Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Глава II

1

Боевой день утихал. Уже после захода солнца произвели последнюю посадку летчики эскадрильи Ветрова. Но штурмана Антонова с ними не было.

Все плотнее становятся сумерки. Тянутся томительные минуты ожидания. Наступила ночь. Дежурство окончено. Но все надеются, что Антонов вернется домой. Пусть пешком, но вернется. Однако из штаба Северного морского флота сообщили, что экипаж одного корабля видел, как недалеко от берега моря упал в сопки какой-то самолет, предположительно «Харрикейн».

Из дружной семьи летчиков вырван еще один товарищ. Опечаленные шли они на разбор боевого дня.

...Командный пункт, упрятанный в скалу, надежно защищен от авиационных бомб. На длинном столе под грубошерстным сукном макеты самолетов различных конструкций, в одном поршне — цветные острозачиненные карандаши, другой используется как пепельница. К стене прикреплена классная доска, напротив висит карта театра военных действий.

Вот и все убранство комнаты, которую летчики и любили и немножечко побаивались, называя в шутку «стружкоснималкой». Здесь, на разборе воздушных боев, их отчитывали за промахи. Кое-кто, входя сюда, почесывал затылок, чувствуя, что придется побыть в «вертикальном положении» и не только перед командиром полка, но и перед товарищами.

В ожидании командования одни пилоты громко о чем-то спорят, другие перешептываются, третьи толпятся у карты. А старшина Егор Бугров, раскрыв объемистую тетрадь, вычерчивает схему воздушного боя. Он увлечен делом и не чувствует, что толстая губа его отвисла, что он шмыгает носом, как школьник при решении трудной задачи; рыжие волосы развалились навильником соломы, прикрыв серые глаза под кустистыми белесыми бровями.

Комлев подсел к пилоту.

— Со временем из твоих записей замечательная книга получится.

— Книгу не обещаю, а вот когда буду учиться в академии, эта тетрадь, думаю, пригодится, — глухим басом ответил Бугров. — Вы мне рекомендацию дадите?

— Что, решил-таки?

— И решил, и вот, — летчик протянул военкому письмо.

Отец Егора Бугрова писал, что ему с группой товарищей удалось бежать из фашистского плена и перейти линию фронта. Теперь он снова в действующей армии, уничтожает врагов.

Читая, Комлев вспоминал рассказы Егора об отце. Как только началась война, тракторист МТС Клим Бугров был мобилизован и отправлен на фронт. В летное училище Егору пришло только одно письмо, а затем связь прервалась. Через некоторое время до Егора дошел слух, что его отец, якобы, находится в плену. Это обстоятельство угнетало летчика, и он воздерживался подавать заявление в партию. И вот теперь груз снят с сердца, а сбитый им в последнем бою первый вражеский самолет окончательно укрепил давнее желание — сражаться за свободу Родины коммунистом.

Возвратив письмо, Комлев крепко пожал руку пилота.

— Поздравляю тебя, Егор, от души поздравляю.

— С чем, товарищ старший политрук?

— Со многим... С первой личной победой, с получением письма, с тем, наконец, что у тебя такой замечательный отец. Я ж тебе давно говорил, ясное море, что настоящий советский человек в любых условиях останется верным патриотом.

— Я верил в папу, верил в то, что, он никогда не подведет маму, меня и своих друзей. В прошлом моряк, он часто говорил о том, что человек подобен кораблю. Чтобы корабль не сбавил хода, не потерял устойчивости, его подводную часть очищают от ракушек, водорослей и прочих наростов. Так и человек. Если хочет преодолеть все штормы, которые встретятся на пути, не потерять достоинства, он должен повседневно очищать свою душу от самолюбия, зависти, трусости, своекорыстия и других пороков.

Придвинувшись к столу, Комлев тут же написал Егору Бугрову рекомендацию для вступления кандидатом в члены ВКП (б).

— Спасибо, — застенчиво поблагодарил пилот.

— Завтра комсомольское собрание, там решат, рекомендовать ли тебя.

2

Открылась дверь. Все мигом вскочили.

К столу, припечатывая шаг, прошел командир полка майор Локтев. С каждым взмахом руки под гимнастеркой движутся угловатые костлявые лопатки. Следом, пригнувшись, чтобы не задеть головой за притолоку, по-слоновьи протопал военком полка Дедов.

Локтев резким движением расправил складки на гимнастерке. Звякнули боевые ордена и медали. Маленькими, глубоко сидящими глазами внимательно посмотрел на летчиков. «Вот и Якова Антонова стул опустел», — с болью в сердце подумал командир. Он устал. За короткий день сам трижды поднимался в воздух, выиграл два сражения. Но разве эти вылеты его вымотали? Нет! Воздух — его стихия, бой — призвание. Там, в небесах, он чувствует себя как рыба в воде. Гораздо труднее руководить боем с земли. Переживания за товарищей, когда они в опасности, а помочь, кроме подсказа, ничем не можешь, высасывают и нервы, и силы.

Узкий череп Локтева, обтянутый голой кожей, словно бы еще больше сузился, щеки ввалились.

— Предлагаю память нашего дорогого друга Якова Антонова почтить минутным молчанием, — усталым, с хрипотцой, голосом проговорил Локтев.

Все замерли, склонив головы, как над могилой. — Садитесь, товарищи.

Вначале об итогах дня доложили командиры эскадрилий.

— Давайте разберемся, почему погиб Антонов, — снова заговорил Локтев. — Он запоздал с запуском мотора. Когда начал выруливать, эскадрилья уже была в воздухе. Я запретил взлет, но он не выполнил приказа. Возможно, что и не слышал. И вот взлетел и болтался один. А один, пусть у него будет хоть семь пядей во лбу, никогда погоды не сделает. Только группа может вести бой успешно, пусть даже самая маленькая группа — пара. Горький опыт учит: не отрывайся! Оторвешься — пиши пропало, живая мишень для противника. Вот такой мишенью и стал Яков. И все из-за того, что он думал в момент вылета не о противнике, а о том, что скажут о нем товарищи, командиры. А не посчитают ли его трусом? Сделайте выводы из его гибели. Хотите жить, хотите бить врага, держитесь зубами друг за друга!

— А вот и второй случай, — после короткой паузы продолжал Локтев. — Старший сержант Кучеренко «отличился». Расскажите, старший сержант, как получилось, что вы оторвались от ведущего и дрались один?

Афанасий Кучеренко подошел к столу, взял в руки макеты самолетов.

— Встаньте здесь, чтобы вас все видели, — сказал Дедов, указывая рукой.

Кучеренко недовольно хмыкнул, но покорно вышел из-за стола. За низкий рост в полку его называли Карапетом. Рассказывали, что при поступлении в авиационную школу он обвел вокруг пальца медицинскую комиссию, подослав к измерителю роста своего дружка. На голову Кучеренко словно бы кто накинул черную каракулевую мерлушку. Не одну расческу сломал он в чащобе своих волос.

— Значит, пара «мессершмиттов» пронеслась между вами и Бугровым? И вы шарахнулись в сторону? Так? — переспросил командир полка.

Пилот кивнул головой.

— Так это излюбленный их прием: отколоть от строя и уничтожить одиночный самолет.

— А что я мог сделать? — попытался возразить Кучеренко. — На фрицев, что ли, лезть?

— К ведущему. И не бойся, бандюги тоже глаза имеют, а на таран не пойдут. Бросай машину на бандюг — отвернут. А ты тут его в пузо и резани. Ну, а сколько патронов израсходовали?

— Все.

— Все?! — удивился Локтев. — За четыре очереди весь боекомплект? Молодец! Вот молодец! Увидел фрица за версту — палит в божий свет, как в копейку. А когда действительно надо стрелять — у него кругом пусто.

Локтев взял из рук Кучеренко макеты самолетов.

— Прицельная очередь дается короткая: пять-десять патронов, не больше. А когда взял бандюгу в прицел, — он приблизил макеты друг к другу, — тогда на дистанции сто-сто пятьдесят метров бей наверняка. А с пятидесяти метров удар будет без промаха. И эрэсы{6} выпустили?

— Да.

— По истребителям?

— Да.

Локтев укоризненно посмотрел на, летчика и покачал головой.

— Какой... — командир, по-видимому, хотел сказать еще что-то, но сдержался. — Кто же эрэсами стреляет по истребителям? Ведь они предназначены для бомбардировщиков и наземных целей. Вопросы, предложения есть?

— Трудно на «харитошах» тягаться с «мессерами», — сказал кто-то.

— Трудно, знаю. Но какие есть машины, на тех и воевать придется. А вообще-то надо понять, что воюют не самолеты, а летчики. Надо знать тактику врага и смекалку проявлять.

— Снять надо эрэсы, — предложил Комлев. — Машина много теряет в маневренности и скорости. Для воздушного боя достаточно огня пулеметов, а получим задание на штурмовку — подвесить их недолго.

— На это нужен приказ высшего командования. Посмотрим — решим, — ответил Локтев.

Опираясь жилистыми волосатыми руками на стол, поднялся военком полка батальонный комиссар Дедов, волжанин. На его груди — ордена Ленина и Красного Знамени. Второй — за уничтожение банды басмачей в двадцатых годах. Дедов — богатырского телосложения, черты лица у него крупные, над верхней губой навис нос, про который в народе говорят: «эка носина — в соборное гасило!»

— Командир полка указал на ошибки, допущенные летчиками, — начал говорить он (с ударением на «о»). — Но вообще-то сегодня дрались вы здорово. Генерал объявляет всем летчикам благодарность. Генерал просил особо отметить действия Егора Бугрова и поздравить его с первой личной победой. Это первое, что я хотел вам сказать. Второе. Получен приказ Народного Комиссара Обороны «Об установлении полного единоначалия и упразднении института военных комиссаров в Красной Армии».

При этих словах в сердце Комлева кольнуло. Мелькнула мысль, вызванная не то чувством самолюбия, не то скорбинки: «Вот и откомиссарствовался!». Мелькнула и тут же заглохла. А Дедов, теперь уже заместитель командира полка по политической части, продолжал:

— Без военных комиссаров, говорил Владимир Ильич Ленин, мы не имели бы Красной Армии. Тогда, в годы гражданской войны, комиссары нам были нужны, как хлеб насущный. Много было командиров, которые не верили в прочность Советской власти, много было и враждебных ей. Да и те командиры, которые вышли из народа, тоже нуждались в поддержке комиссаров, в их совете. Вспомните Чапаева и Фурманова. Теперь положение резко изменилось. Преданность командиров своей Родине неоспорима. Они это доказали на деле. Политически они выросли и могут решать самостоятельно все вопросы, касающиеся боеспособности части. А наши комиссары повысили свои военные знания, приобрели богатый опыт современной войны. Как и командиры, они вполне могут командовать частями и подразделениями. Но отмена института военных комиссаров отнюдь не означает, что теперь замполиты могут меньше заниматься политической работой, вопросами быта бойцов. Я думаю, что все командиры и политработники правильно поймут Указ Президиума Верховного Совета СССР и приказ Наркома.

После замполита вновь взял слово командир полка.

— Командиры эскадрилий, запишите задание на завтра, — сказал он. Сегодня Локтев уже не добавил «и комиссары». Это с непривычки немного ущемило Комлева, однако он, как и прежде, начал записывать задание. А Локтев все тем же отрывистым, глухим голосом говорил:

— Первая эскадрилья с рассветом посылает пару на разведку аэродрома Луостари.

Командир полка подошел к карте, на которой была нанесена наземная обстановка, отмечены аэродромы противника, и подробно рассказал об условиях полета, указал высоту, маршрут, направление захода на цель, скорость. В заключение предупредил:

— Ни в коем случае не вступать в бой. Задание всем ясно?

— Ясно, — ответили хором летчики.

— Разрешите? — спросил Комлев и встал. — Может быть летчики сами решат, как им выполнять задание?

— Не отсебятничайте! Условия полета даются штабом дивизии, — ответил за командира Дедов. — Еще что у вас?

— Знаю, товарищ военком, — продолжал Комлев, — что задания на разведку даются штабом дивизии, но выполняют эти задания летчики. А их, летчиков, пеленают, как пеленали раньше детей грудных. Вначале вытянут вдоль боков руки, затем завернут в пеленку из холстины, а поверх еще широким кушаком перетянут и в ногах завяжут крепким узлом. Лежи и не каркай, теперь, мол, не развернешься.

Больше года воюем, а приказы на разведку, как близнецы, походят один на другой: высота, маршрут, время появления над целью. Я не знаю, откуда пошел такой порядок. Это сковывает инициативу летчиков и ведет к печальным последствиям. Немцы изучили наши полеты, как пять пальцев, и встречают нас в воздухе. А я так считаю. Дело штаба дать приказ, что разведать и какие сведения о противнике доставить командованию. В исключительных случаях, если крайне необходимо, ограничить летчика временем. Все остальное должны решать непосредственно исполнители приказа. И об этом мнении эскадрильи прошу вас, товарищ майор, доложить командованию дивизии.

— Замполит первой дело говорит. Идите отдыхать, — завершил разбор боевого дня Локтев.

— Ну, как самочувствие, политичный? — спросил Ветров Комлева по пути к штаб-квартире (так шутя называлась землянка командира и комиссара эскадрильи). Ветров любил подражать первенцевскому Кочубею и своего комиссара называл «политичный ты мой». И даже впервые испытал в бою своего «политичного» по-кочубеевски. В первом совместном вылете он специально закладывал головокружительные виражи, выполнял боевые развороты и другие фигуры высшего пилотажа, но комиссар словно бы привязался к ведущему. В полете Ветров только одобрительно поводил густой бровью да удовлетворенно покачивал головой.

— Настроение? А что? Как всегда.

— Ты только не думай, что с этого дня я твой командир, а ты у меня подчиненный. Мы с тобой как были равными, так и останемся равными по службе, друзьми по боевой работе. И никаких гвоздей.

— А я иначе и не думал.

— Вот и преотлично, все, что ты скажешь, для меня закон, всегда поддержу.

— И я тоже. Указ правильный. Хорошо сказано, что для комиссаров создалось ложное положение. Это и я чувствовал, и ты тоже. Да и каждую мелочь тебе надо было согласовывать со мной. Хотя ты и так знал, что я не буду против. Одна формальность. А Локтев? Смотри, как он изменился. Не узнать. Сравни-ка сегодняшний разбор с теми, что были когда-то.

3

Майор Локтев вступил в командование полком в марте 1942 года. Полк формировался из молодых летчиков и техников, только что окончивших училища. Предстояло в кратчайший срок подготовить часть к боям.

Отличный истребитель, но человек по натуре горячий и вспыльчивый, на первых порах Локтев допускал грубые ошибки в обращении с подчиненными, которые вызывали отчужденность между командиром и коллективом. Как трещина разделяет льдину, так командир отдалялся от своего полка. На счастье на пути Локтева оказался военком Дедов...

Как-то после ужина Локтев зашел в землянку. Дедов писал. Локтев молча порылся в своих бумагах, взял нужную и направился к выходу.

— Куда, Григорий Павлович? — остановил его военком.

— А что?

— Садись, мне поговорить надо с тобой.

— О чем? — пожал плечами Локтев.

— Садись, узнаешь. Григорий Павлович, так долго не протянешь. Самое трудное впереди, а ты уже сейчас, как тень. На себя не походишь, одни глаза да нос торчит.

— К чему это вы разговор завели? Короче, мне некогда, — нехотя садясь на табуретку, бросил Локтев.

— Ты командир полка и у тебя на все должно хватать времени, в том числе и на разговор со мной.

— Что это, исповедование?

— Душевная и дружеская беседа старшего товарища.

— Пока мы на одних правах, и я не считаю себя, младшим по отношению к вам, — переходя на официальный тон, повысил голос Локтев.

— Дело-то не в чинах, дорогой Григорий Павлович, — сказал военком, — а...

— А, понимаю. Как представитель партии и Советской власти, — с иронией продолжал Локтев.

— Да, как представитель партии, я с вами и хочу поговорить, — словно не замечая иронии, тоже официально ответил Дедов. — Это, во-первых. Вы мне в сыновья годитесь, и у меня больше житейского опыта и больше опыта руководства коллективом. Это тоже обязывает меня говорить о вашем стиле работы. Дальше. Мы, как члены партии, обязаны указывать друг другу на недостатки. Ну, и, наконец, как товарищ по работе я должен предостеречь вас от тех последствий, к которым могут привести ваши ошибки в руководстве полком. Есть замечательная пословица: «Друга осуждай в глаза, врага — за глаза». Так вот, я хочу сказать вам в глаза, что думаю. Куда вы сейчас собрались?

— Вторая начинает полеты.

— Ну и пусть летает, там есть командир эскадрильи, комиссар, пусть они и руководят полетами.

— Напортачат, а мне отвечать.

— И мне, — Дедов пристально посмотрел командиру в глаза. — Вот в этом и есть один из твоих недостатков.

Ты не доверяешь своим помощникам, лезешь во все сам. Отбиваешь у них инициативу, снижаешь ответственность за порученное дело. Носишься, мечешься, чрезмерно расходуешь свои силы, а когда нужно будет вести полк в бой, ты выдохнешься.

— Не выдохнусь, сухое дерево всегда крепче, а толстым никогда не был, — более спокойно ответил Локтев. Но, вспомнив слова комиссара о доверии, снова вспылил: — Довер-рие, доверие! Какое тут, к чертовой матери, довер-рие, когда сроки подготовки полка уходят, а у нас все еще ни у шубы рукав! Спросят с нас: когда будет готов полк? Что ответим?

— Эх, ты, голова садовая. Одного ты не можешь понять, что своим метанием из стороны в сторону ты не ускоряешь подготовку полка, а тормозишь ее. Командир должен быть требовательным, но без истерики. Там, где надо одобрить, ты разносишь, где дать твердые толковые указания — кричишь. Иногда оскорбляешь людей. Командир, это прежде всего воспитатель, старший товарищ. Знаю, что ты простой, душевный человек, любишь своих подчиненных, но зачем напускать на себя не в меру строгость? Думаешь, от этого дело пойдет лучше? Ошибаешься.

— Вы говорите об умении руководить, — перебил Локтев. — А откуда ему быть у меня? Началась война — я был командиром звена. Бои и бои без конца. Убили командира эскадрильи, меня на его место поставили, а ничего не изменилось: полеты, бои, полеты, бои. На земле, по сути дела, я не встречался со своими подчиненными. А теперь вот полк дали.

— Вот и надо приобретать это умение. Чем быстрее, тем лучше. Теперь время другое. Поставили — руководи, но с толком.

Дедов положил свои тяжелые руки на костлявые плечи командира и тихо, но твердо закончил:

— Ты часок отдохни, а я пойду, уже моторы запускают. Да, чуть не забыл. Если сразу не уснешь, почитай. Это выдержки из книги генерала Драгомирова. Умница был. Он писал для сержантов, но полезно почитать и большим начальникам.

Комиссар ушел, а Локтев лег и задумался. На душе было муторно. Никогда не думал, что так нехорошо может получиться.

Дальше
Место для рекламы