Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава VII

1

Товарищи провожали лейтенанта Блажко в дом отдыха.

— Хорошего пути, Сеня, — душевно пожелал Мирзоев. — У меня к тебе маленькое дело есть: передай посылку. Адрес написан. Она живет рядом с домом отдыха.

Добродушный по натуре Мирзоев не держал долго злобы на обидчика, а в суровое время войны мелкие обиды вообще оставались в сердце до первого боя.

— Для лучшего друга сто километров пройти ничего не стоит, — ответил Семен и лукаво подмигнул Бозору.

У вокзала ждал крытый автомобиль. Прибывшие заняли места, и машина запетляла по горной дороге.

— Приехали, — крикнула медсестра.

Семен осмотрелся. Небольшой двухэтажный дом да несколько низеньких строений барачного типа — вот и все, что он увидел.

— А где же город? — спросил Блажко.

— О, города отсюда не видать, — ответила белокурая сестра.

— Мне сказали, что дом отдыха в городе.

— Был да сплыл, — улыбнулась девушка и добавила: — Все течет, все изменяется.

— Как же теперь быть?

— А что такое?

— Да понимаете, — ответил Блажко, — посылочку надо передать одной старушке, товарищ просил...

— Ваш товарищ здешний?

— Отдыхал он здесь... Бозор Мирзоев.

— Бозор Мирзоев! Помню... Такой чернявый цыганенок, а глазенки голубые-голубые. И застенчивый, как девушка красная. И «старушку» его знаю. А вы не отчаивайтесь, отдохнете немного и съездите в город.

После ночей, проведенных в снегу и землянках, дом отдыха показался Семену раем: койки с пружинными матрацами, теплые ватные одеяла, белоснежные простыни и голубые наволочки на пуховых подушках, мягкая мебель, ковры, много света и комнатных цветов.

— Отдыхайте и чувствуйте себя как дома, — показывая летчику его койку, сказала сестра.

2

Через неделю здоровье Семена окрепло, и он вместе с другими отдыхающими поехал в город, в кино. Однако в кинотеатр не попал.

«Пока идет сеанс, успею отнести посылку», — решил Семен.

Таня собиралась ужинать, когда в дверь постучали.

— Войдите, — ответила она.

В комнату вошел незнакомый, мужчина. Таня внимательно посмотрела на него и спросила:

— Вы по адресу?

— Мне нужно видеть Таню Лебедеву.

— Я Таня Лебедева, — ответила она и присела на стул: ноги ее вдруг ослабели. Она даже в лице изменилась, ожидая страшного известия.

— Не расстраивайтесь. Посылочку вам привез от Бозора Мирзоева. Слышали о таком?

— Вы от Бориса?! — радостно воскликнула она. — Ой, да что же это я не приглашаю вас. Раздевайтесь, ужинать будем.

— Спасибо, я только что заправился.

— Раздевайтесь, погрейтесь, — настаивала Таня. Семен снял куртку, обеими руками пригладил льняные волосы, сел на кушетку, закурил.

— Ну, право, я не знаю, чем вас и угощать. Мне просто как-то неудобно — я буду есть, а гость сидеть, — говорила Таня. — Хоть чашку чаю с мороза выпейте.

— Чай не водка, много не выпьешь, — пошутил Семен.

— А у меня и водочка есть, — склонив голову, с улыбкой протянула Таня. — Не удивляйтесь, мы ведь ее по карточкам получаем.

— Ну, тогда можно на верхосыточку и чаю стакан выпить, — согласился Блажко. — За ваше здоровье, — Семен выплеснул стопку в рот.

— Нет, за здоровье своего друга. Боря-то не пьет.

— И не курит. Зато насчет девушек у него губа не дура, — проговорил Блажко и нагловато посмотрел Тане в глаза. Таня зарделась, но выдержала его взгляд. «Какие у него нахальные глаза», — подумала она.

— Расскажите, как он там живет?

— А что рассказывать? Живет хорошо. Только вот у него маленькая неприятность на днях получилась.

— Какая же? Он ничего не писал.

— Так, пустяки. И говорить-то о ней не стоит.

— Тогда не стоило и начинать. А все же?

— Известно, какая может быть у мужчины неприятность, — не моргнув глазом, продолжал захмелевший Блажко. — Из-за женщин все: ваша сестра все воду мутит. Пришло на имя командира полка письмо, пишет одна дивчина. Знаю я ее, мы ведь вместе с Бозором учились, когда он с ней познакомился. Красавица, черная, как цыганка. И косы до пят.

Таня верила и не верила Семену. Болтают ли так откровенно о друге? Но не придумал же он. Для какой цели?

— Ну и что же в этом письме?

— Хвост остался там у Бозора, вот она и требует денег на воспитание сына. «Если, — пишет, — не будешь добровольно помогать, через суд возьму свое». Разве приятно такое письмо получить? Ясно, как божий день, что неприятно.

Семен украдкой смотрит на Таню, стараясь угадать перемену в ее настроении. Но она равнодушна.

— Что же он так нехорошо поступил с любимой девушкой? Вот уж не ожидала...

— Удивляться нечему. Не он первый, не он последний, — и Семен многозначительно повел глазами на детскую кроватку. (Таня в этот день оставила девочку у бабушки, кроватка была пуста, но Семен знал от Мирзоева о Таниной дочери.)

— Ничего, война все спишет, — развязно закончил он.

— Ой, спишет ли? — не замечая намека, ответила Таня.

Уже давно окончился сеанс и товарищи уехали в дом отдыха, а Блажко и не думал уходить.. За окном завыл ветер, поднялась буря.

— Вы не опоздаете к отбою?

— Ох, черт возьми! Заболтался я с вами. Машина-то уже ушла.

Он вскочил с кушетки и начал суетиться, делая вид, что спешит одеться и уйти. Натянул правый рукав куртки, прислушался: за окнами свистело.

— Как же я теперь пойду? Сколько отсюда до дома отдыха?

— Километров пять, не меньше.

— Занесет меня где-нибудь.

— Да, пожалуй, вам разумнее сегодня не ходить, — посочувствовала Таня. Она прислушалась к вою ветра, окинула взглядом комнату.

— Что ж, оставайтесь, места хватит.

Мелькнула мысль: «Что подумают соседи?», — но тут же решила: «Пусть думают, что хотят, не замерзать же человеку».

Семен этого и ждал. Быстро сбросил куртку. Уставшая за день Таня не чаяла, как добраться до постели. Она постелила простыню на кушетку, и, предложив Семену располагаться на ночлег, сама юркнула под одеяло.

Уснула Таня крепко. А к Семену сон не шел. Он долго мучился, но, потеряв власть над собой, решился. Тихонько встав с кушетки, бесшумно прошел по комнате и остановился у кровати. Слышалось ровное дыхание Тани. Семен положил дрожавшую руку на одеяло. Таня во сне что-то пробормотала и отвернулась к стене.

— Таня! Танюша! — шептал Семен. Его рука коснулась горячего плеча девушки.

Таня проснулась и, натянув до подбородка одеяло, села.

— Семен?!

— Я, Танечка, я, — еле шевеля губами, прошептал тот.

— Вот ты какой! А ну убирайся, — и она с силой оттолкнула Семена. — И не вздумай лезть, соседей крикну.

Блажко лег и притворился спящим.

Теперь сон покинул Таню. Как она ни пыталась, но заснуть не могла. Досадно было за Бозора, что послал ей такого дружка. И за Блажко — есть же на свете такие людишки...

Утром Семен не смотрел на Таню. Когда она готовила за перегородкой завтрак, Семен подошел к тумбочке, на которой стояло зеркало, чтобы расчесать волосы. Внимание его привлек конверт с адресом Бозора и фотография Тани. Он быстро взял фотокарточку, по-воровски сунул ее в карман и стал собираться.

— А завтракать? — спросила Таня.

— Спасибо, я еще не хочу, — неловко ответил Семен.

— Перед отъездом зайдите, я кое-что приготовлю Боре.

— Обязательно, — буркнул Блажко и, не прощаясь, вышел на улицу.

Буря прошла, в небе мерцали звезды. Семен надвинул на глаза шапку, уткнул в поднятый воротник лицо и так, ссутулившись, побежал по снежной дороге. А на душе кошки скребли.

— И черт же меня дернул за длинный язык, наговорил вчера три короба, сама ведьма не разберется. Мало того что наговорил, так еще... Ах, черт безрогий... И чего только не бывает на свете... И как же я теперь в глаза Бозору посмотрю? Ну, эту Танечку, положим, я не увижу больше никогда. Это уж как пить дать, что не увижу. А что, если она напишет Бозору? Эх, язык мой — враг мой.

После завтрака Блажко пригласили к главному врачу.

— Ну, держись, Семен, начинается, — подбодрил себя Блажко.

В кабинете собралась целая комиссия. Блажко долго и внимательно слушали, заставляли приседать, закрывать глаза и вытягивать вперед руки с растопыренными пальцами. Потом доктор сказал что-то по латыни, и главный врач подписал синюю бумажку.

— Можете быть свободны, молодой человек, — подавая бумажку Блажко, сказал он.

Семен прочитал и от удивления вытаращил глаза: в ней говорилось, что летчик Блажко за нарушение дисциплины досрочно выписывается из дома отдыха и направляется в часть.

В первое мгновение это ошеломило. Но он быстро собрался с мыслями и решил: «Что ни делается, все к лучшему. По крайней мере, теперь можно опередить письмо Тани и все повернуть наоборот. А эту писульку не показывать командованию. А если сообщат? Ну, и пусть сообщают. Дисциплину-то нарушил не при выполнении боевого задания».

3

Неожиданное появление Блажко в эскадрилье встретили с удивлением.

— Сеня, ты что так быстро вернулся?

— Да, понимаете, надоело в этом монастыре, да и по эскадрилье соскучился.

— Сеня, иди скорее сюда, — услышал он голос Мирзоева.

— Дежурим? — спросил Блажко.

— А что делать? Рассказывай, как отдохнул.

«Слава богу, ничего не знает», — с облегчением подумал Блажко и начал рассказ о доме отдыха. Однако это мало интересовало Бозора, и он перебил:

— Передал?

— А как же! Я ведь сказал, что для лучшего друга сто верст пройду. Сто не сто, а десять верных будет.

— Какие десять? — засмеялся Бозор. — Зачем так шутим?

— Не смейся. Дом отдыха перевели к черту на кулички, вот и топал по шпалам: «Ать-два, ать-два!», — маршируя на месте, беззаботно тараторил Блажко.

— Ну, как?

— Ничего бабенка...

Блажко залез на крыло.

— То есть, как ничего бабенка? — переспросил Бозор.

— Не знаешь? Сказывай! Целуется, аж дух захватывает. Понимаешь, пришел я, передал, конечно, посылочку, хотел идти домой. Куда там! Нет, говорит, я тебя так не отпущу. Пригласила на чашку чаю. Перед чаем поллитровочку раздавили, закусочка, конечно, хорошая была. Ну, после этого начались разговоры о том да о сем. Она, конечно, мне понять дает, да я ноль внимания: не могу же я другу подложить свинью. Собрался уходить домой, оделся уже. Не пустила. «Куда, говорит, это ты в такую погоду пойдешь?» А на дворе, действительно, начал голосить ветер. «Ночуй, — говорит, — места хватит, не укушу». Ну, а ночью-то она меня и попутала.

Бозор не помнил себя: его то в жар бросало, то знобило, как в лихорадке.

— Малчун! — крикнул Бозор и, изловчившись, столкнул Блажко с плоскости.

В это время над командным пунктом взвилась зеленая ракета.

— Бозор! Борис! Не верь, не слушай меня, наврал я все, все наврал! — кричал Блажко вслед взлетавшему Мирзоеву. Но за шумом мотора его крика никто не слышал.

Блажко постоял еще минуту и, зажав голову руками, пошел в свою землянку.

«Влип, вот влип, так влип. Вот дурак! И почему мне в голову не пало, что Бозор ее любит, что у них настоящая любовь! Что делать? Там наболтал чепуху, а здесь и того хуже. Как же быть? Как распутать этот чертов клубок, который сам же запутал?»,

Виктор Хмара смотрит вдаль, и его мысли то летят за Мирзоевым, то переносятся в родные края. Он не теряет надежды на то, что просьбу удовлетворят, и он своими руками будет бить врагов.

Из задумчивости механика вывел гул мотора за облаками. Самолета еще не было видно, но сердце Хмары встревожилось. Вскоре из облаков вынырнула одна машина.

— Бозор, и-эх! Бозор не вернулся! — простонал Хмара, опустив обессилевшие руки на колени.

Он не сошел с капонира, чтобы услышать объяснение ведомого, сидел, не шевелясь, словно окаменев. Но вот его мозг обожгли слова Афанасия Кучеренко:

— Бозор передал, что у него мотор забарахлил. И, действительно, вижу — за самолетом потянулся черный дым. А тут четверка «мессов» над целью перехватила нас. Вели бой. Выпрыгнул Бозор с парашютом.

В голове Хмары молнией заметались мысли:

«Долил? Не долил? Долил? Не долил?»

Он встал, развел в стороны большие руки и, тяжело переставляя ноги, пошел к товарищам. Вид его был страшен.

— Судите, судите меня! — хрипел Хмара, дико вращая белками глаз. — Масло... Масло не долил в мотор. Проверил, а долить забыл... Погубил Бозора, погубил... В трибунал меня, к расстрелу...

— Не наговаривай на себя напраслину, — вмешался моторист. — Ты забыл, что приказал мне дозаправить?

Вздох облегчения прокатился среди товарищей. Через два дня Виктор Хмара уехал на передовую.

4

Позднее обычного возвращалась Таня в этот вечер домой. Комсомольско-молодежная бригада уже несколько дней работала сверхурочно, выполняя важный заказ для фронта. Лебедеву из-за Лены отпускали домой раньше других. Но сегодня она отказалась от этой привилегии: ей было страшно оставаться наедине со своим горем.

На горизонте вяло поиграли бледные отблески полярного сияния и исчезли.

«Даже не разыгралось как следует, а уже потухло, — с грустью проводила Таня слабые блики на небе. — Вот так и счастье мое: не успело расцвести, а уже осыпалось; мелькнуло, как сияние, и нет его», — еле сдерживая рыдания; терзалась Таня.

О Блажко Таня вспоминала с отвращением. На работе она как будто забыла о вчерашнем, но, оставшись одна, вновь почувствовала, что спазмы сжимают горло, что все в ней кипит и негодует. Обидно было, что подлец оказался в числе друзей Бозора. То, что Блажко ночевал у нее — факт. А больше для подозрения ничего и не нужно. А эта исчезнувшая фотокарточка? Не провалилась же она сквозь землю. Ясно, что ее стащил Блажко и теперь хвастает перед товарищами своей очередной «победой». А ведь она почти поверила в болтовню о Бозоре!

По дороге Таня зашла к бабушке за дочкой и теперь, раздевая ее, нежно говорила:

— Ну и пусть думают о нас, что хотят. Правда, Леночка? А мы про себя знаем. Ну и пусть. Никого нам не надо, одним лучше и спокойнее.

Таня, целует личико девочки, а сама все говорит и говорит, утешая себя, успокаивая расходившееся сердце.

Уложив Леночку спать, Таня села писать письмо Бозору. Она хотела подробно рассказать о визите Блажко, но раздумала.

«Зачем все это, испорчу их взаимоотношения, а ведь им вместе воевать», — решила она. И написала только небольшую записку. А сердце было готово разорваться на части, и слезы неудержимо катились по щекам.

5

Дорого бы дал сейчас Блажко, чтобы время вернулось к тому мгновению, когда он переступил порог Таниной комнаты. Тогда все бы пошло по-другому. А теперь, теперь...

«Что я наделал, что наделал, скотина безмозглая?!» — проклинал себя Блажко, вспоминая о случившемся.

Он несколько раз пытался написать письмо Тане, но не хватало духу. В эти дни его как будто подменили: ходил хмурый, с товарищами не разговаривал, замкнулся.

— Что случилось, товарищ Блажко? — спросил его однажды Комлев.

Хотя Блажко ждал подобного вопроса, сердце его екнуло. Однако он нарочито вытянулся в струнку и, глуповато улыбаясь, отчеканил:

— Ничего не произошло, товарищ капитан.

— Не притворяйся, серьезно спрашиваю.

Был вечер. Замполит и летчик шли по дорожке, ведущей из столовой в землянку летного состава. Блажко осмотрелся.

— Все, все расскажу, только чтобы нас никто не слышал, — полушепотом проговорил Блажко.

— Идем ко мне в землянку, командира долго не будет, — предложил Комлев.

В землянке Комлев показал летчику на диван, а сам сел на стул. Блажко кивком головы забросил назад волосы, плюхнулся на диван так, что застонали пружины.

— Давно на таком диване не сидел, — осклабившись, сказал развязно.

— Вы уклоняетесь от темы.

Все с тем же независимым видом Блажко начал рассказывать о событиях последних дней. И по мере рассказа лицо его бледнело, на нем появилось выражение раскаяния.

— Все? — спросил Комлев.

— Все.

— Так мог поступить только подлец.

— Так ведь я шутил...

— С любовью и фронтовой дружбой не шутят. Сегодня же пиши письмо Лебедевой, а теперь иди, пусть комсомольцы обсудят твой поступок.

— Товарищ капитан! — взмолился Блажко. — Какое угодно взыскание давайте, только не выносите на комсомольское собрание. Опозорите меня перед ребятами!

— Вы сами себя опозорили, сами и отвечайте за подлость.

6

Разметав ручонки, сладко спит Лена. На улице в дикой пляске кружится буря, швыряет в стекла комья снега. У кроватки сидит Таня, крупные слезы катятся из глаз. Да она и не пытается их удержать. На ее коленях лежат письма от Комлева и Блажко.

— Боря, Бозор! — шепчет Таня. — Как все глупо и нелепо произошло. Где же ты теперь, мой милый?

Безрадостным было детство Тани, рано оставшейся без родителей. Дальние родственники увезли ее из глухой деревушки в большой город и определили нянькой в семью артистов. Хозяева обещали устроить Таню учиться, но шли годы, а они и не думали выполнять обещание. Таня делала все по хозяйству, водилась с капризным ребенком. Однажды она получила письмо от подруги детства. Маруся писала, что строит новый город в Заполярье. Таня собрала свои пожитки и направилась к выходу. Хозяйка пыталась остановить ее, вновь стала обещать устроить учиться, но девушка, презрительно бросив: «Давно слышу эту песню!», — вышла на улицу.

За три года ей полюбился сказочный северный край. Здесь она встретила много хороших и верных друзей, среди которых первое место занял Илья Фомич Орехов. Он был для Тани другом, умелым наставником и отцом. Таня же заняла в сердце Ильи Фомича место Вали, единственной его дочери, трагически погибшей в тундре во время пурги.

Таня долго думала в этот вечер и решила...

7

Пилот Кучеренко не ждал писем с родины. Правда, еще летом 1942 года он сделал попытку связаться со своей семьей через линию фронта. Тогда группа летчиков перебрасывалась на юг в расположение штаба партизанского движения. Кучеренко упросил друга захватить с собой письмо матери и сестренке.

— Ладно уж, хоть и не положено это делать, но случится бывать в тех краях — попытаюсь организовать оказию, — сказал друг. — Только адрес не пиши, мало ли что может быть. Запомню.

С тех пор прошло много времени, надежды на ответ потерялись. Вот почему таким неожиданным было письмо не только для Кучеренко, но и для всех его друзей.

— Давай, передам, — выхватывая из рук почтальона помятый треугольник, замполит выскочил на улицу. За ним гурьбой повалила вся эскадрилья.

У капониров — шум и гам. Все ищут Кучеренко. Впереди, выкидывая вперед длинные ноги, бежит Блажко.

— Афоня, тебе письмо, понимаешь — письмо! — радостно кричит он.

— Брось, не шути, Сеня.

— А он и не шутит, — ответил за Блажко Комлев и передал письмо.

— От мамы! — обрадовался Кучеренко.

Конверт помят, надпись потерта. По-видимому, прежде чем попасть на почту, оно долго таскалось в карманах, переходило из рук в руки. На треугольнике штамп московского почтамта.

— До Москвы с попутчиками шло, — высказал предположение Афанасий и, волнуясь, развернул треугольник. Исчезла его улыбка, все больше и больше хмурились брови, мрачнело лицо.

— От паразиты! От зверье несчастное! — с дрожью в голосе прошептал он. На глаза навернулись слезы.

— Что пишут? — нарушив тишину, спросил замполит. Афанасий вместо ответа передал письмо. Комлев начал читать вслух:

«...Рано утром ворвались в нашу хату фашисты. Твоя сестрица Ганна спала еще в своей светелочке и видела сладкие сны. Схватили ее злые враги, поволокли на улицу. Я кинулась ей на выручку, да где там: скрутили мои руки, точно железом. Разрывалось мое сердце на части, а помочь своей голубке я не могла, только лила слезы да стонала. Увезли нашу Ганну в неметчину и что с ней сделалось, я не ведаю. Многих дивчин увезли. Стон стоял над селом, как сама родная мать-земля рыдала, а слез-то пролито — реки полноводные. Где же ты, мой сынку? Найдет ли тебя это письмо? Вернешься ли ты до дому? А хаты теперь у нас нема. Спалили ее. Живу у добрых людей, а питаюсь, чем бог подаст».

Две крупные материнские слезы, упавшие на лист, расплылись в большие пятна.

— Придем, мама, скоро придем, — сквозь стиснутые зубы клялись друзья. — Вернем тебе Ганну, построим хату краше прежней, а врагам пощады не будет!

С командного пункта полка пришел Ветров.

— У вас что, митинг? — спросил он.

— Да, — коротко ответил Комлев.

— У меня срочное задание на разведку.

— Я пойду, — решительно заявил Кучеренко.

— И я! — сделал шаг вперед Блажко.

После комсомольского собрания Блажко не мог смотреть товарищам в глаза, а свою вину перед Мирзоевым пытался искупить в жестоких боях. Однако друзья и командование относились к нему недоверчиво, и это его угнетало.

8

Кучеренко и Блажко вылетели на разведку рокадной дороги{10}, по которой враг, что-то замышляя, перебрасывал войска с одного фланга этого участка фронта на другой. Сквозь завесу зенитного огня над линией фронта проскочили на большой скорости.

— Слева «костыли», атакуем! — передал по радио ведущий.

Девять одномоторных бомбардировщиков «Юнкерс-87» плотным строем, словно на параде, шли к линии фронта.

С боевого разворота Кучеренко атаковал ведущего. Взрыв и к земле камнем полетел мотор, долго качался в воздухе кусок плоскости, потом и он опустился на сопку.

— От тоби, бисова душа! От тоби, гад! — с ненавистью шептал летчик, бросая машину в новую атаку.

Впереди Кучеренко пикирует машина Блажко. Ее пронизывают огненные трассы. Но Блажко упорно сближается с «лапотником» (еще и так называли наши летчики этот тип вражеских машин). Пуля немецкого стрелка ударила в бронестекло и отпечатала на нем темное пятно с расходящимися от центра трещинами. Блажко крепче сжимает ручку управления. Дистанция — пятьдесят метров. В прицеле искаженное страхом лицо фашиста. Летчик нажал на спуск. Самолет изрыгнул сноп огня. Юнкерс вошел в крутую спираль, а потом, закрутившись в штопоре, врезался в сопку.

Строй бомбардировщиков нарушился. От самолетов отделились сигары-бомбы и рухнули в скалы. С крутым пикированием фашисты стали отрываться от преследования истребителей. Однако те и не думали преследовать: у них было свое задание.

Кучеренко вышел на курс к цели, когда услышал по радио голос Блажко:

— У меня мотор барахлит.

— Пошли домой.

— А задание?

— Что у тебя там?

— Трясет на больших оборотах.

— Тогда занимай мое место, я тебя буду прикрывать. Извиваясь у подножия сопок, вдоль линии фронта идет шоссейная дорога. Разведчики внимательно просмотрели заданный участок. Дорога пустынна. Они уже повернули домой, как вдруг Блажко спросил:

— Видишь?

— Ничего не вижу.

— У дороги примят снег.

Теперь и Кучеренко увидел лыжные следы, уходившие в лощину. Там они и обрывались.

— Вот хитрюги! Врут, не уйдут! — ликующе прокричал Кучеренко.

Он передал на КП координаты обнаруженного противника и, выполнив переворот, ввел самолет в пикирование. Из пушки и пулеметов ударил по пестрой сети и распорол ее. Теперь летчики отчетливо увидели, как мечутся под маскировочной сетью фашисты. Еще, еще один заход. С каждой новой атакой сильнее азарт боя. Вот летчик еще раз нажимает на гашетки, но оружие молчит. «Пересолил, — спохватился Кучеренко. — А вдруг нагрянут «мессеры»? У Семена мотор барахлит, а у меня ни единого снаряда. Плохие мы вояки». Однако своего опасения товарищу не передал.

— Теперь пошли до дома, «горбатые» добьют.

На пути к своему аэродрому летчики встретили группу «илов».

— Сейчас фрицы попляшут, это уж как пить дать, — услышал Кучеренко очередную остроту Семена.

Дальше
Место для рекламы