Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Победное шествие

В начале марта сорок четвертого года из Центра поступила радиограмма о прибытии на аэродром Василия Захаровича Коржа, Бабаевского и Побажеева. Рабцевичу приказывали организовать встречу: товарищи прилетят с большим грузом.

На аэродром отправилась группа Игнатова, только что проведшая диверсионную операцию. На железной дороге в районе Парохонска было взорвано четыре эшелона противника.

Бабаевский привез не только взрывчатку, мины, но и обмундирование: бойцы совсем обносились. Не забыл прихватить с собой и почту.

Получил несколько писем и Линке. Но на этот раз вместо радости они принесли горестную весть: 22 января 1944 года погиб Гейнц.

Линке сидел над рассыпанными письмами и невидяще смотрел перед собой. Чем мог утешить его Рабцевич? Чем хоть в какой-то мере приглушить горе отца, потерявшего единственного сына? В то время, наверное, только одним - беспощадной местью фашистам.

- Что поделаешь, Карл, - сказал Александр Маркович, пытаясь успокоить друга, - война без жертв не бывает:

- Игорь, - проговорил Линке с болью, - я антифашист!

И в этих словах было все: твердость духа, сознание того, что сын отдал жизнь ради победы над ненавистным фашизмом, во имя свободы.

День шел за днем, событие сменялось событием. Бабаевский возглавил работу по созданию широкой сети связных, без которой нельзя было успешно вести боевые действия. В короткий срок справился он с важной работой, со многими связными встретился лично. Об этом в отряде не знал никто, кроме Рабцевича и Линке. И опять, налаживая связи, Бабаевский, как в свое время и Змушко, шел от знакомого к знакомому, от хутора к деревне, от деревни к городу, стремясь вовлечь в борьбу с фашистами как можно больше людей, а это позволяло проникнуть в разного рода комендатуры, комиссариаты:

В начале апреля Бабаевский вышел на связь с молодежной подпольной группой «Запорожцы» из деревни Купятичи. В группу входило восемь человек. Руководил ею двадцатичетырехлетний Федор Лисовец. Синкевич передал ему четыре магнитные мины и предложил взорвать склад на аэродроме близ деревни Галево. Это были штабеля авиабомб, покрытые брезентом. Аэродром круглосуточно охранялся - солдаты находились на вышках, там стояли мощные прожекторные установки и пулеметы.

На задание пошли четыре подпольщика: Александр Григорьевич Лисовец (младший брат Федора), Иван Михайлович Пекун, Иван Платонович Пекун и Сергей Платонович Журбило (он работал на аэродроме и хорошо знал не только расположение склада, но и подходы к нему). Каждый взял по мине.

Трижды приближались к аэродрому и каждый раз неудачно. Больше того, последний выход чуть не обернулся трагедией.

К аэродрому подползли со стороны поля. В кустах затаились, выбирая удобный момент для броска к складу. Кусты ещё не оделись листвой, но стояли плотной стеной, хорошо прикрывая лежавших, на земле людей. На вышках через каждые десять минут вспыхивали прожектора, лучи их, прощупав забор, штабеля, кусты, подступы к ним, гасли. За десять минут, в промежутке между вспышками, надо было проникнуть на аэродром, заложить мину и вернуться в укрытие.

Александр Лисовец велел рассредоточиться вдоль забора, каждому занять место против своего штабеля и, как только прожектора потухнут в третий раз, ползти на аэродром. Преодолеть забор труда не составляло. Слабо натянутая проволока приподнималась, и под ней свободно можно было проползти.

Кругом стояла тишина. Спала деревня, спали немецкие казармы, спокойно было и на вышках. Поползли. И надо же такому случиться, что кто-то наступил на ветку, она треснула, да так громко, что в ночной тиши это прозвучало выстрелом. На ближней вышке тут же вспыхнул прожектор, слепящий луч обежал склад, забор и словно прилип к кустам. Потом донеслось дребезжание, очевидно, солдат крутил ручку телефона, встревоженный часовой торопливо говорил что-то.

Положение ребят было незавидное. И бежать-то некуда: впереди - склад, к которому теперь не подберешься, только пошевелись - мигом прошьют из пулемета; позади - открытое поле. «Запорожцы» лежали ни живы ни мертвы. Перевели дух только тогда, когда один за другим потухли все прожектора. Крадучись поползли к деревне. По домам разошлись уже перед рассветом.

Деревня спала. Где-то хрипло прокричал петух. У комендатуры послышались голоса, должно быть менялись часовые.

Сергей Журбило пробрался в свой палисадник и, не заходя на крыльцо, чтобы не скрипнуло, проник в сени через окно. Осторожно, на цыпочках, прошел в переднюю. В доме было тихо, братья и сестры сладко посапывали. Тихо было и в углу, где спала мать.

Сергей быстренько скинул мокрые, грязные сапоги, брюки, телогрейку и залез под одеяло.

Домашнее спокойствие передалось Сергею, и он вскоре заснул крепко. Во сне ему привиделся сон. Будто бы его с товарищами приняли в отряд. Они только что возвратились с задания - взорвали-таки склад. Встречал их сам Игорь. Сергей ещё ни разу не видел командира, разглядывал его с любопытством. Высокий, сильный, усы и борода черные, как у цыгана:

- Ну что ж, товарищи бойцы, - сказал Игорь, и голос у него был такой же приятный, как у дедушки, так бы и слушал его, - спасибо за службу!

Все закричали «Ура!», захлопали в ладоши. И тут Сергей проснулся: не хлопки то были - кто-то колотил в дверь.

- Кто там? - Мать, орудовавшая ухватом возле печи, перекрестилась и, что-то нашептывая, пошла в сени.

Застучали кованые сапоги. То были фашисты - офицер и два солдата. Переступив порог, они начали делать обыск - заглядывали под нары, за печку, в подпол: Зачем-то осмотрели обувь у порога. Сергей увидел свои сапоги, они были чистые и сухие: Офицер подошел к матери и что-то спросил по-немецки. Солдат, глядя на мать поверх очков, перевел:

- Матка, к тебе ночью кто приходил?

- Не было никого, - твердо сказала мать.

Офицер выслушал солдата, недоверчиво взглянул на мать и направился к выходу.

Сергей подошел к матери, благодарно прижался к ней. Мать прислушалась к удаляющимся шагам, перекрестилась с облегчением.

- Горе ты мое, вгонишь меня в могилу со своими проделками.

В тот день фашисты обошли многие дома. Как потом выяснилось, искали партизан. Оказалось, утром около аэродрома гитлеровцы обнаружили следы, которые привели в деревню.

Как ни тяжело было, но пришлось на несколько дней затаиться, подождать удобного случая.

И он представился.

На очередной встрече Синкевич сообщил Федору Лисовцу о том, что двадцатого апреля фашисты готовятся отпраздновать день рождения Гитлера. Рабцевич предложил отметить это «событие» по-партизански - массовой диверсией.

И вот наступило девятнадцатое апреля. С утра в деревне фашисты наводили порядок в домах, где жили, подкрашивали танки - в то время в Купятичах стояла эсэсовская танковая часть. Под вечер всюду появились флаги со свастикой, послышалась бравурная музыка, солдаты распевали песни.

- Сегодня ночью - самое время, - сказал Александр Лисовец. - Гитлеровцы начнут гулять с вечера, а напившись, потеряют бдительность:

Подползли к аэродрому. Вдоль забора прохаживался солдат с автоматом. Часовые стояли и с двух других сторон аэродрома. Это непредвиденное обстоятельство нарушило план. Надо было искать выход:

Несмотря на поздний час, со стороны административного здания аэродрома все ещё доносилась музыка. Это было на руку подпольщикам: можно не только незаметно собраться, но и посоветоваться. Решили понаблюдать, прежде чем действовать.

Часовые с двух сторон сходились под вышкой, весело перекидывались фразами, иногда позволяли себе даже вместе покурить. Почти не оглядываясь, они расходились. У вышек опять собирались вместе и снова шли в разные стороны. На переходы из конца в конец и обратно у них уходило около получаса.

Дежурившие на вышках фашисты включали теперь прожектора чуть ли не через каждые пять минут и метр за метром просвечивали местность. Пробраться к штабелям можно было только тогда, когда часовые двигались в противоположные стороны и были потушены прожектора. А это значило, что в распоряжении подпольщиков оставалось три-четыре минуты. За это время надо выползти из кустов, преодолеть колючую проволоку, добраться до штабеля и поставить мины, дождаться, пока потухнут прожектора, и в считанные минуты скрыться в кустах.

Александр Лисовец послал Ивана Михайловича и Ивана Платоновича Пекун на склад со стороны деревни Галево, сам с Сергеем Журбило решил дождаться, когда часовые вновь разойдутся и во второй раз погаснут прожектора, а затем пробраться на аэродром. Потом, когда мины уже будут поставлены, добираться домой самостоятельно.

И опять судьба оставила Сергея Журбило одного. Он видел свой штабель даже тогда, когда гас прожектор. Он ждал условного времени, почти вплотную приблизившись к тропинке, по которой, что-то мурлыча себе под нос, медленно, как ходят на похоронах, прошел часовой. На ещё не просохшей земле шаги его были мягки, приглушенны.

Время! Сергей нащупал и приподнял проволоку, хотел юркнуть под неё и почувствовал, что зацепился. Попробовал поднять проволоку повыше - не получилось: колючка впилась в телогрейку. По лицу потек пот, нечем стало дышать. Всего-то три-четыре минуты! Вот он, штабель, а сам, как глупая рыбешка, попался на крючок. И дернуть нельзя. Он клял свою неосторожность, неуклюжесть. Не знал, что фашисты, в прошлый раз обнаружив следы, вдоль всего забора протянули дополнительно колючую проволоку. Стараясь унять озноб, Сергей напрягся и осторожно отцепил проволоку. Как кстати играла музыка. За ней почти не слышен был треск рвавшейся телогрейки: Едва заполз за штабель, как вспыхнул прожектор с одной стороны, потом с другой. Лучи пробежали над ним, за ним. Сергей достал мину, выдернул чеку:

Обратно до кустов он дополз благополучно. Зажегся и погас прожектор. Теперь скорее в поле, а сил уже нет.

Четыре мины заложили подпольщики на складе, и все они взорвались утром, когда фашистские солдаты и офицеры щеголяли по деревне в парадных мундирах. У кромки леса, близ аэродрома, небо рвалось в клочья, дыбилась земля. Казалось, что из-под земли со страшным грохотом выбиваются дьявольские силы.

Две недели фашисты не появлялись на аэродроме. На всех перекрестках развесили объявления: каждый, кто найдет бомбу, должен немедленно сообщить об этом в немецкую комендатуру. За недонесение грозили расстрелом.

Как ни старались фашисты, найти тех, кто произвел взрыв, им не удалось:

Спустя некоторое время Лисовец докладывал командиру группы Синкевичу о боевых делах своих ребят:

- Четырнадцатого мая в деревне Купятичи мы с Владимиром Симоновым заминировали два танка из танковой бригады СС, которые готовились отправлять на фронт. Заминированные танки пришли в деревню Бужеровичи, где и взорвались. Два танка вместе с экипажами уничтожены. Двадцать пятого мая на железной дороге Пинск - Лунинец на перегоне Пинск - Городище в шести километрах к востоку от Пинска Джигило Федор, Пекун Александр, Журбило Сергей, Лопушко Дмитрий заложили мину, на которой подорвался эшелон противника. Разбиты: две платформы с рельсами, три платформы с зенитными пушками, четыре вагона с живой силой. Убито девять немецких солдат и офицеров, ранено свыше ста человек. Повреждено пять вагонов. Движение на дороге было остановлено на одиннадцать часов.

Через две недели, 9 июня, на перегоне Городище - Пинск подпольщики подорвали состав противника на двойной тяге.

Так действовала группа «Запорожцы».

Однако вернемся к «празднованию» дня рождения Гитлера. «Храбрецы» отметили его не только взрывом авиасклада, но и ещё одним сюрпризом.

* * *

Неизвестно, кому на ум пришла эта идея, только в отряде все сразу заразились ею.

Сергею Сидорову через связных добыли краски, он принялся за работу. Из реек сделал раму, натянул на неё простыню и стал срисовывать Гитлера с карикатуры из газеты.

Сергей рисовал на полянке перед жилыми постройками, поэтому вокруг него всегда было шумно: звенели шутки-прибаутки и даже частушки:

Посмотреть на его работу приходили и Рабцевич с Линке.

- Похож, похож, бесноватый, - сказал Рабцевич, когда на белом листе стал вырисовываться предводитель фашистских палачей, - только для большей выразительности челку ему сделай подлиннее, выдели зубы, они у него редкие, а глаза выпучены:

Сергей, прислушиваясь к советам, старался вовсю. Шумно радовался вместе со всеми, если что-то получалось.

Наконец портрет был готов. 20 апреля его решили выставить на обозрение фашистам. Выполнить это задание поручили группе Бочерикова.

Еще до рассвета подобрали близ деревни Люсино подходящее место - придорожное поле. Портрет укрепили на больших шестах невдалеке от шоссе Лунинец - Ганцевичи. Дорога здесь как раз делала изгиб, портрет хорошо был виден отовсюду. А чтобы гитлеровцы не смогли убрать его, вокруг поставили несколько противопехотных мин. Отошли в сторону, залегли на опушке леса и стали с нетерпением ждать. Интересно было, как воспримут фашисты все это.

Уже давно рассвело, поднялось и стало припекать весеннее солнце, а шоссе было пустынно. Кое-кто поговаривал, что место подобрали не совсем удачное, и тут со стороны Лунинца затарахтел мотор машины. Сразу смолкли разговоры. Бойцы впились глазами в полоску шоссе. Вскоре увидели грузовик, который, взлетая на многочисленных выбоинах, гремел пустым кузовом.

Все надеялись, что шофер остановится, выйдет из кабины. Уже решили: если вдруг вздумает направиться к портрету - снять немца, чтобы не портил затею. Но фриц не остановился - проскочил. Может, торопился, струсил: ехал-то один.

- Ничего, товарищи, - сказал Бочериков, - сейчас этот ганс домчит до своих и непременно доложит, что увидел на шоссе, а офицеры это без внимания не оставят:

Командир оказался прав. Не прошло и получаса, как со стороны Ганцевичей показалась легковушка с гитлеровцами.

Затормозила она напротив портрета. Фашисты некоторое время молча глядели на портрет, очевидно, соображали, что к чему. Потом из машины вылез солдат. Он шагал осторожно, шаря по земле напряженным взглядом. Четверо в машине замерли у раскрытых окон. Сделав несколько шагов, солдат остановился.

Тем временем на шоссе показалось ещё несколько грузовиков с солдатами, они горланили какую-то песню. Подъехав к легковушке, грузовики остановились. Как по команде смолкла песня. Фашисты, проворно соскочили с машин, столпились на обочине шоссе, будто на смотровой площадке. Потом несколько человек во главе с офицером отделились и, взяв автоматы на изготовку, пошли вслед за первым солдатом. Не дойдя метров тридцати до портрета, тот швырнул в него камень. Он угодил Гитлеру в зубы, выдрал клок листа.

- Ну что же он так, - слезно воскликнул Сидоров, - я старался, а он вдруг раз - и зубы вышиб.

Бойцы схватились за животы, крепились, чтобы не рассмеяться.

- Ты уж погоди со своими шутками, - одернул Сидорова Бочериков. - Дай представление досмотреть.

С обочины дороги что-то закричали. Солдат в ответ огрызнулся и, швырнув оставшиеся камни в портрет, повернул назад. Не успели они сделать и десятка шагов, как взорвалась первая мина. Они побежали назад и напоролись ещё на пару сюрпризов.

- Вот так-то, - воспрянул духом Сидоров, - а то думали, небось, задаром полюбоваться.

С обочины опять закричали. Оставшиеся в живых фашисты стали из автоматов бить по шестам, но не тут-то было - метких стрелков среди них не оказалось.

Больше часа стоял простреленный портрет Гитлера. И не было ни одной машины, которая, проезжая мимо, не задержалась бы на обочине. Фашисты по-прежнему стреляли в портрет, кидали камнями, палками, а он стоял.

Потом приехали минеры, обезвредили сюрпризы и сняли портрет.

В окрестных деревнях долго смеялись над тем, как фашисты истратили не одну сотню патронов и вдобавок ко всему потеряли несколько человек убитыми.

* * *

В апреле сорок четвертого отряд провел несколько успешных операций, в результате которых было уничтожено три вражеских эшелона, в том числе один с боеприпасами, подбито восемь паровозов, везших на фронт составы с живой силой и техникой, на шоссейных дорогах подорвано шесть грузовиков с солдатами и различным имуществом.

Однако не обошлось без собственных жертв.

Приближался праздник 1 Мая, а в отряде был траур. Еще не опомнились от гибели комсорга группы Синкевича - Михаила Литвиненко, подорвавшегося во время минирования шоссе, как обрушилось новое горе - погиб Сергей Храпов.

Необычная судьба выпала на долю этого бойца. Родом он был из подмосковного города Луховицы. С детства увлекался сценой, мечтал стать артистом; когда был призван в армию, сбылась его мечта: стал солистом ансамбля песни и пляски Белорусского военного округа.

Двадцать первого июня сорок первого года ансамбль давал концерт на заставе под Брестом. А ранним утром двадцать второго началась война. Храпов стал защитником Брестской крепости. Тяжелый, неравный, кровопролитный бой. Потом ранение, плен, лагерь для военнопленных, тяжкий труд на маслозаводе в поселке Поболово под Жлобином.

Осенью сорок второго Степан Змушко установил связь с одним из рабочих этого завода - Николаем Говорушко. Тот познакомил его с Храповым и Капельяном. Прежде чем принять их в отряд, поручили взорвать маслозавод. Задание это они выполнили и с осени сорок второго стали бойцами отряда.

Храбро воевали, умело. Особенно отличался Храпов - на его счету было шестнадцать вражеских эшелонов, пущенных под откос. Любили Сергея в отряде. Он был одним из тех, кто не терял бодрости духа ни при каких обстоятельствах. Бывало так: люди измотались, измучились на задании, нервы у всех натянулись в струну, желание одно: обсушиться да поспать. А он вдруг затягивает задорную, согревающую душу песню; или войдет в круг свалившихся от смертельной усталости бойцов, ударит ладонями о колени и начнет лихо отплясывать. Все умел: петь, плясать, проникновенно читать стихи.

И вот Храпова не стало:

Это случилось двадцать четвертого апреля. С самого утра он был весел, пел частушки, рассказывал забавные истории. Может, чувствовал, что последние часы живет, хотел досыта выговориться, напеться.

На задание вышли небольшой группой. Он шутил и в пути.

Стали подходить к железной дороге. Растянулись. Храпов шел впереди, за ним, на значительном расстоянии, Сидоров, потом Козлов, а уж после Санкович и Авдеев с противотанковым ружьем.

День был солнечный, безветренный. Мирно, покойно. В кустах самозабвенно заливалась пичужка, видать, после холодной ночи теплу возрадовалась.

Взрыв раздался внезапно. Впереди поднялся столб пыли и огня. Все упали ничком. Чуть погодя из этого столба вырос Храпов.

- Что-то ничего не пойму, - сказал он и, припадая на правую ногу, пошел к товарищам.

Сидоров в испуге посторонился. У Храпова не было стопы, и он наступал на обнаженную кость. Пройдя несколько шагов, упал вниз лицом.

Со стороны железной дороги послышалась стрельба.

Бойцы подхватили Храпова, побежали к болоту. Остановились в безопасном месте. Наскоро срубили пару сосенок и, обтянув плащ-палаткой, положили на них Храпова. Он был без сознания. Бойцы привыкли видеть его неугомонным, непоседливым, а теперь он лежал тихий и беспомощный.

Храпов открыл глаза, обвел всех измученным взглядом, улыбнулся.

- Друзья, чего это вы плачете?.. Думаете, что «яблочко» теперь не смогу сплясать? Не беда - петь-то могу. - И запел:

Среди пинских болот затерялося

партизанское наше село.

Горе горькое по свету шлялося

и на нас вот теперь набрело:

Поет, а голоса нет, только губами шевелит.

Через несколько часов в отряде Храпову ампутировали ногу, но спасти его не смогли. Он умер на следующий день.

Молчаливые, убитые горем ходили бойцы. Тяжело переживали утрату руководители отряда. Оборвалась песня:

Над базой, где собрался почти весь отряд на открытое комсомольское собрание, было непривычно тихо. Даже природа, и та, казалось, горевала. Солнце, светившее несколько дней кряду, спряталось за тяжелые траурно-черные тучи. На землю сгустившимися мрачными красками легла печаль. Деревья, кусты, прошлогодняя трава, свалявшаяся листва сделались ещё более темными, унылыми.

На войне люди неизбежно привыкают к смерти, потому что идут с ней все время рядом и через нее. Но смерть Храпова словно выбила всех из седла.

Все ждали появления командования отряда, которое было в штабной хатке на партийном собрании. Наконец открылась дверь и появился Линке, за ним Рабцевич, Бабаевский, Побажеев, другие коммунисты. Они сели к столу, накрытому кумачом. Комсомольский вожак Василий Козлов открыл собрание.

Минутой молчания почтили память погибших товарищей. Потом выступил Линке. Он рассказал о Первомае - всемирном празднике трудящихся. Вспомнил, как участвовал в маевках, арестовывался за участие в них, а в тридцать первом году впервые прошел с демонстрацией по ликующей Красной площади. Затем Карл Карлович заговорил о фашистской чуме, о задачах отряда, каждого бойца, командира.

- Давайте же поклянемся, товарищи, - сказал комиссар, заканчивая выступление, - не щадить оккупантов, отомстить фашистам за смерть боевых собратьев!

И все в один голос, спрессованный из лютой ненависти к захватчикам, ответили:

- Клянемся!

Выступили и лучшие бойцы отряда - коммунисты и комсомольцы. Бронебойщик Василий Козлов дал слово подбить не менее двух вражеских паровозов, Геннадий Девятов (он только поправился после тяжелого ранения) и Сергей Сидоров - пустить под откос по вражескому эшелону:

Рабцевич подвел итог собранию. Его выступление было кратким. Он наметил, кто, где и что будет делать к празднику 1 Мая.

- Наша задача, - сказал командир, - сделать все, чтобы в эти праздничные для нас дни фашисты ещё острее почувствовали, что у них горит земля под ногами.

Прямо с собрания группы уходили на задание. Бабаевский отправлялся с Синкевичем. Побажеев - с Бочериковым, Линке - с Игнатовым. На складе получали патроны, мины, гранаты, сухой паек - хлеб, колбасу. В первые же дни после прихода на Пинщину отбили у фашистов большое стадо коров. Некоторых раздали крестьянам, передали в 208-й партизанский полк, остальные паслись поблизости. На базе наладили коптильню - научились делать колбасу.

Провожал бойцов сам Рабцевич. На поляне выстроилась группа Игнатова.

- Больные есть? - спросил Рабцевич.

- Нет, - дружно ответил строй.

- Вот и хорошо. - Рабцевич облегченно вздохнул, его лицо заметно повеселело.

- Здоровому человеку всегда легче воевать, - впервые за много дней скупо улыбнулся Линке.

- Желаю успеха вам, товарищи, - сказал Рабцевич. На прощание крепко пожал руку комиссару. - Удачи тебе, Карл!

* * *

Действия бойцов спецотряда, местных партизан были настолько ощутимы, что на какое-то время парализовали движение на железной и шоссейных дорогах. В ответ фашисты организовали несколько карательных экспедиций. Ничего не добившись, они стали концентрировать силы в Парохонске, других населенных пунктах, готовясь к новым операциям.

И тут Бабаевский сообщил, что конное подразделение словаков, дислоцирующееся в деревне Любель, перебив свое командование, ушло в лес, где встретило местный партизанский отряд «За Родину» и влилось в него.

- Вот это здорово, Николай! - сказал Рабцевич. - Как видишь, твои старания не пропали даром.

:Эта история началась сразу же после возвращения Бабаевского с Большой земли. Словацкое подразделение тогда стояло в деревне Вылазы. Солдаты охраняли участки железной дороги.

В отряде решили начать агитационную работу по их разложению. Нужен был человек, через которого для начала удалось бы завязать с ними переписку:

После тщательного отбора Бабаевский остановился на жительнице деревни Сошно Дарье Александровне Малашицкой. Рабцевич одобрил кандидатуру. Оставалось заручиться согласием самой Малашицкой. С этой целью апрельской ночью и отправился к ней начальник разведки. С ним пошли проводник из местных - сосед Малашицкой - и трое бойцов охранения.

В то время фашисты не имели гарнизона в Сошно, если, конечно, не считать бригады немецких железнодорожников, живших в церкви. Однако жили рабочие обособленно, посты выставляли только возле казармы. Поэтому каких-либо препятствий для встречи не предвиделось.

Огородами пробрались к хате Малашицкой. Кругом было спокойно, непривычно для военного времени тихо. Деревня спала. Бойцы охранения заняли свои места - двое залегли в кустах у ограды на улице, один на огороде. Проводник тихо постучал в окошко, низ которого был заделан куском железа. Бабаевский, чтобы случаем не напугать хозяйку, прижался к стене хаты, затаился.

- Кто? - послышался заспанный голос.

Проводник назвался.

- Чего тебе? - недовольно спросили из-за окна.

- Да открой же скорее, Дарья, дело к тебе имею.

Из хаты донеслось приглушенное покашливание, торопливое шлепанье босых ног.

Дверь приоткрылась, в образовавшуюся щель просунулась женская голова в наспех накинутом платке.

- И чего тебе, окаянный, не спится? - проворчала хозяйка. - Входи, полуночник. - Она распахнула дверь.

- Да я тут не один, - виновато проговорил проводник, пропуская вперед Бабаевского.

В сумрачной горнице непросто было различить присутствующих, их близость угадывалась по дыханию.

- Ты кого это ко мне привел? - спросила хозяйка.

Бабаевский опередил проводника, представился:

- Я заместитель командира отряда Игоря. Звать Николаем. Если не возражаете, поговорить с вами надо.

Малашицкая вздохнула.

- Возражай не возражай, а ты уже в хате. Говори, чего надо?

Бабаевского не смутил тон хозяйки. Он знал о её крутом нраве. Попросил проводника выйти. Сработала привычка: прежде чем заговорить с кем-либо о деле, остаться без свидетелей. В народе недаром бытует пословица: «Береженого бог бережет», чекисты называют это конспирацией.

- Так спрашивай, - нетерпеливо заметила Малашицкая, едва затихли во дворе шаги проводника, - что надо?

- Для начала, Дарья Александровна, пройдем куда-нибудь в уголок, зажжем лампу, коптилку, - предложил Бабаевский. - Знаете, как-то не привык знакомиться в потемках.

- Тогда иди сюда. - Она нащупала его руку, потащила за собой. Рука у неё была по-мужски крепкая. Сделав несколько шагов, сказала: - Постой! - а сама загремела чем-то железным.

- Эт на-а, паралик её расшиби, печь погасла. Теперь огнем, разживиться можно если только у соседки.

Бабаевский протянул ей пачку немецких спичек.

Малашицкая зажгла тонкую длинную лучину, воткнула в печь между кирпичей. Слабо озарилось место, где они находились. Это было запечье, отгороженное от горницы шторкой из грубой серой ткани. Огонь в топке никак нельзя было увидеть с улицы. Бабаевскому понравилась сообразительность хозяйки. Подумалось: «Должно быть, это место не впервые использует для подобных встреч». Сел на щербатую коричнево-черную, крепко сработанную скамейку. Малашицкая стояла, прижавшись к печке. Некоторое время молча смотрели друг на друга.

Малашицкая выглядела много старше своих шестидесяти двух лет, и в этом не было ничего удивительного. С двадцать девятого года осталась без мужа. На руках пятеро детей. А помощи ждать неоткуда. В тридцать девятом, когда Западная Белоруссия стала советской и вроде бы солнышко взошло в её жизни, подросли дети, старшую, Михалину, выдала замуж. Да умерла средняя - Надежда. Не успело забыться это горе - война грянула. У Михалины фашисты повесили мужа (он был депутатом сельского Совета), а саму угнали на каторжные работы в Германию. Сыновья Григорий и Петр ушли в лес партизанить. Осталась она с младшей - Катериной. Чем могла, партизанам помогала: кормила, обстирывала, белье штопала, - ничего не жалела. И тут вновь несчастье постучалось в её хату. В феврале сорок четвертого под Брестом погиб Григорий.

Бабаевский глядел на Малашицкую и на какое-то время даже засомневался: а справится ли эта немолодая, измученная женщина с заданием? Успокоился, поглядев в глаза - живые, необычайно ясные.

- Видите ли, уважаемая Дарья Александровна, я много о вас слышал, все собирался познакомиться. - Его взгляд столкнулся с колючей усмешкой хозяйки. - Простите, что выбрал такое позднее время.

- Чего уж извиняться, коль пришел. Скажи лучше, зачем понадобилась?

Бабаевский понял, что она не терпит многословия, не нуждается в лишних объяснениях.

- Я хотел бы вас попросить выполнить одно очень важное поручение отряда.

И опять усмешка, пройдясь по её впалым щекам, застряла в глазах.

- Господь с тобой, мил человек, на погост мне пора собираться, уже бельишко припасла, а ты задание. Отзаданилась, теперь за меня сынок мой последний воюет.

Голос её дрогнул, сорвался, взблеснули от боли глаза. Казалось, ещё мгновение - и расплачется старая женщина. Но не расплакалась: закусила губу, и глаза тут же высохли.

Бабаевский подивился её воле, обрадовался: «А ведь не ошибся - сильный она человек».

- Дарья Александровна, - продолжал Бабаевский, - как это в народе говорится: вы ещё любой молодой сто очков вперед дадите. Не будь я уверен в том, что справитесь с нашим поручением, не пришел бы сейчас.

Из рассказов бойцов, односельчан Малашицкой Бабаевский знал, что она не тщеславна, не любит, когда её хвалят, выпячивают, но сейчас после его слов она разом переменилась, помягчала, подобрела.

- Ну что, господь с тобой, говори, что надо.

Бабаевский облегченно вздохнул и стал рассказывать о задании.

Они просидели чуть ли не до утра, обо всем поговорили: о политике, о довоенной колхозной жизни, о положении на фронте. Ей все хотелось знать, на все получить ответ.

Бабаевский от имени руководства отряда написал обращение к вражеским солдатам. Набросал Малашицкой несколько вариантов, как подступиться к ним, выбрать нужного человека, и ушел.

Несколько раз ходила Малашицкая в Вылазы, а это от её деревни ни много ни мало - целых четыре километра. Да если бы все дело было только в количестве километров. На пути как заноза торчал железнодорожный переезд, у шлагбаума - дотошная охрана. Не только перевернут поклажу - расспросами замучают: куда да зачем? Отговаривалась как могла. Письмо-обращение, чтобы, случаем, не обнаружили, аккуратно сложила и спрятала под платком в пучке волос.

Невыносимо сложно оказалось завести знакомство среди солдат. Раньше ей не стоило труда завязать разговор с человеком. Легко с людьми сходилась, быстро находила общий язык. Теперь её словно подменили: видно, сказывалась ответственность перед отрядом - пообещала выполнить поручение наилучшим образом.

Все перепробовала Малашицкая, чтобы поближе быть к солдатам. Попыталась определиться к ним в прачки, уборщицы или на кухню - не получилось. Тогда стала вязать носки и менять у солдат на продукты.

Как-то повстречался ей с виду добродушный парень с подкупающей простецкой улыбкой. По-русски он изъяснялся вполне терпимо.

За носки он дал немного соли и впридачу большой кусок сахара.

- Это, - сказал, - внукам отнесешь.

Понравился ей солдат. Хотела поговорить, но его позвали в казарму. Постояла на дороге, подосадовала и опять ни с чем вернулась домой.

Но судьба свела с ним ещё раз.

Отправилась как-то в Вылазы. Благополучно миновала переезд, до деревни осталось с километр. И тут разболелась нога: к непогоде или ещё по какой причине, но вдруг не стало мочи идти. Присела на обочине, задумалась. И что такое? Он идет. Увидел, обрадовался:

- А, старая знакомая! - Сел рядом. - Я тебя не раз вспоминал. Носки мне понравились. - Он повалился спиной на траву, широко раскинул руки. - Жить - хорошо! - Приподнялся. - А будет ещё лучше. Сейчас для главного удара силы копим.

Кровь ударила в голову Малашицкой, нехорошо стало.

Разбитая, усталая, так и не дойдя до Вылазов, вернулась она домой. В голове все смешалось. И самое страшное, что не знала, как теперь быть, что делать. Она уже не верила в эту затею. Приди тогда Бабаевский, непременно отказалась бы от поручения. Но минул день, и здравый рассудок взял свое.

Было солнечно, жарко. Она готовила еду. Чистила картошку, резала лук, а думала о письме.

С улицы послышался тяжелый конский топот, потом совсем рядом команда, вслед за этим шум, смех, разговоры. Глянула в окно: «Легки на помине:»

Солдаты спешились, заполнили улицу. Один уже приоткрыл калитку во двор Малашицкой.

«Господи, пресвятая богородица!..» Не успела Дарья Александровна сунуть чугунок в печь, как в дверь постучались.

Вошел солдат-словак. Она мельком оглядела его и ужаснулась: страшен, что война, лицо угревато-оспинное, длинное туловище и короткие кривые ноги. Таким только детей пугать.

- Мне бы попить, - вытирая рукавом потный лоб, сказал, немного коверкая русские слова.

Малашицкую даже озноб прошиб. Хотела отказать: мол, к колодцу ещё не ходила, - но, подавив неприязнь, спросила:

- А чего тебе, мил человек, водицы аль другого?

И, не дожидаясь ответа, добавила:

- А если я тебя морсом клюквенным угощу?

Солдат, переминаясь с ноги на ногу, раскрыл рот да так и замер.

Малашицкая, погремев в сенях у кадушки, принесла большой ковш морсу с плавающими ягодами.

- На-кась, жажду как рукой снимет.

Солдат, словно не веря глазам своим, что привалило такое угощение, бережно принял ковш, сглотнул слюну и стал пить. Острый кадык его так и задвигался от громких блаженных глотков. Немного отпив, старательно вытер ладонью усы, с благодарностью посмотрел на хозяйку и вновь приник к ковшу. Несколько раз он принимался пить, пока не одолел весь морс. А выпив, устало опустился на скамейку.

Потом пошарил по карманам маленькими жилистыми руками с грубыми, узловатыми пальцами, достал алюминиевый портсигар и вздохнул сокрушенно - сигареты кончились.

Малашицкая, видя все это, достала с печки кисет, приготовленный для сына. Подумала, где можно взять какой-нибудь клочок газеты: своих она не получала, а читать фашистские - душа не принимала. Открыла комод, там под бельем лежала газета, постеленная ещё с довоенных времен, оторвала от неё чуток.

Солдат скрутил цигарку, закурил. Потом с придыхом, страшась раскашляться от перехватившего дух самосада, спросил:

- А скажите, почему это вы ко мне так хорошо сейчас отнеслись? Я ведь: в какой дом не зайду - отовсюду гонят, смотрят с ненавистью. А вы:

- А чего я? - Малашицкая вздохнула. - И вы - человек.

С тех пор солдат стал часто заходить к Дарье Александровне. В одно из посещений попросил вдруг проводить его в лес к партизанам. Обрадовалась Дарья просьбе, но вид сделала, что не поняла его, и, как говорила про весенний сбор клюквы, когда она, ядреная, особенно радует глаз, так и продолжала. Однако, едва солдат собрался уходить, сунула ему письмо, благо понимал он по-русски.

- Прочти:

Он развернул, пробежал глазами, внимательно посмотрел на Малашицкую и разом переменился в лице: побледнел, посуровел:

Внутри у старой женщины все похолодело. «Господи, неужели не тот? Тогда зачем ему понадобились партизаны? - Ей припомнились частые приходы в последнее время оккупантов в Сошно. - Как это я раньше не сообразила?»

Солдат, не торопясь, прочитал письмо и вновь уставился на Малашицкую. Что-то неприятное было в его тяжелом взгляде, в шумном, прерывистом дыхании.

«Точно: не тот! Вот дуреха!» В ушах неприятно зашумело, зазвенело, а после опять услышала его глуховатый голос:

- Письмо возьму с собой, дружку покажу. Завтра зайду.

Что и как ответила - не помнила. Пришла в себя, когда с улицы послышался конский топот и в открытое окно ветер принес запах полыни. Постояла, подождала, пока все стихнет, и вышла из хаты. Огородами, кустарником, чтобы не видели соседи, пробралась в лес.

- Дарья Александровна? - удивился Бабаевский, увидев её.

- Я, Николай, я, - прошептала, - пришла посоветоваться.

И стала рассказывать о случившемся. Рассказывала торопливо, подробно.

- Ты понимаешь, не понравился он мне. Уж больно вид у него был страшный, когда читал письмо.

Бабаевский мягко улыбнулся.

Малашицкая вспыхнула. От внезапной злости дышать стало нечем.

«Ему, видите ли, смех, а тут!..» Хотела наговорить, накричать, но не успела.

- Вы, Дарья Александровна, - продолжая улыбаться, сказал Бабаевский, - успокойтесь. Признаться по совести, я другой реакции на письмо и не представлял. Сами поймите, человек просит проводить к партизанам, значит, думает о связи с ними, а может, о переходе. И все благодаря вам. Но одно дело думать о партизанах и совершенно другое вступить с ними в связь, начать действовать. Так что будьте спокойны, все развивается как положено. Кстати, увидите его, передайте, что я хочу с ним поговорить.

Вскоре Бабаевский встретился с солдатом-словаком. Разговор был откровенный. Хоть и помнил начальник разведки спецотряда рассказ Малашицкой, но расспросил, откуда родом, где служил. И только после этого предложил начать агитационную работу среди солдат-словаков.

Малашицкая стала выполнять задачи курьера: от Бабаевского носила листовки словаку, от него доставляла донесения.

Однажды Бабаевский поручил Малашицкой передать солдату-словаку письмо Рабцевича и пачку советских газет.

Пришлось задуматься. Переход с такой поклажей через переезд исключался. Солдат-словаков, как назло, из Вылазов уже который день не выпускали - их руководство боялось, что в подразделение занесут свирепствующий вокруг тиф.

И все же Дарья Александровна нашла выход. Дождавшись ночи, проверила, крепко ли спит дочь, переоделась во что похуже и, взяв припрятанную посылку, отправилась в путь. Ночь выдалась темная, холодная. Трава ледяной росой обжигала босые ноги. Идти было тяжело. Пока шла полем, ещё что-то различала, а в лесу даже растерялась. Постояла, сориентировалась, где должен быть переезд, вытянула вперед руки, чтобы не напороться на кусты, ветки деревьев, и взяла левее:

Железную дорогу не увидела - угадала по вспышкам ракет, которые время от времени дырявили небо. Идти дальше стало опасно. Вдоль железнодорожного полотна фашисты выставляли секреты, и неизвестно, где они затаились на этот раз. Стоило на них наткнуться, пиши пропало. За годы войны насмотрелась на расправы: Фашисты были беспощадны к тем, кто даже днем осмеливался переходить железную дорогу в неположенном месте. А у нее, ко всему прочему, посылка.

На опушке за деревом остановилась. Из темноты, щелкнув, вылетела ракета. Роняя искры, высветила рельсы, лобастый дзот на взгорке, часового:

Малашицкая решила, что удачно вышла к дороге, здесь и постарается перебраться через нее. Расчет был прост: невдалеке от дзота фашисты вряд ли выставили секрет - смысла нет, а вот дальше: кто знает. Надо только выбрать момент.

Подождала, когда затухнет новая ракета, легла в траву и поползла. Смешно и грешно: старая женщина, самое время на печи кости греть, сны про будущую счастливую жизнь разглядывать, а она путешествует, да как - на брюхе:

На сколько метров фашисты оголили лес по обе стороны, она не знала, но, пока ползла до насыпи, совсем обессилела, а впереди - ещё небольшой подъем, железнодорожное полотно, спуск и такой же конец до опушки: Все это не так уж страшно - скрипнет зубами, доползет. Да только вдруг почувствовала, что нога немеет. Знала, что студить нельзя, но в обувке, пускай даже самой легкой, разве учувствуешь сушняк в лесу, а шум ей был совсем некстати.

Призывая всех святых на помощь, стала растирать, гладить, щипать ногу: В небо взвилась новая ракета. Неприметным комочком замерла Малашицкая. А как только огонь померк, сноровисто, забыв про ногу и усталость, на одном дыхании вскарабкалась на полотно, перебралась через рельсы по колючей щебенке на ту сторону насыпи и съехала вниз.

Некоторое время лежала пластом, сердце колотилось и казалось, что, если бы не прижалась так к земле, непременно бы вылетело. Однако отдыхать недосуг. Через силу выпростала руку, ухватилась за траву, подтянула свинцовое тело, выкинула другую руку и поползла:

В Вылазы она не пошла. У неё с Павлом на всякий случай было обговорено укромное место за околицей. Там и оставила свою посылку. Павел будет чистить коня - заберет.

До своего дома Малашицкая едва добралась. В сенях скинула измазанное платье, вымыла ноги и, войдя в хату, от непомерной усталости повалилась на кровать.

Утром, едва в окно пробился рассвет, поднялась. Ступила на ноги - и чуть не упала. Глянула на них и ужаснулась - они распухли, были в ссадинах:

Шли дни. Тот, первый солдат обрастал надежными людьми. Письма, газеты, листовки делали свое дело.

Бабаевский уже согласовал с Рабцевичем план перехода солдат в отряд, как вдруг подразделение снялось и ушло за реку Ясельду в деревню Любель.

Причина перевода стала известна только на следующий день. Из Пинска в Любель пожаловал высокий фашистский чин. Тут же сыграли общий сбор, зачитали приказ, согласно которому все подразделение поступало в распоряжение полка СС для проведения совместной карательной экспедиции против партизан. А вечером, когда офицер собрал у себя нескольких человек обсудить план карательной экспедиции, в хату ворвались солдаты, твердо решившие перейти к партизанам. Схватка была недолгой:

Сообщение Бабаевского о переходе словаков к советским партизанам обрадовало Рабцевича.

- Теперь, - повеселев, сказал он, - фашистам нужно время, чтобы опомниться, а мы успеем подготовиться к встрече.

Заложив руки за спину, он нетерпеливо заходил по хатке. Последние успехи отряда придали ему уверенности: он стал разговорчивей, подвижней, улыбался.

- Да, вот, - он подошел к Бабаевскому, - увидишь Дарью Александровну, поблагодари её от меня. - Задумался. - Этого, пожалуй, маловато. Зайдешь к Процанову, возьмешь несколько кружков колбасы: Ну, в общем, сам сообразишь, чем можно порадовать сейчас старого человека. Действуй.

Фашисты долго готовили карательную экспедицию. А когда вторглись в леса, предупрежденные заранее партизанские отряды и разведывательно-диверсионные группы уже вышли из опасной зоны. Ничего не обнаружив, каратели в деревне Доброславка схватили нескольких крестьян. С их помощью надеялись напасть на след народных мстителей. Пытали, но из этой затеи ничего не вышло. Тогда фашисты в устрашение местных жителей дотла сожгли деревню:

В то же время гитлеровцы усилили охрану железных дорог. Так, на железной дороге Пинск - Лунинец через каждые пятьсот метров - километр построили доты, оборудовали их радио - и телефонной связью, мощными прожекторами, вооружили пулеметами. На расстоянии двухсот метров друг от друга на ночь выставляли посты. В дни интенсивного движения поездов расстояние между постами сокращалось до ста метров. По обеим сторонам железной дороги лес вырубили на сто пятьдесят - двести метров. Часовые при малейшем подозрительном движении в придорожных кустах или сомнительном шорохе, доносившемся из леса, открывали огонь. Тут же наряды солдат прочесывали местность. Если фашистам не хватало своих сил, на помощь прибывал бронепоезд, огнем пушек, минометов, пулеметов наводил ужас на все живое. После его ухода от попавших под обстрел деревень оставались груды развалин да траурно-черные печные трубы, от лесов - расщепленные пни. Кроме внезапных вызовов бронепоезд раз в сутки, в полночь, пускали по всему участку от Пинска до Лунинца, и он наводил «порядок». Фашисты в своей газете хвастливо заявляли о неприступности железной дороги на этом перегоне.

Рабцевич решил взорвать бронепоезд.

Выполнить задание поручили группе бойцов во главе с Синкевичем.

В поисках подходящего места для диверсии восемь раз выходила группа к железной дороге в междуречье Ясельда - Бобрыки. Проводниками были связные братья Косяк - Николай и Федор, которые знали местность не хуже бывалых лесников. Они провели группу там, где, казалось, пройти невозможно. Однако найти брешь в охране не удалось. Стало очевидным: незаметно появиться на железнодорожном полотне и тем более заложить мину нельзя. Но это ещё не все. Выполнение задания осложнялось из-за того, что в километре от железной дороги и параллельно ей пролегало шоссе Пинск - Лунинец, которое патрулировали мотоциклисты. В случае тревоги на железной дороге шоссе тут же перекрывалось. И тогда Синкевичу пришла идея атаковать бронепоезд. Стремительно, как ветер, налететь на стальную громаду и подорвать. Еще раньше он обнаружил тянущуюся из леса в сторону железнодорожной насыпи заброшенную и едва заметную канаву. Лежащего в ней человека уже в четырех-пяти метрах было не видно, а канава подходила почти к самой насыпи.

О плане Синкевича Бабаевский доложил Рабцевичу.

- А как люди? - недоверчиво спросил командир. - О бойцах вы подумали?

- Это в каком смысле? - насторожился Бабаевский.

- Риск велик:

Наступила пауза.

- Разрешите сходить на место, посмотреть, - после некоторого раздумья сказал Бабаевский.

- Что ж, сходите:

На железную дорогу отправились днем: ночью её не рассмотришь, да и опасность нарваться на мины или секреты больше.

Братья Косяк вывели прямо к канаве. Залегли в сухих зарослях прошлогоднего бурьяна. Было тепло. Ярко светило солнце. Видимость отличная.

Бабаевский стал рассматривать железную дорогу в бинокль. В этом месте полотно ровное, как линейка. Справа и слева на изгибах доты. Причем ближе к станции Ясельда сразу два: с одной стороны насыпи и чуть подальше - с другой. Из дотов хорошо просматривался не только участок железной дороги, но и подступы к ней. Бабаевский знал, что ночью фашисты выставляют между дотами часовых, подобраться к насыпи трудно.

Пора было уходить. Бабаевский дважды успел все осмотреть справа налево, но не торопился. Протер тряпочкой стекла бинокля и снова поднес его к глазам. Синкевича так и подмывало заговорить, однако молчал: Бабаевский ещё перед выходом предупредил - у железной дороги не вести никаких разговоров.

Со стороны Ясельды послышался перестук колес. Вслед за этим из-за поворота вынырнула дрезина, на прицепе - небольшая платформа со шпалами. Бабаевский, отложив бинокль, следил за её движением. Миновав канаву, дрезина остановилась. С неё слезли рабочие. Послышались немецкая речь, смех. Не торопясь, рабочие выгрузили шпалы, сложили их штабелем, и поехали дальше.

Потом от Парохонска прошел товарняк, судя по грохоту, пустой. Бабаевский проводил его взглядом и, когда все стихло, рукой показал: надо уходить.

Молча поползли в лес, а там пошли быстрым шагом. Привал устроили уже за шоссе. Закурили. Бабаевский все так же молча уселся на поваленную в бурю сосну, задумался. Бойцы Касьянов и Кожич тихо присели рядом. Братья Косяк, свернув по толстенной цигарке, принялись оживленно обсуждать виденное на железной дороге:

- Вот бы по немцам в дрезине резануть, а то ишь разъезжают.

- И я так думаю!

Увидев, что на них смотрит Синкевич, братья замолчали.

Между тем тот не видел проводников и не слышал. Думал о своем, беспокойно расхаживал. Наконец не выдержал:

- Ну так как, товарищ командир?..

- Все нормально, Сеня, место выбрано правильно, план хороший, - вскинул Бабаевский белесые брови. - У меня к тебе единственная просьба: после взрыва, пока не опомнились фашисты, как можно быстрее надо вернуться в лес. Сто пятьдесят метров под перекрестным огнем - расстояние огромное.

На подрыв бронепоезда отправились четырнадцатого мая.

Через шоссейную дорогу перебрались засветло. Проверили, не обнаружил ли их кто, и только тогда углубились в лес. Подошли к железной дороге. Залегли.

Примерно в половине десятого из дальнего дота появились солдаты. Кое-кто из них пошел к станции Ясельда, другие - к Парохонску. Солдаты двигались медленно, с обеих сторон тщательно осматривали рельсы, насыпь, по пути выставляли посты. Как обычно, один солдат встал метрах в ста от канавы справа, другой - на таком же расстоянии слева. Остальные проследовали дальше. Часовые осмотрелись, пошли навстречу. Не дойдя метров пятидесяти друг до друга, остановились, о чем-то громко и весело поговорили и разошлись.

Стемнело сразу. Периодически то с одной, то с другой стороны вспыхивали прожектора, в небе то и дело зависали ракеты, иногда сразу несколько штук. Холодный свет, чем-то напоминавший лунный, не ярко, но ровно заливал округу.

Часовые опять сошлись, один другому сказал что-то, правда, не так весело, и, зябко ежась, ушел. Бойцы невольно ощутили холод.

- А ведь правду говорят старики, что редкий май без заморозков обходится, - заметил Касьянов.

- Мороз это плохо, - шепнул Чмут.

- Почему?

- Да если продержится ещё чуток, огурцов опять не будет, - вполне серьезно сказал Чмут.

- Да иди ты: - вмешался Кожич. - Огурцы-то в июне сажают. При чем тут заморозки?

Чмут, братья Косяк едва сдерживали смех.

Синкевич погрозил кулаком, а про себя подумал: «Пусть посмеются:» Подождав, пока потухнут прожектора и сгорит очередная ракета, сказал:

- За мной, товарищи! - И пополз из леса. За ним Касьянов, Чмут.

Оставшиеся в охранении взяли на прицел часовых.

Ползти по узкой канаве с двадцатикилограммовым зарядом тола, запрятанным в мешок, было необычайно трудно.

В воздухе зависла новая ракета. Подрывники вжались в землю. Каждому казалось, что ракета висит именно над ним. Потом опять вспыхнул прожектор, луч пробежал над головами, осветил полотно и погас. Подрывники вновь поползли. И вдруг - что такое? - у Синкевича часто задергался шнур, который он тянул за собой. Это из охранения подали сигнал «Внимание!».

Опять вспыхнула ракета, и Синкевич увидел: со стороны дальнего дота по путям движется несколько человек.

«Час от часу не легче! Если гитлеровцы решили выставить дополнительные посты, часового поставят и у канавы. Что делать?» Синкевич решил не ждать, пока погаснет ракета, осторожно пополз дальше, за ним - бойцы.

Немцы приближались. Все отчетливей было слышно, как цокают о гравий, гулко ударяются о шпалы сапоги.

Обидно - до насыпи осталось метров тридцать, не больше, и, по всей вероятности, вот-вот должен появиться бронепоезд. Надо торопиться. От того, насколько близко они подползут сейчас к путям, во многом будет зависеть исход операции.

Фашисты остановились возле часового. Это были офицер и два солдата. Офицер громко заговорил с часовым и вдруг насторожился. При свете ракеты его большие очки блеснули, словно вспыхнувшие фары. Он ткнул пистолетом в сторону канавы.

Взяв автомат на изготовку, от группы отделился солдат. Над железной дорогой вновь зависла ракета. Подрывники замерли.

Солдат прошел в нескольких шагах от них, трава, покрытая инеем, шуршала под его ногами. Немец остановился, потоптался на месте. Подрывники вздрогнули, когда прозвучал его надтреснутый голос, с насыпи ответили. И вновь все затихло: ушли фашисты.

Из тягостного оцепенения Синкевича вывел протяжный гудок паровоза со стороны Ясельды. Это мог быть бронепоезд.

И вот уже блестящая игла прожектора проколола лес, а затем, вытянувшись над полотном, высветила рельсы, шпалы.

Синкевич проворно пополз. А когда наконец уперся в бугор, радость так и захлестнула его: «Успел!» Он подтянул мешок, чтобы удобней было на него опереться и затем быстро подняться.

Бронепоезд шел со скоростью не меньше сорока километров. Замерли часовые. До расчетной точки взрыва бронепоезду оставалось пройти меньше ста метров. Уже ничего не слышно было, кроме тяжелого стука колес.

- Пора, - сказал Синкевич и, стремительно вскочив, побежал к насыпи. За ним - товарищи:

Секунда, две - и подрывники на полотне. Теперь часовые наверняка увидели их, однако что-нибудь предпринять не смогли, их срезали меткие очереди партизанских автоматов. Бронепоезд приближался с каждой секундой. Синкевич выдернул чеку взрывателя, бросил мешок. То же сделали остальные.

Взвизгнули, заскрежетали тормоза - но было поздно. Подрывники сделали прыжок, другой, третий - и свалились в канаву. Мощный взрыв потряс округу. Взрывная волна вжала их в землю, опалив горячим дыханием.

Синкевич и его товарищи побежали к лесу. Над местом взрыва стало светло как днем. Загорелся перевернутый паровоз, с двух сторон полотна железной дороги лихорадочно заметались лучи прожекторов, небо, будто на карнавале, осветилось красными, белыми ракетами, воздух прочертили трассирующие пули.

Подрывники знали: если сумеют добежать до леса и затем раньше карателей перемахнут через шоссе, то будут спасены.

* * *

Вскоре после взрыва бронепоезда последовали новые диверсии на железной дороге.

Фашисты свирепствовали. Они вновь вторглись в лес. На своем пути сожгли несколько деревень: Плоскинь, Гребень, Бобрыки, Плотницу, Задубье, Заберезье. Но тех, кого искали, не нашли.

Между тем отряд «Храбрецы» рос. Рабцевич создал новую разведывательно-диверсионную группу и направил её в район станций Малковичи - Люща. Ее командиром назначили Геннадия Иосифовича Девятова. Бойцом группы стал Процанов. Он наконец упросил Рабцевича дать ему возможность вместе со всеми бить фашистов.

Успешно действовала группа Девятова. На железной дороге она подбила из ПТР паровоз, который тянул вражеский состав, на шоссейной дороге взорвала автомашину.

Из всех крупных городов ближе всего к базе отряда был Пинск. Рабцевич придавал особое значение изучению обстановки в нем. В городе уже имелись надежные связные. Начальнику разведки Бабаевскому удалось с помощью своих людей проникнуть даже в гебитскомиссариат Пинска. Одним из активных связных был двадцатилетний Василий Севко, монтер временной электростанции. Собственно, электростанцией называли мощный дизельный трактор, снабженный динамо-машиной. Вырабатываемый ток ночью предназначался для фашистской больницы, днем - для мельницы.

На одной из встреч Севко передал Бабаевскому схему всей электросети города. Севко раздобыл её в столе своего начальника, нанес места дислокации фашистских частей, контрольных постов в городе и на подступах к нему. Бабаевский передал Севко магнитную мину и тол для организации взрыва трансформатора.

Придя домой, Севко спрятал мину и брикеты тола в своем сарае, среди дров. Каково же было его удивление, когда однажды, вернувшись с работы, он обнаружил брикеты тола на топившейся печке. В груди все так и похолодело.

- Мама, что вы задумали? - спросил он, взяв брикет.

- Да вот кто-то мыло спрятал в дровах, так я решила его посушить.

- Да вы знаете, что это такое? - собрав с печки брикеты, сказал Василий. - Это же взрывчатка.

Мать чуть не вскрикнула. Лицо её побелело, она беспомощно опустилась на стул.

- Господи, так кто ж её подсунул-то нам?

- Да это моя, мама:

- Как? - Мать испуганно посмотрела на Василия, хотела что-то ещё спросить и не смогла - слова застряли в горле.

Несколькими днями раньше по городу расползлись слухи о том, что в кабинет фашистского гебитскомиссара партизаны бросили гранату. Она взорвалась в то время, когда фашиста в кабинете не было. В городе начались облавы. Хватали всех, на кого падало хоть малейшее подозрение, и тут же расстреливали.

И вот теперь сын притащил домой взрывчатку:

- И что ж с ней делать будешь? - прошептала мать.

- Как что? Взорву, - решительно сказал Василий.

Мать заплакала. Василий сложил брикетики стопкой, завернул в тряпицу и направился к двери.

- Постой, сынок. - Мать устало поднялась, пошатываясь, подошла к нему, обняла. - Ведь если тебя, родной, схватят, я не выдержу.

Василию стало жалко мать. Перед глазами мелькнула страшная картина. В прошлом году фашисты угоняли молодежь на работу в Германию. Не обошли и дом Севко. Младший брат Василия получил повестку. На сборный пункт не пошел, задумал с наступлением темноты уйти в лес, да не успел. Перед вечером за ним пришли фашисты:

- Не волнуйтесь, мама, все будет хорошо, - как мог, успокоил Василий мать.

Тол вместе с миной, которую мать не заметила, он зарыл в углу сарая. Так было надежней, к тому же он ещё не знал, когда удастся совершить диверсию.

:Севко решил, что одному не справиться с заданием, привлек Николая - товарища по работе, которого считал надежным человеком.

После смены они прошли по Первомайской. Даже покурили недалеко от входа в подземелье, где стоял трансформатор. На двери висел амбарный замок. Без ключа не открыть. Подумали о петлях. Они были массивные, кованые. Но можно без особого труда поддеть их ломом и выдернуть. Напротив входа в подземелье располагалась фашистская пожарная часть. Петли без шума не выдернешь, а там вечно бодрствующий дежурный. Решили рискнуть, а чтобы меньше было шуму, накрыть это место пиджаком. Диверсию задумали совершить, когда Василий будет работать в ночную смену. Запустит трактор и уйдет.

Засветло, чтобы не напороться на случайный патруль, обходя контрольные посты, Василий перенес мину и тол к себе на работу. Как обычно, заправил дизель, смазал, запустил. И не заметил, что землю уже окутала теплая летняя ночь. Пришел охранник австриец Штефан, уселся рядом. Коверкая русские и белорусские слова, иногда дополняя речь жестами, стал рассказывать о своей жене, детях, живущих где-то под Веной. Он рассказывал и не спускал глаз с сумки, где лежали мина и завтрак. Василий, делая вид, что внимательно его слушает, извелся: «Черт знает что на уме у этого австрийца, возьмет да и заглянет в сумку:» А ведь положил-то её Василий на самом виду только потому, что хорошо изучил характер австрийца. Осматривая обычно территорию, обращая внимание на различные мелочи, он никогда не трогал то, что лежало у дизеля. А тут: Неужели что-то заподозрил?

Как правило, австриец выходил к нему ночью из своей комнаты, перекидывался парой-тройкой слов, делал круг, большой или поменьше, около дизеля и уходил. А сейчас вот разговорился.

Василий потянулся к сумке.

- Совсем забыл, мне тут мама поесть собрала, положила и на вашу долю. - Он достал сверток, отрезал внушительный кусок розового сала с чесноком, ломоть черного хлеба и протянул сразу подобревшему Штефану.

Вместе поели, выкурили по цигарке душистого домашнего табачку. И только тогда австриец, одолеваемый зевотой, ушел.

«Вот окаянный, за салом приходил, а я-то думал:»

Василий подождал с часок, осмотрел трактор - работает нормально - и осторожно выскользнул со двора.

На набережной в кустах его уже поджидал Николай. Чтобы зря не рисковать, на Первомайскую они пробрались дворами. На улице не было ни души. Из окна дежурной комнаты пожарной части сквозь зашторенное окно пробивалась слабенькая полоска света. Кругом стояла тишина, только слышно было, как шелестит на ветру листва.

К двери подошли вдвоем. Николай достал ломик и поддел петлю. Быстро открыли дверь. Василий вошел, Николай прикрыл за ним дверь.

Василий включил фонарик. Вниз вела деревянная отлогая лестница, из глубины тянуло сыростью. Василию показалось, будто часто и громко затикало. Замер. Это колотилось его сердце. Пересилив страх, начал спускаться. Впереди мелькнули кабель в свинцовой оплетке, трансформатор. Василий достал из-за пазухи сверток, развернул.

Сверху слабо, тревожно постучали. «Предупреждение. Должно быть, кто-то показался:» Василий выдернул чеку, сунул связку из мины и тола в трансформатор и, спотыкаясь, стал подниматься.

На улице было тихо. Приоткрыл дверь и вышел осторожно.

Николай смотрел за угол, рукой показывал, чтобы Василий торопился.

Было темно, однако патруль их заметил. Раздался властный окрик.

Друзья юркнули в первый попавшийся двор, перемахнули через забор. За ними послышались крики, топот. Опять забор, на этот раз каменный, сад: Давно в ночи затерялся шум погони, а они все бежали и только на набережной расстались. Николай пошел домой, Василий - к трактору, где ждала его новая неожиданность.

Около дизеля сидел старший бригады Иван - кляузный, неприятный человек.

- Почему от рабочего места уходишь? - напустился он на Василия.

- Да я: купаться ходил, - оправдываясь, проговорил Василий, - что-то на сон потянуло.

- Купаться? - подозрительно щурясь, переспросил Иван. И тут же сунул под нос Василию костлявый кулак. - Смотри у меня!

- А что, искупаться нельзя? - вытирая рукавом мокрое лицо, шею, виновато проговорил Василий.

- Нельзя. - Иван встал, придирчиво, словно выискивая что-то, обошел двор и, снова погрозив кулаком, ушел, посеяв в душе Василия сомнение, тревогу.

Василий огляделся, увидел свою раскрытую сумку. «Ковырялся, гад».

Утром, сменившись, он решил заглянуть на Первомайскую. Дорогу ему преградил полицай - проход по улице был закрыт. Угол дома, где был вход в подземелье, разворочен, на мостовой валялись кирпичи, бревна, доски:

Родные Севко жили у самого рынка и потому уже знали о ночном взрыве, с нетерпением ждали Василия. Как только он сказал, что надо немедленно уходить в лес, сразу стали собираться.

Опасения Василия были не напрасны. Едва они ушли, в дом нагрянули фашисты. Привел их Иван.

В лесу - опять неожиданность. Когда он проходил мимо хатки Рабцевича, из неё вышел Александр Пекун. При виде его Василию стало не по себе. Он знал Александра как переводчика и секретаря самого гебитскомиссара Клейна. По городу Александр всегда ходил с важным, надменным видом. Василий опасался его. И вдруг - он в лагере. «Значит, свой?! Так вот чья граната влетела в кабинет главного фашистского палача города».

После беседы с Рабцевичем Василия зачислили в группу Синкевича. Отца, мать и сестру определили в соседний семейный партизанский лагерь.

* * *

В журнале отряда появились записи о новых диверсиях на железной дороге.

31 мая группа Синкевича на перегоне Городище - Парохонск взорвала эшелон противника с живой силой и техникой. Разбила паровоз и семь четырехосных вагонов, повредила две платформы с автомашинами.

1 июня группа Игнатова на перегоне Барановичи - Лесная пустила под откос эшелон противника с военными материалами. Были разбиты паровоз и одиннадцать вагонов. Уже возвращаясь с диверсии, переходя Варшавское шоссе, игнатовцы взорвали восемь телеграфных столбов и шестнадцать столбов проводной сети.

5 и 7 июня отличилась группа Громыко. В районе станций Малковичи и Люща она подбила из ПТР два паровоза противника, везущие воинские составы с танками и автомашинами.

8 июня диверсию совершила группа Девятова. На железной дороге Барановичи - Лунинец она взорвала вражеский эшелон. Было повреждено две платформы, паровоз и четыре вагона с военным имуществом:

Между тем обстановка в районе действия отряда накалялась. Гитлеровцы скапливались в Логишине. В город вступили новые фашистские пехотные части, танки, артиллерия.

Сосредоточение вражеских сил недалеко от базы отряда объясняли следующим. Возможно, фашисты, потеряв надежду разгромить партизан силами местных гарнизонов, попросили помощи у командования и теперь готовили крупную карательную экспедицию, а может быть, они укрепляли город в связи с ожидаемым наступлением Советской Армии. О том, что такое наступление готовится, Рабцевич узнал ещё в конце мая, из радиограммы Центра. Приказывалось немедленно направить в район Бобруйска разведывательно-диверсионную группу с заданием - сорвать план взрыва отступающими фашистами важных объектов города. В Бобруйск снарядили группу Бочерикова:

Вместе с командиром партизанского полка Рабцевич обсудил создавшееся положение. Картина оказалась незавидной. Если фашисты начнут карательные действия, то партизанский полк и отряд Рабцевича смогут противопоставить танкам и артиллерии всего несколько легких пушек да противотанковые ружья. Соотношение сил явно не в пользу партизан. У них было одно преимущество - отличное знание местности, но это преимущество могло стать решающим.

На базах приняли все меры предосторожности: строго запретили разжигать костры, готовить днем пищу, скапливаться большими группами, и тем более на открытых местах. На кухне разрешалось использовать только сухие дрова. Жилые постройки замаскировали под кустарники. Далеко от баз выставили дозоры. Все это было не напрасно.

Утром 16 июня над лесом появился фашистский разведывательный самолет. Все замерло на базах. Самолет с полчаса кружил на большой высоте, потом повернул назад.

Стало ясно: разведчик не обнаружил базы отряда и партизанского полка. Да и вообще, судя по всему, фашисты не знали, где находятся партизаны.

Не успел самолет улететь, как со стороны деревни Доброславки загрохотали вражеские пушки. В лес двинулись танки, за ними - цепи солдат.

Рабцевич, внимательно выслушав радиста Климова, задумался. «Если не остановить фашистов, - размышлял он, - немцы вскоре смогут подойти к базе».

В штабной хатке, где собрались все командиры разведывательно-диверсионных групп и представитель 208-го партизанского полка, наступила напряженная тишина.

- Я думаю, товарищ Игорь, мы правильно решили, - сказал Линке.

Он понимал: на обсуждение времени нет, тем более что план отражения натиска фашистов уже готов, оставалось привязать его к местности.

- Что ж, хорошо. - Рабцевич провел ладонью по лицу, будто снимая усталость. Повернулся в сторону Громыко. - Сидор, двигайся сюда. - И ткнул пальцем в разостланную на столе топографическую карту. - Вот Доброславка, а вот дорога, по которой пойдут немцы. Твоя задача - заставить их свернуть с этого пути.

- Танки - свернуть? - недоуменно спросил Громыко.

- Фа-шис-тов, - гневно сверкнув глазами, по слогам произнес Рабцевич. - Увести от базы, и как можно дальше! Поэтому ты со своей группой прямиком проскочишь к деревне Плоскинь. Вот сюда. - Он опять ткнул в карту. Убедившись, что командир сориентировался, продолжал: - Ударишь из противотанковых ружей. Удар с тыла их, безусловно, всполошит и остановит. Здесь постарайся как можно больше наделать шуму. Понятно? Когда они развернутся, начнешь смещаться влево, немцы, естественно, потянутся за тобой, тогда сделаешь крюк к болоту. Что дальше, сообразишь сам.

- Ясно, - сказал Громыко, - можно идти?

- Действуй, только держись от танков подальше.

Еще не захлопнулась за Громыко дверь, а Рабцевич уже объяснял Девятову:

- Тебе, Геннадий, такое задание. - Помедлил. - Ты со своей группой выдвинешься к деревне Гребень. Времени хватит, но не мешкай. Задача та же - противника уводишь вот в это болото:

Отправив группы, Рабцевич и несколько командиров вышли из хатки. На базе было тихо. У лазарета, где ещё оставались больные, возле складов, под деревом, стояли подводы. Бойцы-возницы ждали команду к отправке.

Группы Громыко и Девятова отменно справились со своей задачей. Сначала отстали вражеские танки, потом пушки, пехота же, преследуя бойцов, завязла в болоте, а после повернула на исходные позиции.

В течение всего дня в небе висели вражеские самолеты, обстреливали лес, кидали бомбы по тем местам, откуда бойцы успели уйти.

На следующий день в журнале отряда появилась запись:

«16 июня 1944 года в 7 часов противник при наличии танков, артиллерии и авиации повел наступление на нашу базу и партизанский полк. После 15-часового боя и проведенного маневра противник, понеся потери, отошел в свои гарнизоны. Отряд потерь не имел:»

* * *

Рано утром 24 июня к Рабцевичу постучались.

- Войдите, - делая пометки на карте, сказал командир. Он составлял радиограмму в Центр.

Еще вечером Бочериков сообщил: «Нахожусь в деревне Макаровка, в двадцати километрах от Бобруйска, послал разведку - чтобы найти верный путь в город».

Группа оказалась в районе действий карательных экспедиций. Пришлось уходить от преследования и вместо двухсот километров сделать крюк в четыреста. От гибели спасли болотные топи:

Вошел радист Глушков, улыбаясь, доложил с порога:

- Товарищ командир! Сегодня в шесть часов утра началось наступление наших войск!..

Через какую-то минуту помещение, где находилась рация, было забито до отказа. Звучал голос Левитана:

«:Войска Первого Белорусского фронта под командованием генерала армии Рокоссовского, прорвав оборону противника южнее города Паричи, перешли в наступление!..»

- Наконец-то! - сказал Рабцевич.

Он давно ждал этого дня - с тех пор, как проводили группу Бочерикова. И вот он наступил:

«Надо действовать!» - подумал командир и посмотрел на Линке. Комиссар улыбнулся. «Дождались!» - говорили его радостные глаза. Рабцевич перевел взгляд на Бабаевского.

- Вот что, Николай, - сказал, едва смолк голос диктора, - обеспечь сбор командиров групп. Завтра проведем совещание. Подготовь план работы со связными на период наступления нашей армии:

Бочериков вошел в город вместе с частями Советской Армии. Благодаря стремительному наступлению наших войск фашисты не смогли осуществить свой чудовищный план. Бочериков с бойцами по горячим следам задержал и передал армейской контрразведке четырех предателей, среди которых был заместитель коменданта бобруйского лагеря для военнопленных, известный садист и палач.

Вместе с Линке и Бабаевским Рабцевич разработал план разгрома вражеского гарнизона. Предстояло захватить станцию Малковичи, перекрыть железную и шоссейную дороги, тем самым перерезать фашистам пути отхода. Рабцевич согласовал свой план с Василием Захаровичем Коржом. После этого он поставил и определил задачи каждой группе. Операция начиналась в ночь на 4 июля.

- Помните, товарищи, - напутствовал Рабцевич, - это наш последний бой, поэтому каждый должен тщательно обдумать, что и как будет делать, чтобы избежать ненужных жертв. Предстоит не только взять станцию Малковичи, но и удержать её до подхода наших войск. А как сложится обстановка - предугадать трудно.

Станцию захватили стремительно, деморализованный гарнизон уничтожили.

Рабцевич отдал распоряжение группам приступить к проведению второго этапа операции.

К рассвету разобрали и заминировали железнодорожные пути, ведущие к станциям Люсино и Люща, заминировали шоссе, перекресток и проселочные дороги. Бойцы, вооруженные противотанковыми ружьями и пулеметами, заняли позиции.

Линке, Бабаевский и Побажеев руководили действиями групп на местах. Рабцевич находился в Малковичах, осуществлял общее руководство операцией.

12 июля наши войска подошли к станции Малковичи. Советские войска встретились с отрядом «Храбрецы». Позади у игоревцев осталось два года жизни в тылу врага:

* * *

В итоговом донесении Рабцевич сообщал, что за семьсот сорок один день боевых действий в тылу врага отряд совершил более 200 диверсий, подорвал бронепоезд и 91 эшелон, 24 танка, в том числе 5 «тигров», 26 бронемашин, 102 автомашины, 2 катера, вывел из строя 5 шоссейных мостов и многое другое. Кроме того, в Центр регулярно поступали сведения разведывательного характера о замыслах и действиях оккупационных властей, передвижении фашистов, их численности и размещении. Советская авиация, используя данные отряда, неоднократно бомбила скопления фашистских войск и техники в Осиповичах, Бобруйске, Жлобине, Калинковичах и окрестностях. За все время боевых действий погиб 21 человек.

После соединения с войсками Советской Армии отряд прибыл в Слуцк. Часть бойцов сразу была направлена на передовую, другая сначала поехала в Минск, для участия в партизанском параде, а после ушла на фронт. Некоторых направили работать в органы госбезопасности. Получили новое назначение и командир с комиссаром. Линке срочно вызвали в Москву. Рабцевич остался в распоряжении органов госбезопасности Белоруссии.

:Александр Маркович пришел наконец домой. Скинул ботинки, расстегнул ворот гимнастерки и прилег на кровать поверх шерстяного солдатского одеяла. Тело приятно заныло, загудело. Сказалась усталость: почти сутки провел без отдыха, прощался с бойцами, командирами отряда.

Закрыл глаза, и в сознании возникли картины прошлого. Вся жизнь вдруг предстала перед ним. Но не день за днем, шаг за шагом, а отрывками, без какой-либо последовательности.

Вспомнил самое начало войны. Шоссейная дорога запружена беженцами, повозками, машинами. Все спешат уйти. Лица испуганные, растерянные, заплаканные. В этой толпе пробирается и он с сыном Виктором. Позади не смолкает грохот: бьют орудия, строчат пулеметы.

- Воздух! - истошно кричит кто-то.

Поднимается паника, машины, люди сворачивают с шоссе.

Рабцевич с сыном бежит в поле. С воем проносятся над землей «юнкерсы». Пулеметные очереди вспахивают землю, слышатся стоны, крики, проклятия. Рабцевич оглядывается на только что оставленный Брест. Город в разрывах снарядов, в огне. Горит завод, где он в последнее время работал коммерческим директором. «Как хорошо, - думает невольно, - что семью отправил на лето к родным в Кировск:»

А вот Рабцевич на барском поле. Как заведующий земельным отделом Качеричского волостного революционного комитета участвует в распределении помещичьих владений среди крестьян, аршином меряет землю. За ним с красным флагом, с гармошкой идут радостные, возбужденные односельчане.

- Это твой, Кондрат, - говорит Рабцевич, втыкая в землю колышек. - Паши, сей: Теперь голодными твои дивчины не будут!..

- Спасибо, Александр Маркович, - смеется селянин, смахивая слезы с шершавого, в щетине, лица. Он старается обнять Рабцевича.

- Это не мне надо говорить спасибо, Кондрат, - Советской власти:

Но что такое? Вместо крестьянина он видит перед собой широкоплечего приземистого венгерского писателя Мате Залку. Прославленный генерал Лукач - герой республиканской Испании, которого он встретил однажды на горной дороге во время перехода, пожимает ему руку, обнимает:

Рабцевич сидит за столом, пишет письмо в НКВД СССР:

«В настоящее время, когда Родине угрожает опасность, прошу дать мне возможность защищать Родину. Я должен отправиться в тыл врага и громить его тыл:»

И вновь перед ним шоссе, но уже пустынное, заснеженное Волоколамское. Рабцевич командует ротой в мотострелковой бригаде особого назначения НКВД.

- Иванов, - приказывает вытянувшемуся перед ним лейтенанту, - вы со своими людьми минируете участок от леса до дороги. - Обращается к другому командиру: - Вы делаете то же самое, но с левой стороны. Задание понятно? - И сам с группой бойцов начинает устанавливать мины.

- Танки не должны прорваться к Москве, не должны, - говорит хлопцу, который примостился рядом:

Рабцевич ввинчивает запал, но перед ним уже не мина, а граната. Идет бой. Кайзеровцы наступают. Их так много, что не может справиться пулемет. Рабцевич кидает гранату, еще, еще. Бой обрывается. Командир 6-го гренадерского полка Западного фронта на его опаленную гимнастерку прикрепляет Георгиевский крест, вручает погоны унтер-офицера. Рабцевич залезает в окоп, а там стоит шум: товарищи читают большевистскую газету.

- Как все правильно пропечатано, - скручивая цигарку, говорит один солдат, - ведь если пораскинуть мозгами, выйдет, что ни мы, ни простые немцы не хотим войны.

- Это уж точно, - поддерживает его другой, - мне плуг родней винтовки.

И вот уже говорят все разом:

- Долой войну!

- Хватит нам убивать друг друга!

- Мы такие же, как и они, крестьяне, рабочие!

- Айда к ним!

Солдаты вылезают из окопа.

- Товарищи немцы, братья, погодьте, не стреляйте!..

На той стороне тоже слышатся возбужденные голоса. Немецкие солдаты идут навстречу. Ни у кого нет оружия.

- Сволочи, что делаете? - перекошенный злобой, кричит ротный. Размахивая револьвером, намеревается остановить солдат. Подскакивает к Рабцевичу, хватает за грудь. - А ты, скотина, как смеешь? Ты же георгиевский кавалер!

Рабцевич выхватывает у него револьвер, отбрасывает в сторону, идет дальше.

Солдаты встречаются, начинается братание, кругом смех, восторженные возгласы. Александр обнимается с каким-то молоденьким, как сам, немцем. Они находят ящик, должно быть, из-под снарядов, садятся. Закуривают из одного кисета. Немец весело лопочет. Рабцевич не знает немецкого, но ему до удивления все понятно. Немец рабочий, у него есть жена и маленький Ганс, он сегодня же поедет домой.

- А я, - Рабцевич вздыхает, - я землю люблю:

Он радостно смотрит на немца, и вдруг лицо солдата уплывает. Перед ним Линке.

- Вот чудеса! Так это же Карл!

Карл что-то говорит.

Рабцевич открывает глаза. И точно - перед ним Линке со свертками в руках.

- Спишь? А я тут сухой паек получил. Завтра в шесть часов утра поеду домой! Ха! Вставай, провожаться будем!

Линке развернул свертки, финским ножом порезал колбасу, хлеб, открыл банки с консервами.

- А я думал, что не увижу тебя, - улыбнулся Рабцевич, подсаживаясь к столу. - Обидно было бы не поговорить напоследок.

До отъезда Линке так и просидели, вспоминая прошлое, мечтая о будущем.

Дальше
Место для рекламы