Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава V

1

На заседание дивизионной партийной комиссии Комлев шел в душевном смятении. Позади остался короткий, но тревожный боевой день. Три боевых вылета: лидирование, а затем прикрытие штурмовиков, разведка аэродрома, про который летчики сложили частушку:

Луостари где-то рядом,
Там зенитка бьет снарядом!

Не вернулся с задания лейтенант Блажко. Вместе с Бугровым он отбивал атаки «мессеров», наседавших на наш поврежденный штурмовик, одного — срезал, но и сам посадил машину за линией фронта. Его судьба волновала всех.

А тут еще из политотдела сообщили, что председатель ДПК выехал в политуправление фронта, а заседание поручил вести Комлеву, своему заместителю.

Когда планировали вопрос о стиле работы и отношении к подчиненным инженера полка коммуниста Галькина, Комлев был уверен, что состоится деловой, спокойный разговор, который несомненно принесет пользу. Эта уверенность основывалась на знании характера Галькина, почитавшего и побаивавшегося председателя ДПК. Теперь дело осложнилось. Комлев понимал, что ему не заменить опытного, всегда уравновешенного председателя.

При приеме в партию особых дебатов не было. Правда, член ДПК от парторганизации эскадрильи ночных бомбардировщиков предложил воздержаться от приема Егора Бугрова, так как коммунистам-де не ясно, как вел себя его отец в плену. Но ему возразили все, и решение собрания о приеме в ряды ВКЛ(б) летчика Бугрова было утверждено единогласно.

А вот разговора, с Галькиным не получилось. Произошло то, чего и опасался Комлев. Галькин ершился, репликами и выкриками мешал товарищам выступать, обвинял всех в том, что под него «подкапываются», сводят личные счеты, подрывают авторитет. В общем, делал все, чтобы сорвать обсуждение.

Когда ДПК приняла постановление, осуждавшее неправильное отношение коммуниста Галькина к подчиненным, беспочвенные обвинения им в симуляции и трусости летчиков и техников, честно выполняющих служебный долг, отмечавшее факты грубости, карьеризма, боязни ответственности, Галькин встал и демонстративно вышел.

Всем стало ясно, что Галькин ничего не понял, точнее — не хотел понимать.

2

Пока шло заседание ДПК, дешифровали снимок аэродрома, и командир соединения за отличное выполнение задания объявил Комлеву благодарность.

Однако этим волнения дня не закончились.

Обычно почтальон эскадрильи приносил письма и газеты с командного пункта полка. В этот день он привез почту на автомобиле поздно вечером с полевой почтовой станции.

Быстро разошлись по рукам письма. Теперь уже не было в диковинку, что треугольные конверты с незамысловатыми рисунками, надписями «Лети с приветом, вернись с ответом» приходили в эскадрилью с Южного и Северного Урала, из Зауралья и с берегов Оби. Мало кто знал, что это работа замполита Комлева и парторга Голубева.

Техник-лейтенант Иван Дмитриевич Голубев прибыл в полк из госпиталя уже обстрелянным и закаленным командиром. Как-то он подошел к военкому эскадрильи с веселой улыбкой и радостно пробасил:

— Никита Кузьмич! Прочитайте-ка письмо от жены. Очень интересное.

— «Ванюша, родной, — начал читать Комлев. — Сегодня с Верой Комлевой, моей подругой, сделали интересное открытие. Прибежала она прямо из школы ко мне в райком. Наконец-то, говорит, получила письмо от Никиты, прибыл на новое место службы. Замысловато пишет, но я догадываюсь, что где-то далеко на севере. А я ей показываю твое письмо. Взглянули на конверты и — батюшки! Адрес один и тот же. Значит, вы в одной части служите и не знаете, что ваши жены подруги».

— Вот это здорово! — воскликнул Комлев. Фронтовики крепко стиснули друг другу руки.

В эскадрилье большинство воинов было из западных областей, их родные и знакомые находились в оккупации. Однако, когда почтальон раздавал письма, то все обступали его тесной стеной и с надеждой ждали: «А вдруг и мне письмо!» И вот Комлев и Голубев решили обратиться к родным и знакомым, которых у них было много на востоке. А в ответ пошел поток писем. Как-то сразу веселее стало людям.

После раздачи писем, в клуб-столовую внесли несколько больших ящиков с обратным адресом: «Белоярский РК ВЛКСМ».

Чего только в этих ящиках не было! Печенье домашнее и фабричное, бублики, крендели. Теплые носки и варежки, шарфы и носовые платки, подворотнички и даже пара валенок ручной работы. В каждом пакете записки: «Кушай на здоровье», «Носи эти пимы да хлеще бей фашистов!», «Вспоминай Аню», «Бей гадов крепче, а мы позаботимся, чтобы тебе было легче!».

— А вот этот подарок командование дивизии поручило передать лично капитану Комлеву. Он прислан с завода и приготовлен по заказу его матери Матрены Савельевны Комлевой, — сообщил Дедов.

Товарищи помогли Комлеву вскрыть ящик. Там в новенькой кобуре лежал вороненый пистолет «ТТ».

Под дружные аплодисменты Комлев погладил холодный металл и, передав старый наган адъютанту эскадрильи, подвесил на ремень подарок матери.

Затем почтальон вручил Никите письма от матери и жены.

У Матрены Савельевны почерк был «ликбезовский»: буквы крупные, одни слишком растянуты, другие сжаты, а «е» и «в» можно различить только по наклону.

«Ты уж, Никитушка, на меня не серчай, — по просьбе Дедова начал читать вслух Комлев. — Все свои сбережения я отдала на танк, который купили наши колхозники Ванюше. Но и тебя обидеть грешно, и я решила на последние купить наган. Хоть и в воздухе дерешься, но я слышала, что без него не летают».

Комлев передохнул, проглотил подкатившийся к горлу комок.

«В деревне у нас остались одни бабы, старики да недоростки. Намедни опять партию новобранцев увезли. Андрей Жуков, наш заведующий фермой, уехал вместе с сыном Гришкой. Григория ты должен помнить. Правда, он тогда еще маленький был, когда ты первый раз на побывку приезжал. На место Андрея меня поставили. На собрании решили. Живем Мы, люди не завидуют. От работы руки болят, в суставах ломота стоит, едим картофельные калачи, картофельные булки, суп из картошки и каша тоже из нее. Ну да ничего, Никитушка, ты не расстраивайся. Не одни мы так живем. А есть и хуже. Мы все переживем, только бы знать, что все это не зря».

— Товарищи! Вы прослушали сейчас голос тыла, — заговорил Дедов, когда Комлев кончил читать. — Наши отцы, матери, жены ничего не жалеют для нас, фронтовиков. Но они справедливо и сурово спрашивают: почему немцев до Волги допустили? Народ доверил нам свою судьбу. Красная Армия — детище трудового народа — оправдает его доверие. Только что звонил начальник политотдела, сообщил радостную весть: сегодня полностью завершено уничтожение окруженной группировки немцев под Сталинградом. Это первый ответ на вопрос наших матерей и жен!

Дружное «ура!» грянуло в землянке. Люди бросились друг другу в объятья, целовались, жали руки.

Когда волнение улеглось, подполковник Дедов, нахмурив брови, закончил:

— Немцы срочно перебрасывают под Сталинград резервы с других фронтов. «Убей фашистского гада на севере — он не появится на юге» — таков сейчас наш боевой девиз.

И новое «ура!» громыхнуло в ответ.

А потом начался непринужденный разговор.

Скоро ли будет открыт второй фронт? И вообще, думают ли союзники его открывать? О партизанах, о льготах семьям фронтовиков и еще множество различных вопросов было задано в тот вечер заместителю командира полка по политчасти подполковнику Дедову. Беседа затянулась до отбоя.

Только вернувшись в землянку, Комлев распечатал письмо от жены. В конверте — фотография. На коленях матери — Гена и Наташа. Сын смотрит из-под нахмуренных бровей, дочка ручонкой ухватилась за пуговицу на кофточке матери, чему-то улыбается.

Большая часть письма посвящена проделкам ребятишек: Гена залез под кровать и поколотил все яйца в корзине, Наташа начинает ходить и впервые сказала «мама». Только вскользь: — о нелегкой жизни солдатки.

«Каждый день хожу со своим классом на ферму. Вначале, с непривычки, руки и поясница болели, а теперь начинаю привыкать. Главное, ты бы посмотрел, с каким желанием работают ребятишки. Они ведь у меня большие, все-все понимают. Поработают, поработают, а в перерыв играют в войну. Никто не хочет быть фашистом. Сегодня всем учителям за работу в колхозе выдали по килограмму проса. Целое богатство привалило! А Клава Голубева молодец! Взбудоражила весь район. Во все части, где наши земляки служат, отправили посылки».

И в конце письма неизменное: «Ждем быстрее домой, все очень соскучились».

«Ждут, быстрее ждут домой, соскучились, дорогие», — тяжело вздохнув, Комлев опустился на койку. Вспомнился июль 1941 года, Казанский вокзал в Москве. В теплушке стояла Вера с сынишкой на руках. В черных, как смородина, глазах, не было слез, но не было и того радостного блеска, каким они всегда светились для него. Глаза выражали тоску, отчаянье и надежду. Тем, у кого горе выходит слезами — легче. Но Вера ни в радости, ни в горе не плакала. Комлев смотрел на нее внимательно, казалось, хотел запомнить навсегда выпуклый лоб, тонкие брови вразлет, чуть вздернутый нос с синей жилкой на переносице, припухшие губы, всю ее небольшую девичью фигуру, ничуть не изменившуюся после рождения сына.

Очнувшись от воспоминаний, Комлев завернул фотографию в листок бумаги и, положив в карман гимнастерки, раскрыл книгу.

— Ты что, политичный, не спишь? — спросил начавший укладываться Ветров. — Завтра серьезная работа.

— Работа каждый день. Скоро лекция, а я еще не брался за подготовку. Спи, я тебе не помешаю, — ответил Комлев.

Дальше
Место для рекламы