталось и малейшего сомнения в том, что летчик свой. Настроение резко изменилось. Теперь желали ему доброго здравия и благополучного приземления — крыши кругом, столбы, провода — не повредил бы себе чего-нибудь. Но летчик знал свое дело, вовремя подтянул стропы и приземлился на большом огороде. Он оказался маленьким и шустрым армянином и теперь, лежа на земле, крыл всех и вся, неистово размахивая пистолетом и призывая все кары небесные на ишаков и баранов из пехоты, которые прострелили ему ногу.

— Кто тэпэрь лэтать будэт? Кто, я спрашиваю? Ты? Ты? Ты? — кричал летчик, пока пистолет не уперся в грудь пробившегося к парашютисту Семена Переверзева.

— Летать не могу, а лечить — пожалуйста, — не сдержал улыбки фельдшер — уж больно понравился ему разгневанный летчик.

— Мэдицина! — обрадовался тот, разглядев эмблемы на петлицах гимнастерки. — Мэдицина, посмотри, что они со мной сдэлали. Смотри и лэчи, дорогой! Мне лэтать надо и бить их вот так! — летчик ткнул пистолетом в небо.

Ругая «безмозглую пехтуру», он все время следил за небом, а там выстроилась в круг новая партия бомбардировщиков, в него откуда-то врезалась «Чайка», дала несколько коротких очередей, и один из самолетов задымил, накренился и пошел к земле. Истребитель на какое-то время пропал из виду и теперь нацеливался на круг сверху. Второй бомбардировщик взорвался, не долетев до земли. Это произвело впечатление не только на пехоту — она кричала «ура!» и бросала в воздух пилотки — но и на немцев. Вражеские самолеты спешно разворачивались и уходили от города. «Ястребок» вышел из пике почти у самой земли и ушел на восток на бреющем.

— Вот так надо драться! Вот так! — кричал летчик. Глаза его горели, он был самым счастливым человеком на земле. — Вы видэли? Видэли? — он неловко повернулся, охнул и вспомнил о Переверзеве. — Давай пэрэвязы-вай, дорогой. Укольчик у тэбя есть чэм поставить? И в госпиталь мэня скорэе. Мне лэтать надо, понимаэшь? Обругал он воюющих на земле, но настроения не испортил. Два сбитых самолета — многие первый раз видели такое — всех взбудоражили, и сам хулитель хорош был в гневе и ругался от души.

6

В деревне Подгощи, что в пяти километрах от районного центра Шимска, в многодетной семье Ивана Васильевича и Марии Федоровны Дроздовых старшей была дочь Татьяна, Танька, как ее называли даже младшие за небывалую подвижность и непоседливость. Отец радовался этому, но не раз и говаривал: «Ты, Танька, как пружина заведенная. Того и гляди раскрутишься, знать бы только, в какую сторону». Ее и правда иногда заносило. Совсем девчонкой на финскую засобиралась, на курсы РОККа — Российского Общества Красного Креста — поступила. Училась усердно и по великому хотению, но за неделю до окончания курсов та война закончилась. Новая же взяла в оборот быстро. Таню вместе с другими комсомолками направили копать противотанковые рвы. Таня понимала, что рвы необходимы, мозоли на руках набить не боялась и спать в тех же рвах ей комары не мешали, а вот самолеты настроение портили. Побегай-ка от них до леса и обратно. Однажды, когда они на бреющем «стричь» начали, девчата так далеко в лес убежали, что еле из него выбрались и направили свои стопы в Шимск.

К этому времени на коммутаторе в Шимске, где работала Таня Дроздова, уже дежурили военные. Она осталась без дела и вернулась в Подгощи.

Деревенский фельдшер Степанов прибежал к Дроздовым рано утром и позвал Таню. На улице рассказал, что в медпункт доставили раненых красноармейцев и командиров.

— Много привезли. Одному не управиться, так что беги за подружками по курсам, собирай всех, — частил всегда степенный и медлительный Иван Данилович.

Таня тут же и припустила. За двоюродной сестрой Зиной забежала, за Верой Богатыревой, Дусю Лобову по пути перехватила и привела в просторный, бывший когда-то купеческим, дом медпункта. Раненых там пруд пруди и дым до потолка. Два дня как белки прокрутились, а на третий в Подгощи прибыл головной отряд медсанбата, и девчата поступили в распоряжение Кати Мариничевой. Мариничева была чуть повыше маленькой Тани и, пожалуй, не старше ее, но военная форма, кубики в петлицах и еще что-то неуловимое вызывали уважение. Своенравная Таня все приказания выслушивала внимательно, согласно кивала головой и без промедления выполняла.

Еще два дня прошло, и Таня заявила домашним, что уезжает с медсанбатом.

— С кем? С кем?

— С медсанбатом танкистским.

— А тебя кем берут?

— Санитаркой.

Мать заголосила — никуда не отпущу, чего еще надумала, — но Таня настояла на своем.

Машины вышли из Подгощ ночью и скоро влились в поток отходящих на Старую Руссу. Обычно тихая эта дорога, изредка грузовик пробежит да повозка протащится, была забита до отказа. Казалось, вышел из берегов Ильмень и бурлит, клокочет, захватывая все больше пространства. Синие лучики фар метались по спинам и затылкам, натыкались на белые узлы, скользили по потным спинам коров и лошадей, тщетно отыскивая свободное местечко и, не найдя, подчинялись установленному медленному ритму движения. Ритм иногда сбивался из-за возникающих пробок, но они рассасывались, и живой поток снова неудержимо тек в заданном направлении.

Старую Руссу миновали утром и повернули на Парфино. Здесь, когда показалась река Ловать, взмолились даже мужчины:

— Помыться бы, гимнастерки выстирать.

— На речке Поле привал устроим, — пообещал Куропатенко и сдержал слово.

Что за наслаждение после бесконечных кочевий, после удушливой и пыльной ночи бултыхнуться в прохладную воду, намылить голову и раз, и другой, и третий, промыть как следует в проточной воде, стирать и полоскать гимнастерки, пока на них не останется ни одного пятнышка, а потом разложить выстиранное на траве, и снова в воду. Уж и поплескались, и побрызгались, и повизжали — отвели истосковавшуюся по прохладе душеньку.

Таня и Зина Дроздовы тоже ополоснулись, но сразу же вышли на берег и сидели там тихие и печальные — только из-под родной кровли выпорхнули, и что там делается, неизвестно. Может, уже заняли немцы деревню, может, уже никого из родных и в живых нет. И Вера Богатырева с Дусей Лобовой где-то потерялись. Ехали на последней машине, она отстала во время обстрела и до сих пор не догнала санбат.

* * *

Медсанбат отвели далеко за Новгород под деревню Зайцеве, а передовой отряд спешил в город, который вместе с остатками 28-й танковой дивизии в пешем строю обороняли и воины 3-й танковой.

Катя видела, как горели Порхов, Сольцы, десятки деревень и хлебные поля. Зловещие отсветы от бесчисленных пожарищ сопровождали медсанбат на всем пути отступления. Горел и Новгород. Всюду, насколько охватывал глаз, поднимались к небу черные клубы дыма. Навстречу тек поток беженцев. Они часто останавливались и оглядывались, словно раздумывая, не рано ли покинули город и не лучше ли вернуться? И Катя так думала и рассчитывала, что машина пойдет куда-нибудь на западную окраину Новгорода или за нее, поближе к передовым позициям, а грузовичок остановился у небольшого дома в Никольской Слободе Торговой части города.

Головчинер был доволен:

— Вот здесь поработаем наконец-то по-настоящему. Раненые будут «свеженькими» поступать, таких спасать можно, и для эвакуации дорога подходящая.

Но эта радость была недолгой, и развернуться как следует Головчинеру не удалось — на следующий день фашисты захватили всю левобережную Софийскую сторону города, и передовому отряду пришлось спешно сниматься и отходить за Малый Волховец.

* * *

Утро восемнадцатого августа выдалось тихим и простояло таким до полудня. Немцы почти не стреляли. Потом появилась «рама», как называли фашистский разведывательный самолет, сделала несколько кругов, и следом за ней прилетели бомбардировщики. Их было так много, что видавшие виды, претерпевшие столько бомбежек танкисты заскребли в затылках:

— Что выкурить нас желает — яснее ясного, но зачем же он такой бусенец устроил?

— А для того, выходит, чтобы шума побольше наделать. На испуг берет, холера. Думает, мы от его бомбочек в обморок попадаем, а он в это время переправиться успеет. Гляди в оба, ребята, и пускай его ко дну без всякого промедления.

Однако Волхов был пустынен, в небе же после небольшой передышки снова появились бомбардировщики. — Хочет сохранить здания и уничтожить живую силу, — высказали новое предположение танкисты. — Но нас и так всего ничего осталось. И где он столько самолетов нашел? Со всего фронта поди согнал?

Немцы уже пытались пробиться в восточную часть города сначала через полуразрушенный мост, позднее с помощью десантных барж. Через мост не пропустили, баржи отправили на дно. Откуда сейчас полезут и какими силами?

Немцы форсировали Волхов севернее Новгорода и начали атаки широким фронтом тремя густыми цепями автоматчиков.

Пяток бы танков на эти цепи. Но танков не было. Ливень, на беду, грянул небывалый, вода залила наспех вырытые окопы. Резко ухудшилась видимость. Бой скоро втянулся в улицы. Танкисты дрались за каждый дом, но было их ничтожно мало по сравнению с наступающими, и оружие было несравнимым.

К вечеру фашисты прорвались к Синему мосту, взяли его под обстрел, и последние защитники города, последние раненые переправлялись через приток Волхова глубокой ночью вплавь и на подручных средствах.

7

По вырытому в полный профиль окопу Катя поднялась на горку, чтобы посмотреть на оставленный Новгород. Город, который она любила больше всего на свете, в котором прошла ее юность, казался мертвым.

Сдвинув круто черные брови, Катя разглядывала город, пыталась представить, что там делается, и не могла, как не могла привыкнуть к мысли, что в Новгороде хозяйничают фашисты. Слева, над Ильменем, прошла стая «юнкерсов». Они могли развернуться и начать бомбежку, но никто не кричал «Воздух!», и Катя проводила самолеты равнодушным взглядом. Притерпелась и к реву фашистских стервятников, и к завыванию их сирен, к бомбам и пулеметным очередям, как к чему-то неизбежному, без чего, казалось, и войны не может быть. Война шла недолго, чуть больше двух месяцев, но они в сознании Кати растянулись на годы, и она считала, что ее уже ничем не удивить, что научилась она глушить в себе чувства, не давать им воли, не распускаться. Работать, несмотря ни на что, и жить, несмотря ни на что.

Однако так лишь казалось.

* * *

...По пути в Зайцево санбат остановился на ночевку недалеко от деревни Горки, и Куропатенко отпустил Катю на краткосрочную побывку домой. Помчалась она, не чуя под собой ног, с рвущимся из груди сердцем. Мать увидела издали, она на улице была, и подкосились, стали непослушными ноги, пришлось перейти на шаг. И мама, заметив ее, изменилась в лице, не зная, верить ли? В военной форме, непохожей на себя стала дочь. На улице они и обнялись и поплакали, пока не подошел отец.

Весть о приходе Кати облетела небольшую деревню быстро, и дом заполнился до отказа. И снова в первую очередь все те же проклятые вопросы, на которые не было ответа — когда остановится фронт и погонят фашистов обратно? На помощь пришел отец:

— Ты, Егор, на германской был? — спросил одного. — А ты, Влас?

— Ну, были. И что из этого? — ответил за обоих Влас.

— Знали мы, когда и где она закончится? Не знали. Пристали к девчонке, будто она фронтом командует. Война без отступлений не бывает. В двенадцатом вон французов до Москвы допустили, а что в итоге получилось?

Воспользовавшись наступившей паузой, Катя спросила:

— Мама, а Алеша на каникулах?

— Что ты! Что ты! От тебя письмо пришло, что призвали в армию, и следом от него. Бросил техникум и ушел в ленинградское ополчение. С тех пор ни слуху ни духу, не знаю, что и думать, — смахнула мать слезу и продолжала: — Да и мы теперь тоже как бы военными стали. Бомбят часто. Одна бомба прямо во двор угодила, Корове ничего не сделалось, а свинью Дашку деревом ушибло. После этого самолетов боится — страсть! Как заслышит, к людям жмется, особенно к Кольке. Ни на шаг от него не отходит. Он уж ревел не раз: «Чего она ко мне вяжется?» — Помолчав, мать улыбнулась: — Мы в огороде щель выкопали, так она первой в нее забирается. Один урок дали, и запомнила. Вот тебе и неразумная скотина.

Посмеялись и над Колькой, и над Дашкой, и снова разговор пошел о том, что болело. Тихо беседовали и печально — и Катя не могла рассказать ничего хорошего, и отец с матерью. Непоседливый Колька жался к Кате, но сидел тихо, до красноты натирая слипающиеся глаза.

* * *

Катя вспомнила о пролетавших через Ильмень бомбардировщиках и вздрогнула: может, и эти станут бомбить Горки, могут убить ее родителей и младшего братишку Кольку?

С этой мыслью и ушла с передовой.

А вскоре получила весточку из дома. Отец писал, что самолеты на днях застали Кольку на задах деревни и загнали в чужую щель. Неподалеку другая была, и раздался из нее голос мальчишки: «Перебегай ко мне! Одному страшно!» Колька выждал подходящий момент и побежал. Дашка — за ним. И только устроились на новом месте, громыхнуло так, что всех троих завалило-землей — бомба угодила в ту щель, где прятались Колька с Дашкой. Не позови тот мальчишка Кольку, и косточек бы не нашли от младшенького, а пока жив, только слышать стал плохо после контузии.

Дальше отец сообщал, что в доме ни ступить ни пройти — его сестра и сестра матери еле успели уйти из Старой Руссы и теперь живут у них. Об Алеше почему-то не упомянул.

Через несколько дней пришло второе письмо, наспех написанное на клочке бумаги: Алеша убит под Гатчиной, а в дом попала бомба. Все наши узлы сгорели, а мы, слава богу, остались живы. И все. Отец писал как солдат солдату, до предела скупо и четко, а что он чувствовал при этом, Катя поняла по прыгающим буквам и строчкам. И подкосило, сломало Катю. Как тяжело больная, опустилась на носилки, сжала обеими руками голову, застонала, закачалась из стороны в сторону. В глазах темно, а слез нет, только резь какая-то. Но привезли раненых, и надо было идти работать. Головчинера хватило ненадолго:

— Вы что, не выспались или встали с левой ноги? Катя пыталась сосредоточиться, однако унять дрожь в руках не смогла, и застилающая глаза пелена не проходила. Головчинер воздел руки к небу:

— Вы отдаете себе отчет в том, где находитесь и что делаете? Вы хоть думаете о чем-нибудь своим куриным умом? — Но и такого воздействия хирургу показалось мало. Он затопал ногами и закричал визжащим голосом: — Вон! Вон! Отстраняю! В прачечной вам работать, а не в операционной!

Готовые сорваться с языка такие же гневные слова Катя сдержала. Вместо них полились слезы, едкие, горючие, но и спасительные.

— Что с ней? — недоуменно спросил хирург, заметив, как неуверенно, будто слепая, Катя выходила из палатки.

— С этого и начинать надо было, а вы кричите, — уставилась на Головчинера немигающими сердитыми глазами санитарка Таня Дроздова. — Брата у нее убили — вот что с ней.

— Ну и что? Война идет, — начал было хирург и умолк. — Почему раньше не сказали? Она почему молчала? — проворчал, но на худощавом лице уже проступила досада на свою невоздержанность, и, чтобы скрыть ее, рявкнул: — Кто-нибудь будет мне помогать, или я сам себе должен салфетки и инструменты подавать?

Вечером он отыскал Катю в лесу и не сразу узнал ее.

— Эк как вас перевернуло, — смущенно покашлял, закурил, осторожно прикоснулся к плечу. — Вы меня простите, Катя. Не знал я о вашем горе. — Рассердился на себя: — Знал не знал, а вел себя отвратительно. — Еще помолчал. — Утешать не буду — бесполезно. Мне сказали, что ваш брат убит под Ленинградом. Выходит, он и мою семью защищал, если она не погибла раньше. Не знаю. Ничего не знаю, и порой самому зареветь хочется, но не умею, и еще надеюсь. Вернее, тешу себя надеждой, сочиняю сказки с хорошим концом, а на душе одно: выстоит ли Ленинград?

— Не верила я, что Алешу могут убить... — пробормотала Катя. — Он такой веселый всегда, добрый, такой... — И снова не совладала с собой, залилась слезами.

Хирург крепко сжал кулаки.

По небу гуляли багровые отсветы — немцы стреляли по правобережным деревням и поджигали их.

— Знаете, о чем я подумал? — продолжал хирург. — Нас здесь маленькая кучка, у них — силища, но не мы их, а они нас боятся, вот и устраивают «освещение»... — Головчинер забылся и высказался чисто по-мужски. — Извините за непотребное выражение, но иначе этих мерзавцев и не назовешь. И еще, — заговорил он после непродолжительного молчания. — Я внимательно слежу за сводками. Начали мы уже останавливаться. Одессу и Ленинград окружили, а взять не могут. На Севере фронт стоит на государственной границе. И мы ведь остановились, Катя! Встали все-таки. Случайностью это не объяснишь. Тут надо искать какую-то закономерность. Немцы начинают выдыхаться, а мы набираем силу.

— К Москве подходят, — напомнила Катя.

— На ней и поломают зубы, — запальчиво возразил хирург. — Помните, я вам говорил как-то, что мальчишки воевать начнут? Начали. На передовом эвакопункте у фельдшера Переверзева двенадцатилетний парнишка прижился. Всю деревню эвакуировали, а он остался, и прогнать не могли. Да что далеко ходить. Та же ваша Таня, поддала она мне за вас сегодня, что сделала, когда война к ее дому подошла? «Призвала» себя в армию. А ведь девчонка еще, посмотреть не на что. И другие точно так же «призывать» себя будут. Вот увидите. Вы слушаете, что я говорю?

— Да, — Катя замялась. — Завтра вы допустите меня до работы?

Головчинер по привычке воздел руки к небу:

— Допущу? Я вас заставлю работать даже сегодня, если будет нужно.

Дальше
Место для рекламы