Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Норвежским друзьям — Сигварду Ларсену, Харалъду Кнудтсену и Бъерне Беддари, удостоенным советских правительственных наград, посвящаю.

Автор

Часть первая

Глава I

1

Уже несколько дней воет ветер, стонут сосны, снежные вихри обрушиваются на сопки. Забились в ущелья звери, попрятались птицы, и только люди не имеют права укрыться от непогоды.

Свист ветра не заглушает гула моторов, лязга гусениц. Это большими катками прикатывают снег на взлетной полосе. В лучах мощных прожекторов, раздвинувших тусклый снежный полумрак, мелькают силуэты женщин, помогающих аэродромной команде расчищать аэродром.

Своим порядком идет жизнь в истребительном авиационном полку. Механики прогревают моторы, оружейники проверяют пулеметы и пушки, собираются на командный пункт летчики. В любую минуту вьюжная кутерьма может прекратиться, внезапно выглянет солнце. На аэродроме все должно быть готово к боевым вылетам.

Старший сержант Бозор Мирзоев, с трудом переставляя ноги в глубоком снегу, шагает к командному пункту. Вдруг в затылок ударил снежок, холодные струйки поползли по спине. Бозор оглянулся. Позади озорно смеются две девушки. Бозор скатал снежок, кинул его в девчат, но те пригнулись, и ком пролетел мимо.

— Истребитель, промазал! — задорно прокричали подруги, и одновременно два снежка полетели в Бозора.

Он подбежал, схватил ту, которая была в шубке, и взгляды их встретились. В ее больших светло-синих глазах играли яркие искорки. Что-то знакомое почудилось в них Мирзоеву, но в это время вторая девушка схватила его за плечи и свалила в снег.

— Не сдавайтесь, девчата! — раздались голоса женщин. — Идет подкрепление!

— Держись, Борис! — врезался в них зычный баритон Семена Блажко. — Держись, прикрою!

Мирзоева в полку чаще называли русским именем — Борис.

Образовалась куча-мала. Но, видя численное превосходство «противника», летчики вырвались из цепких рук девчат и поспешили ретироваться. Вдогонку летели снежки, смех и шутки.

2

На границе летного поля зажатая между валуном и старой сосной с отбитой вершиной притулилась приземистая землянка. Это командный пункт эскадрильи.

В помещении жара, в раскаленную печурку беспрестанно подбрасывает дрова дежурный по КП.

За столом собрался летный состав. Нет Блажко и Мирзоева. Из-за них задерживается постановка задачи. Капитан Ветров, хмуря брови, нетерпеливо оглядывает летчиков. Под его тяжелым взглядом все сидят молча, чувствуют — не миновать грозы.

Командир эскадрильи, Николай Гаврилович Ветров, человек твердого характера и крутого нрава, поблажек никому не дает. Крепкого телосложения, с гордо посаженной головой, орлиным носом, острым взглядом карих глаз, волевым голосом — он вызывает у подчиненных чувство робости.

Комиссар эскадрильи Никита Кузьмич Комлев, коренной сибиряк, прямая противоположность командиру. Он щупловат, среднего роста, лицом смахивает на монгола. Между слегка обостренными скулами посажен крупный нос. Темно-русые волосы поднялись над высоким лбом волной, а глубоко вдавшиеся залысины окаймлены кольцами.

Характер у Комлева мягкий, покладистый. Душа открыта, как говорят, нараспашку.

В землянку вошли двое. Старшина Блажко вытянулся перед командиром в струнку. Раскрасневшееся от мороза лицо — кровь с молоком, из-под шапки выбивается пышный чуб, глаза плутовато бегают по сторонам. (Глаза и чуб были гордостью Блажко и, как он сам любил выражаться, служили реактивными снарядами, без промаха поражающими девичьи сердца.) За широкой спиной друга притих Бозор Мирзоев. На его губах застыла детская улыбка.

— Почему опоздали? — спрашивает Ветров.

Блажко растерянно топчется у входа, невнятно бормочет:

— Задержались, товарищ капитан...

Ветров посуровел. Тонкие ноздри его расширились, на высоком лбу собрались морщины.

— К делу, товарищи! — он поднялся из-за стола. — Приближается полярная ночь. Враг постарается использовать каждый световой час, чтобы до ее наступления как можно больше напакостить нам. Наша задача: умело используя погоду и солнце, летно-тактические качества машин, успешно отражать налеты вражеских самолетов на Мурманск. Через час эскадрилья заступает на дежурство. Вылет по тревоге, сигнал — зеленая ракета. Моя четверка — ударная группа. Военком эскадрильи Комлев и старший сержант Мирзоев — группа прикрытия. У вас что будет, Никита Кузьмич?

— Небольшое добавление. Отразить налет — этого мало, надо врагов уничтожать, сколько бы их ни было и где бы они ни появились. Помните истину: в воздушном бою кто первым увидел, тот и победил. Следовательно, смотреть в оба. Второе — не отрываться от ведущего, не увлекаться.

— Существенно! — удовлетворенно заметил комэск. — Задача ясна? Тогда по местам.

Задвигались скамейки, скрипнул стол.

В дверях Блажко столкнулся с Мирзоевым.

— Понимаешь, Боря, нам бы за этот «бой» благодарность объявить, на худой конец в боевом листке пропечатать, а тут — смотри, чуть по выговору не отхватили.

— Не унывайте, Блажко, в боевом листке вы обязательно будете, — заметил шедший сзади Комлев.

Блажко прикусил язык и часто заморгал глазами. Через минуту на командном пункте остался только дежурный.

3

Ветер прогнал тучи за вершины гор и северное солнце осветило аэродром.

Прищурившись, Комлев оглядел летное поле от края до края. Кротовыми норами окружают его капониры, даже в подножье сопки, в южном углу аэродрома, выдолблены две ниши. Еще совсем недавно в каждом капонире и в каждой нише была жизнь. Теперь многие из них пустуют. Вскоре после гибели Федина сгорел Ефимов, выпрыгнул с подбитого самолета и утонул в Туломе Ишутин. При воспоминании о друзьях у Комлева защемило сердце.

Летчики в меховых комбинезонах и теплых собачьих унтах, с планшетами и шлемофонами в руках, вразвалку идут юкапонирам.

Семен Блажко уже у самолета.

— Ну, как, Петро, мой «харитоша» готов?

Старший сержант Петр Зайцев расправил на куртке складки и, приложив руку к шапке, отрапортовал:

— Товарищ старшина! Самолет «Хаукер Харрикейн-12» готов к боевому вылету.

Блажко небрежно расписался в формуляре. Подмигнув механикам, пропел:

Англия России
Подарила самолет,
Горбатый, неуклюжий
И ужасно тихий ход...

Как всегда, прежде чем сесть в самолет, Мирзоев бросил взгляд на сосну. Громадный кривой сук ее своими игольчатыми ветвями накрыл землянку. Эта сосна напоминала ему родную таджикскую арчу.

Надевая парашют, Мирзоев чувствовал неприятную легкую дрожь в локтях, учащенное биение сердца.

Не один бой провел он, но всякий раз перед вылетом волнуется. Однажды он рассказал об этом военкому эскадрильи, тот улыбнулся: «Летчика, который не волновался бы перед боем, в природе нет».

Мирзоев поднялся в кабину, застегнул ремни, натянул шлемофон, и волнение как рукой сняло. Осталось одно желание — быстрее взлететь.

Все дальше отходят тракторы, оставляя за собой длинную прикатанную полосу.

Летчики с беспокойством смотрят в бездонную высь бледно-голубого неба.

Посты воздушного наблюдения, оповещения и связи, или, как их сокращенно называют, ВНОС, сообщили о противнике.

— Запускай моторы! — командует инженер эскадрильи Голубев, длинными жилистыми руками описывая круги над головой.

— Запускай моторы! — повторяют команду сразу несколько голосов.

Идут драгоценные секунды. Пилоты, с нетерпением ожидая сигнала к вылету, медленно рулят к старту. Над КП взвилась зеленая ракета, а впереди все еще тот же красный флажок. Стартер знает свою службу, и никакой приказ не заставит его выпустить самолет на препятствие. В нетерпении поднимается в кабине Блажко, потрясая кулаками, кричит:

— Белый, белый давай!

Скрылся за сугробом последний трактор. Взлетная полоса свободна. Стартер взмахнул рукой, и белый флажок затрепетал на ветру. Взревели моторы, задрожала земля. Шесть истребителей — все, что могла поднять эскадрилья после ожесточенных осенних боев, — плотным строем поднялись в воздух, оставляя за собой тучу снежной пыли.

Перед глазами Мирзоева промелькнула знакомая фигура на сугробе, и, как ему показалось, девушка махнула рукой.

4

Когда снег улегся, истребителей уже не было видно. Зато с запада по небосводу, словно нитки за иголками, ползли белые полосы инверсионного следа от немецких бомбардировщиков, идущих курсом на город.

— Ой! — вскрикнула девушка в меховой шубке и в бессилии опустилась на снег.

— Танюша! Что с тобой? — спросила подбежавшая подруга.

— Так ведь они летят к нам!

— Разве это впервые?

— Да бабушка-то болеет, не сможет унести Леночку в укрытие.

Таню окружили подруги, начали успокаивать. А белые нити все ползли, как предвестники неотвратимой беды.

— Да куда же запропастились наши-то?

Словно серебристые рыбки, блеснули в лучах солнца советские истребители. Круто развернувшись, они ринулись наперехват врага. Прикрывая товарищей, Комлев и Мирзоев на пересекающихся курсах атаковали шестерку «мессершмиттов» и отсекли их от бомбардировщиков. Завязался воздушный бой. «Харрикейны» описывали громадные петли, вертелись в головокружительных виражах. Темная лента Туломы, озера, листьями чинар распластавшиеся по земле коричневые шапки гор, зелень лесов вперемешку с иссиня-белым покрывалом снега, голубой горизонт, яркие отблески, солнца в окнах домика рыбака — все закружилось, как на карусели.

— Бозор, прикрой! — приказал Комлев и бросил свою машину в пике. Враг хочет уклониться, делает переворот через крыло, но прошитый очередью, теряет управление и камнем летит к земле.

— Топай, топай, не задерживайся! — радостно кричит Мирзоев и прикрываемый комиссаром занимает исходное положение для атаки.

Мирзоев оглянулся, и словно льдинка прильнула к сердцу: с хвоста к самолету военкома стремительно приближался желтобрюхий «мессер». Уже нет времени предупредить об опасности. Огнем тоже не выручишь. И Мирзоев, заложив машину в глубокий вираж, прикрывает ведущего крылом. Снаряды и пули, выпущенные по машине Комлева, попали в бензобак самолета Мирзоева. Истребитель вспыхнул. Раздумывать некогда. Мирзоев быстро отстегнул ремни, подогнул ноги и рывком отдал от себя ручку. Его выбросило из кабины. Внизу мелькнула полоса огня: это летит к земле истребитель.

Мирзоев рванул за красное кольцо, за спиной послышалось шуршание шелка. Летчика встряхнуло, и над головой огромным одуванчиком раскрылся купол парашюта.

Бой остался где-то в стороне. Внизу догорает его «Харитон». «Эх, растяпа, таранить не смог! — шепчет про себя Мирзоев, покачиваясь на стропах. — Болтайся теперь здесь под куполом. А там дерутся. И что с ведущим?»

В этот момент на Мирзоева со стороны солнца коршуном ринулся «мессершмитт», и тут же из-за облака вынырнула машина Комлева.

«Комиссар! Жив!» — чуть не крикнул от радости Бозор.

Воздух разорвала короткая пушечная очередь, вражеский самолет загорелся. Комлев, свечой взмывая ввысь, уходит в новую атаку.

От горящей машины отделилась черная точка. Чуть выше Мирзоева повис немецкий летчик на цветастом парашюте. Порывы ветра то относят их, то приближают. Но вот Мирзоев попал в струю восходящего потока, и вскоре летчики оказались на одной высоте. Мирзоев увидел небритый рыжий подбородок фашиста.

«Видать, жарко приходится, если на задание с «заершинами» летают, — подумал Мирзоев, вспомнив любимое слово комиссара. — Теперь ты от меня не уйдешь: в воздухе не удалось — на земле доконаю».

Мирзоев потянулся за пистолетом, но фашист раньше выхватил из кобуры маузер. Пуля просвистела рядом. В следующую секунду купол парашюта накрыл вершину сосны и Мирзоев повис на стропах. С трудом дотянувшись до ветви, Мирзоев оседлал ее и, обхватив ствол руками, перевел дыхание. При «присоснении» он ударился локтем о сук, пальцы непроизвольно разжались и пистолет выскользнул в снег.

Рядом, внизу сердито бушевала горная река. Перед глазами мелькнула картина далекого детства. Как-то он с бабушкой ходил в поле. Пока бабушка обрабатывала тяжелым кетменем крохотный участок земли, он залез на самую вершину сухой арчи. Дерево обломилось, и он бултыхнулся в бурлящий Вахш. Мутный пенистый поток подхватил его, как щепку. Бозор не помнит, как он, мокрый, дрожащий от страха, оказался на руках бабушки. Вокруг стояли русские красноармейцы в фуражках с пятиконечными звездочками на околышах. Обливаясь горючими слезами, целуя внука и нежно гладя его мокрую голову, бабушка повторяла:

— Рахмат, рахмат, рахмат...{1}

«А кто же сейчас придет ко мне на помощь?» — с тоской подумал Бозор.

Пролетев над Мирзоевым, повис на сосне и фашистский летчик. Врагов разделяло дерево с изогнутым полупетлей стволом. Как через окно они разглядывали в этот просвет друг друга.

«Убьет ведь!» — только и успел подумать летчик, как пуля обожгла плечо.

— Эй, падарланати саг!{2} — выругался Мирзоев. Он вспомнил про финский нож. Трудно судить, на что рассчитывал в это время пилот, но, выхватив финку и гневно выкрикнув: «У, малчун!»{3}, он с силой метнул ее в фашиста. Тот, защищаясь, вскинул руки к лицу и выронил маузер.

— Теперь померяемся силами! — и Мирзоев, быстро отстегнув парашют, спрыгнул.

Противник оказался на земле несколькими секундами раньше и сразу же побежал вдоль берега.

— Стой, хальт! — крикнул Мирзоев и кинулся за ним.

Догонять было трудно: снег доходил до колен. Внезапно немец остановился и круто повернулся. В его руке блеснул кинжал. Бозор выбросил вверх скрещенные руки. В следующее мгновение рука фашиста хрустнула от железной хватки Мирзоева. Он повернулся и, напрягая все силы, перекинул врага через плечо, бросил с обрыва. От боли и напряжения потемнело в глазах, затошнило, земля закачалась под ногами и... выскользнула. Мирзоев почувствовал, что сползает в пропасть, и судорожно вцепился в подвернувшийся под руку корень дерева. Ноги повисли над водой.

5

Уже несколько дней небольшой отряд мотористов и стрелков находился в сопках, готовил самолет для перегона с места вынужденной посадки. Внимание сержантов привлекли спускавшиеся неподалеку парашютисты. Бойцы вскинули винтовки — на разноцветном, конечно, фашист, — но куполы парашютов скрылись за горой.

— За мной! — скомандовал старший группы, младший техник-лейтенант Виктор Хмара, и, закрепив лыжи, первым бросился на помощь своему летчику.

До Хмары донесся глухой щелчок пистолетного, выстрела. Он прибавил шаг и вскоре очутился на вершине сопки. Внизу тихо, никого не видно. Лавируя между деревьями и валунами, техник-лейтенант быстро скатился к берегу горной речушки и заскользил вдоль него.

— Следы! — обрадовался Хмара и еще быстрее заработал палками. Через минуту он увидел притоптанный снег, глянул в сторону и бросился к сосне, склоненной над обрывом.

— Здесь он, здесь! — донесся до Мирзоева голос Хмары, и тут же Бозор почувствовал, как сильная рука ухватила его за воротник комбинезона.

Еще минута, и Мирзоев уже сидел на снегу, окруженный товарищами. В стороне, как будто ничего не произошло, стоял Хмара, глубоко затягиваясь махоркой.

— Ты почему не стрелял в этого гада? Осечка? — допытывались механики. Вместо ответа Бозор взглянул на Хмару и попросил:

— Ичозат дихед папирос кашам!{4}

Волнуясь, Мирзоев, сам того не замечая, заговорил на родном языке.

К летчику потянулись сразу несколько рук с махоркой и папиросами. Бозор закурил в первый и последний раз в жизни, прокашлялся и, бросив папиросу в снег, ответил:

— Осечка. Да, мой сегодня давал осечка, дустони азиз{5}.

С тревогой и волнением наблюдали с аэродрома за воздушным боем женщины. Вот где-то далеко-далеко раздалась пулеметная очередь, тявкнула пушка. Все смолкло. Но тишина стояла недолго. Из-за сопки выскочил истребитель, мотор взревел и сразу же смолк. Машина плюхнулась в глубокий сугроб. Над истребителем поднялся столб снежной пыли. К месту посадки побежали люди, стали пробираться через сугробы пожарная и санитарная машины. Когда снег осел, все увидели летчика, который стоял в кабине, навалившись грудью на бронестекло.

— Жив, Сеня? — спросили подбежавшие друзья.

— Пощупайте, убедитесь, — ответил Блажко. — Отделался легким испугом. Хорошо бронестекло выдержало, а то просверлил бы мне фриц котелок.

У посадочного знака приземлились еще четыре машины. Таня вместе с подругами наблюдала за посадкой, но голубоглазого, смуглолицего юношу среди летчиков не увидела. Непонятная тревога закралась в сердце.

В вагоне пригородного поезда, в пути домой, Таня была задумчивой и молчаливой. Мысли ее то витали вокруг Леночки, то возвращались к тому летчику. Почему? Ведь она видела его только раз... А вот волнуется, переживает, сел он или нет. «Ну, да впрочем это понятно, наш ведь, советский», — попыталась объяснить себе смутную сердечную тревогу.

— Ты что такая грустная? — перебила ее мысли подруга. — Уж не о том ли пареньке грустишь? А он и в самом деле хорошенький.

— Полно, перестань, о Леночке я думаю.

Теперь Таня вновь перенеслась мыслями к девочке и не чаяла, когда встретится с ней. Поезд полз медленно, часто останавливался и подолгу стоял на перегонах.

Дальше
Место для рекламы