Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Бой под Антоновкой

Было раннее сентябрьское утро. Линке и Рабцевич, раздевшись по пояс, пилили дрова. Всякий раз, когда позволяла обстановка, комиссар старался помочь в хозяйственных делах: пилил, колол дрова, вскапывал землю, поправлял грядки, косил траву, носил воду: Иногда, как вот и сейчас, ему удавалось увлечь Рабцевича.

Небо было хмурое, неприветливое, но в траве, кустах, деревьях словно горело солнышко - это рдела многоцветьем сочных красок опавшая листва.

Распилив одно бревно, тут же взгромоздили на козлы другое - большое, толстое, покрытое корявым панцирем коры. Наточенная, удачно разведенная, пила вновь зазвенела, вгрызаясь в крепкий кряж.

- Карл, расскажи поподробнее, как прошло совещание, что было нового, - заметил Рабцевич.

- Ты же знаешь, Игорь, что в августе ЦК КП(б) Белоруссии вместо погибшего Языковича первым секретарем подпольного обкома направил Ивана Дмитриевича Ветрова. Вот он и собрал нас, комиссаров партизанских отрядов, на совет, как усилить эффективность диверсий на железных дорогах и шоссе. На всей оккупированной территории началась рельсовая война. Я даже не мог представить, как велик её размах. Например, в первый день этой операции партизаны нашей Белоруссии вместе с партизанами Ленинградской, Калининской, Смоленской, Орловской областей подорвали более сорока двух тысяч рельсов. Сталин, услышав эту цифру, сказал: «Хорошо партизаны помогли фронту». И тут же приказал представить отличившихся к наградам:

- Еще что?

Линке подробно рассказал об указаниях Ветрова, выступлениях комиссаров.

Рабцевич слушал внимательно, а когда Линке закончил, сказал веско:

- Чувствуется, твердая рука у Ивана Дмитриевича. - Он поставил пилу между ног, вроде бы оперся на нее. - А как сам-то сейчас выглядит? Я ведь его знал, когда он был прокурором республики.

- Как? - Вспоминая, Линке стал руками показывать рост, ширину плеч Ветрова, но, перехватив удивленный взгляд Рабцевича, смущенно улыбнулся: - Не мастер я описывать внешность человека.

В доме напротив сильно хлопнула дверь, испуганно взвизгнули доски крыльца. Это Пантолонов, на ходу надевая гимнастерку, широко зашагал к реке. В последнее время он стал часто побаливать, очевидно, застудился на заданиях, и Рабцевич перевел его из группы Игнатова на хозяйственные работы к Процанову. Сейчас он отвечал за переправу.

На том берегу реки Птичи стояла небольшая группа людей и махала шапками, привлекая внимание переправщика.

Пантолонов с разбегу прыгнул в лодку, отчалил от берега; вторая большая лодка была у него на буксире.

Рабцевич, ни слова не говоря, оделся, пошел к реке. Возвращения групп пока не ждали, ему интересно было посмотреть, кто это пожаловал.

Его обогнал соседский мальчишка.

- Наши идут, - закричал он и, придерживая рукой спадающие штанишки, понесся к реке.

Возле калитки появилась бабка Лукерья, у которой погибли сын и муж. Из-за страшного горя помутился её рассудок. С тех пор она стала встречать и провожать все группы. Если бойцы приходили с хорошей вестью, без потерь, она определяла это на удивление точно - улыбалась, если с плохой - навзрыд плакала.

Рабцевич прошел мимо Лукерьи. Она поклонилась в пояс, командир уважительно кивнул ей в ответ.

Лодки тем временем отчалили от противоположного берега. На первой был вроде бы Синкевич. Рабцевич напрягся: «Он. - И тут сознание полоснуло: - А почему не вся группа?.. Из четырнадцати человек лишь половина. Неужели?..» Оглянулся. Белый как полотно Линке, рядом сгорбился Процанов, за ним, в отдалении, высыпавшие из домов жители. Все молча, напряженно ждали.

Лодки причалили.

Уже по тому, как Синкевич виновато глянул в его сторону, как неуверенно стунил на берег, Рабцевич понял: несчастье:

- Ой, мать моя родная! - заголосила бабка Лукерья.

Ее плач ударил Рабцевичу по нервам, внутри прокатилась дрожь, начало знобить.

- Товарищ командир, - сказал Синкевич, - разрешите:

Рабцевич рукой показал, чтобы не докладывал, а шел следом. И, повернувшись, не отдавая приказания Процанову (хозяйственник давно усвоил: возвратившихся с задания бойцов сразу надлежит накормить, сводить в баню, устроить на отдых), он торопливо пошел к своей хате.

В горнице Рабцевич вновь осмотрел командира группы. Как же он не походил на всегда бравого, опрятного Синкевича - гимнастерка, брюки порваны, лицо в щетине.

- Докладывай! - приказал Рабцевич и опустился на скамейку.

Рабцевич слушал и не верил в случившееся.

Группа Синкевича возвращалась на свою стоянку 6 сентября 1943 года. Она ходила в деревню Шиичи не на задание - день был что ни на есть мирный. Из окрестных деревень собрали крестьян и почитали «Правду», ответили на вопросы. Беседа получилась на редкость задушевная. Поговорили о победах Советской Армии на фронтах, помечтали о дне освобождения. На сердце у всех стало теплей, легче.

Близился вечер. Уставшее за осенний день солнце, готовое вот-вот в бессилии свалиться за горизонт, висело над притихшей землей.

Путь у бойцов был дальний: партизанские дороги пролегали все больше по бездорожью. Устали порядком и поэтому, когда Синкевич объявил, что предстоит заглянуть в Антоновку, свернули к деревне с радостью. В Антоновке жили связные отряда Домна Ефремовна Скачкова и Нина Никитична Нижник. Нужно было получить у них сведения, оставить новое задание:

Сразу из леса выходить не стали. Сначала Синкевич послал глазастого Ивана Бабину на высоченную раскидистую сосну, что стояла у кромки леса, понаблюдать за окрестностью - мало ли что? Хотя наперед знал, что в деревне никого нет: фашистские власти вчера почему-то стянули полицаев и карателей к станции Птичь.

Деревня стояла по-сиротски смиренная. О том, что в ней живут люди, напоминал лишь слабенький дымок, срывающийся с трубы одной из хат. Пустынная улица не вызывала ни у кого подозрения - крестьяне, и тем более дети, даже когда в деревне не было карателей, прятались по хатам.

Синкевич, осторожно и мягко ступая, пошел впереди, за ним, на значительном расстоянии, остальные - Константин Пархоменко, Петр Шахно, Михаил Литвиненко, Иван Касьянов, Бисейн Батыров, Кузьма Кучер, чуть поодаль поляки Станислав Юхневич и Чеслав Воронович, потом Яков Малышев, Алексей Бойко, Николай Алексеенко, Павел Сковелев, Иван Бабина - четырнадцать, один к одному, крепких хлопцев. Синкевич давно взял за правило: днем ходить на связь всей группой. Сам обычно сворачивал к связным, бойцы расходились по другим хатам. И получалось, что, посещая деревни, сразу убивал трех зайцев: от связных отвлекал подозрение - его люди заглядывали в каждую хату; давал бойцам возможность необременительно для местных жителей поесть домашнего, да и в крестьянах укреплял веру в то, что у них есть надежные друзья, которые всегда рядом, всегда придут на помощь.

Любили бойцы такие остановки, ноги, казалось, сами несли к деревне. Однако шли сторожко.

За кустами показалась крытая дранкой хата. Удачно хата стояла - от леса почти до самого крыльца тянулся кустарник, в любое время можно было незаметно подойти к ней.

Мирно, спокойно было кругом. И вот, когда бойцы не ждали ничего, кроме домашнего уюта, когда они всеми мыслями были в хатах, а до них оставалось пятьдесят-шестьдесят метров, навстречу из кустов поднялся офицер, за ним вскочили солдаты.

«Десять», - мгновенно сосчитал Синкевич.

- Здавайс, ви окружан! - скомандовал офицер, выставив вперед пистолет.

Синкевич остановился. Нельзя сказать, что он растерялся, хотя появление карателей для него было полной неожиданностью. «Раз так открыто встали, - подумал он, - значит, уверены в своей силе. Повернуть? Пожалуй, бесполезно: путь отхода если уже не занят, так хорошо пристрелян. Тогда - только вперед!»

- Ну, ви, кидай шмайсер! - приказал офицер.

Синкевич не дал ему закончить. Нажав на спусковой крючок автомата, крикнул:

- За мной! - И, словно в беге с препятствиями, перепрыгивая кочки, кусты, канавы, метнулся в сторону от ткнувшегося в траву офицера.

Все произошло настолько быстро, что не успели каратели открыть прицельный огонь, как были смяты. Бойцы устремились за командиром к спасительному лесу, но у самой опушки тоже оказались каратели. Услышав стрельбу и затем увидев бегущих на них бойцов, солдаты повели плотный огонь из пулеметов, автоматов, карабинов. Синкевич с группой кинулся было к огородам, рассчитывая через пустырь, расположенный за ними, выбраться на другой конец деревни и там прорваться к лесу. Их остановил мощный пулеметный огонь. Повернули влево - к щетинистому, только что скошенному хлебному полю, но выбежать на него значило превратиться в мишень. Бросились к кустарнику, залегли - надо было прийти в себя, осмотреться.

Место оказалось удачным - с небольшого взгорка хорошо просматривалась окрестность.

Синкевич пересчитал бойцов. Отсутствовал Малышев. Поискали в ближних кустах - не нашли: где-то напоролся на вражью пулю: Надо было думать о живых. Стали готовиться к обороне. Проверили оружие - свое и трофейное, найденное во время поиска товарища. У них было три пулемета: один - «Дегтярев» - у поляков Станислава Юхневича и Чеслава Вороновича и два трофейных. Пулеметы поставили с трех сторон и тем самым перекрыли подступы к взгорку. Требовалось во что бы то ни стало продержаться до темноты, а потом под её прикрытием прорваться.

Опомнившись, гитлеровцы оцепили взгорок.

- Скоро атаку начнут, - предупредил Синкевич товарищей.

И тут со стороны пустыря послышалось:

- Рус Иван, сдавайс!

Точно не человек прокричал - собака тявкнула, трусливо, будто из подворотни.

- Вот паразит, - в сердцах выругался Бабина, - по-русски говорить не научился, а тужится. - И послал автоматную очередь в сторону, откуда донесся голос.

Тут же над деревней занялся дружный автоматный и пулеметный хор. Пули летели со всех сторон: трассирующие, похожие на ровные пунктирные строчки, обычные пули, холодящие душу визгливым, пронзительным посвистом.

Как по команде стрельба прекратилась, и бойцы увидели ползущих на них гитлеровцев, их было не меньше двух рот.

- Началось, - вздохнул кто-то.

От этого вздоха повеяло неприятным холодком.

- Только без паники: - подбодрил Синкевич. Он сломал мешавшую ему смотреть ветку, поудобней устроился на своем месте. - Дотемна продержимся, а там мы спасены: - сказал он.

Хотя сам пока не представлял, удастся ли продержаться столько времени. Это был первый открытый бой, в котором он видел врага и враг видел его. До сегодняшнего дня он избегал подобного боя. Этого требовало прежде всего назначение группы - разведка и диверсия, и он неукоснительно выполнял приказ.

«Надо выдержать первый натиск, - думал Синкевич, - потом люди пообвыкнутся, легче будет:»

А каратели все ползли. Синкевичу бросилось в глаза, что делали они это с неохотой. Ползущий следом офицер все время что-то зло выкрикивал солдатам.

«Ну ничего, занимайтесь друг другом», - вновь подумал Синкевич, стараясь не прозевать момента для открытия огня. Он понимал, как это важно - открыть огонь раньше противника. Скомандовал:

- Приготовить гранаты! - И когда до первой цепи оставалось не больше тридцати метров, кинул лимонку. Вслед за ним швырнули гранаты бойцы:

В облаке пыли Синкевич увидел поднявшегося офицера. Размахивая пистолетом, он призывал солдат к штурму взгорка. И солдаты поднялись, но прежде чем успели сделать несколько шагов, заработал «Дегтярев», трофейные пулеметы, автоматы бойцов. Открыли огонь и каратели, но уже не столько для того, чтобы расчистить себе дорогу, сколько для поднятия собственного духа.

Дружный огонь бойцов заставил гитлеровцев повернуть вспять. Атака захлебнулась.

- А-а-а, - радостно закричал Алексей Бойко, - тикаете!

Он встал и начал расстреливать убегающих фашистов.

- Берегись! - предупредил Синкевич.

Но поздно - вражеская пуля угодила Алексею в голову.

Еще несколько раз каратели пытались овладеть взгорком, и каждый раз все больше и больше трупов оставляли на подступах. От ярости они обезумели, но сделать что-нибудь с горсткой бойцов не могли.

Таяли патроны, их действительно могло не хватить до темноты. Совсем худо становилось.

- Командир, а не попытаться ли прорваться? - сказал подползший к Синкевичу Юхневич. - Не будем же мы ждать, когда каратели одолеют нас. У меня есть план. Я и Чеслав отвлекаем огонь на себя, вы с остальными бойцами прорываетесь к лесу.

Синкевич молча посмотрел на поляка.

Станислав предлагал спасение ценой жизни - своей и товарища.

- Так я жду, командир, - торопил Юхневич.

Синкевич не ответил, ему показалось, что гудят машины.

- Ты ничего не слышишь? - спросил он у Станислава.

- Вроде бы машины.

И точно: над околицей появилось облачко пыли, и вслед за ним на улицу выехал грузовик с солдатами, потом ещё и еще: Бойцы насчитали десять грузовиков. К трем передним были прицеплены пушки.

С остановившихся грузовиков соскакивали фашисты, отцепляя пушки, разворачивали стволами в сторону взгорка.

Синкевич с надеждой посмотрел на темнеющее небо. Время клонилось к ночи. Отцвел и поблек багрянец заката, заметно загустел, теряя прозрачность, воздух, стали сливаться в единое пятно деревья, кусты:

«Вот, кажется, и дождались темноты», - подумал Синкевич.

Над взгорком послышался вой, напоминающий звуки сверла, скользящего в гранитной породе. И почти тут же за ним, у самого леса, там, где залегли каратели, прогремел взрыв, другой, третий. Донеслись ругань, вопли, стоны. Гитлеровцы ударили по своим. Через какое-то время серия снарядов легла близ взгорка.

- Пристреливают, - сказал Касьянов.

- Похоже, - покусывая губы, раздумчиво произнес Синкевич.

Михаил достал кисет. Нестерпимо захотелось курить, и он решил не отказывать себе в таком малом удовольствии. Страха у него не было, а руки, сворачивавшие цигарку, мелко дрожали, и махорка на клочке газеты прыгала подобно камешкам на сетке при сеянии песка. Наконец, скрутив цигарку и запалив кресалом трут, закурил. Жаль только, не крепкий был самосад, а так, легкий табачишко, однако курил жадно.

Бойцы молча переглядывались. Синкевич понял, что они прощались друг с другом, но был бессилен чем-либо помочь: И вот тут он заметил: между взрывами обязательно выдерживается пауза в полминуты.

«А что, если воспользоваться паузами и попытаться прорваться к лесу?» Мысль обожгла своей нереальностью, но она и приободрила: только это могло спасти.

Синкевич не хотел терять времени на то, чтобы объяснить свой замысел. Как только прозвучали очередные взрывы, резко поднялся и скомандовал громко:

- За мной!

Секунда в спокойной обстановке - миг, сейчас же она равнялась целой жизни.

Пробежав метров пятнадцать - двадцать, бойцы кинулись на землю. Прогремели взрывы, по телу ударили комья земли, остро запахло пороховой гарью. Опять рывок. Успели сделать всего несколько шагов, и тут прозвучали новые взрывы - один снаряд упал перед ними, другой позади: И самое неожиданное в том, что слева ударил пулемет: откуда он только взялся?

Бежать вперед стало невозможно, а оставаться на открытом месте, среди разрывов снарядов и пулеметного огня, - гибельно. И тогда, вжимаясь в траву, к пулемету пополз, а потом побежал во весь рост Иван Бабина. Пулеметный огонь перенесли на него. Все же Иван успел проскочить в огород последней хаты, залечь в борозде. Отсюда до пулемета свободно можно было добросить гранату. Иван пошарил у пояса и вспомнил, что отстегнул её, положил перед собой на взгорке. Теперь надо во что бы то ни стало незаметно подползти к пулемету вплотную. Но стоило Ивану шевельнуться, как фашисты открывали огонь: пулеметный расчет, почувствовав опасность, не спускал с него глаз. Соображая, что делать, Иван посмотрел туда, где находились товарищи. Лавируя между взрывами, бойцы добежали до густого кустарника, смыкающегося с лесом, укрылись там надежно.

Теперь время отходить и самому. Иван пополз вдоль грядки, намереваясь через пустырь пробраться к пулеметчикам. Послышалась очередь: Ивана что-то дернуло за одежду, опалило спину, но он не остановился, пока не дополз до конца грядки. Однако, чтобы выбраться на пустырь, требовалось перелезть через штакетник. И в это время справа застрочил «Дегтярев», который не выпускал из рук Станислав.

Путь отхода был свободен.

- Пора, - поторопил Иван товарищей, - нельзя терять ни минуты.

Он поднялся, но отходить оказалось некуда: со всех сторон, даже оттуда, где совсем недавно рвались снаряды и где скрылся Синкевич с бойцами, двигались фашисты. Они шли во весь рост, взяв автоматы на изготовку, шли подчеркнуто тихо, выдерживая шаг, интервал; все это смахивало на психическую атаку.

Первым из оцепенения вышел Иван:

- Надо занимать круговую, да на троих многовато фрицев.

- Не беда, вот только патронов почти нет, - досадливо заметил Чеслав.

Бойцы стали готовиться к отражению атаки. С одной стороны в борозде опустевших грядок с автоматом пристроился Иван, с другой - Чеслав и Станислав с пулеметом.

Быстро сжималось кольцо вокруг бойцов, фашисты шли плотной стеной в две шеренги, потом в три:

- Жди не жди, - проговорил Станислав, - а пули тоже надо успеть израсходовать.

Он прицелился, почти в упор ударил по фашистам. Короткими очередями повел огонь из автомата Иван.

Гитлеровцы залегли. В бойцов со всех сторон полетели гранаты.

И вот уже фашисты с победными криками поднялись в атаку. «Дегтярев» вновь встретил их прицельным огнем. Молчал только автомат Бабины, раненый Иван упал ниц.

Когда кончились патроны и пули, Станислав и Чеслав встали во весь рост - высокие, сильные.

- Прощай, Чеслав, - сказал Станислав и, взяв пулемет за дуло, двинулся навстречу фашистам.

- Прощай, - громко отозвался Чеслав и пошел с ним рядом.

Фашисты, вооруженные автоматами, гранатами, финскими ножами, в нерешительности остановились. Они выжидающе смотрели на идущих навстречу партизан. Офицер что-то тихо говорил солдатам - вероятно, приказал не стрелять.

Тишину разорвала автоматная очередь: собрав оставшиеся силы, Иван выпустил последние патроны.

- Ванюша, держись! - что было сил крикнул Станислав и врезался в самую гущу карателей.

Размахивая прикладом пулемета налево и направо, он прокладывал дорогу к товарищу.

Ни на шаг не отставал Чеслав. При каждом ударе стволом автомата он зло приговаривал:

- Это тебе, гад, за Белоруссию! Это тебе, подонок, за родную Польшу! Это тебе, нечисть, за любимую Варшаву!

Но силы были слишком неравны:

В этом бою погибло семь бойцов группы. Каратели потеряли несколько солдат и офицеров.

:Синкевич кончил говорить, но, судя по его мелко дрожащим губам, воспаленно горящим глазам, мыслями все ещё был там, под Антоновкой.

Тихо стоял, прислонясь к печке спиной, будто отогреваясь от внезапно обрушившегося неприятного холодка, Линке.

- Так: - Рабцевич качнулся взад-вперед, перевел взгляд на Линке. - Что предложишь, комиссар? Как поступить с командиром группы?

Линке ответил не сразу.

- За то, что, попав в такое положение, не растерялся, не дал погибнуть всей группе, его следовало бы наградить. Но, думаю, наши потери могли бы быть меньше, если бы он, перед тем как войти в Антоновку, не только наблюдал за деревней, но и выслал дозор. - Линке помолчал. - В таком случае его следовало бы наказать.

Рабцевич резко встал, приказным тоном произнес, глядя на Синкевича:

- Отстраняю-тебя от командования группой. Можешь идти!

Синкевич повернулся, шагнул к двери. Из рваного сапога вылезла портянка.

- Постой, - окликнул Рабцевич. - Найди Процанова, скажи, что я приказал выдать тебе и бойцам новое обмундирование. Все!

Командир и комиссар видели в окно, как Синкевич медленно, будто не зная, куда идти и что делать, спустился с крыльца, постоял и потом побрел через двор.

- Не следовало бы его отстранять, - покачал головой Линке, - он ведь, можно сказать, на том свете побывал:

В расширенных глазах Рабцевича блеснуло пламя.

- А почему же ты мне это раньше не предложил? Или теперь жалко стало? - Волнуясь, полез за кисетом. Сделал одну затяжку, другую и, несколько успокоясь, добавил: - Ты видел его состояние? Глаза видел? Его сейчас нельзя оставлять командиром. Вот забудется, придет в себя, тогда и решим.

Дальше
Место для рекламы