Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть третья

Глава первая

Подготовка к поездке в Варшаву совпала с освобождением Красной Армией города Сандомира. Таким образом, партизан Интернационального отряда от своих братьев-красноармейцев отделяло расстояние всего в несколько десятков километров, которое при благоприятных условиях можно было бы пройти за каких-то двое суток. Турханов опасался, что теперь, когда соединение с советскими войсками из отдаленной мечты превратилось в реальную возможность, не легко будет набрать необходимое количество добровольцев, которые пожелали бы уйти еще дальше во вражеский тыл, да еще в город, где партизанам будет гораздо труднее не только действовать, но и просто выжить. Однако эти опасения не оправдались: из трехсот бойцов и командиров больше половины выразили желание продолжать борьбу в новых условиях. Пришлось многим отказать. Турханов согласился взять с собой только тех, которые получили рекомендации от своих непосредственных начальников и партийной или комсомольской организаций. Труднее оказалось выбрать командиров. Все они выразили желание продолжать борьбу вместе с Турхановым. Уговоры не действовали. Особенно не хотел покидать своего любимого командира капитан Савандеев. Пришлось прибегнуть к авторитету партийной организации, которая обязала его принять командование отрядом. Решение общего собрания — закон для коммуниста. Савандеев вынужден был согласиться, но при одном условии — если ему на помощь оставят Зильбермана. Просьбу эту удовлетворили: склады, обозы, основная часть тяжелого вооружения оставались на старом месте, а справиться с таким большим хозяйством мог только опытный хозяйственник, каким зарекомендовал себя Лев Давыдович.

Но подбор добровольцев, был лишь первым шагом. Предстояло еще перебросить их в Варшаву. Дело это было сложным и опасным. Весь путь пролегал через города и поселки, забитые немецкими войсками, а такие препятствия, как жандармские и полицейские посты, надо было преодолевать почти на каждом шагу. Бойцы и командиры Армии Людовой, переодетые в гражданское платье, небольшими группами и поодиночке выехали в Варшаву и там Должны были явиться на сборные пункты. Всех их обеспечили надлежащими документами. Но для советских партизан такой способ переброски не годился: не владея польским языком, они могли попасться при первой же проверке. Было решено выдать их за военнопленных, завербованных в армию предателя Власова и переправляющихся в бригаду Каминского, которая в то время сосредоточивалась в Варшаве. При этом роль власовского вербовщика должен был исполнять Соколов, у которого сохранились документы на имя капитана Астахова, а на группу Кальтенберга возложили обязанность сопровождающих. Железнодорожники подготовили вагоны для перевозки мнимых власовцев и обещали прицепить их к составу, следующему в Варшаву. Яничек должен был встретить партизан в Варшаве и разместить их на квартирах, подготовленных польскими подпольщиками совместно с Адамом Краковским. К сожалению, этому хитроумному плану не суждено было осуществиться: какой-то предатель сообщил о нем в гестапо, и Турханов со своими товарищами чуть не попал в ловушку. На станции Сухеднюв, где предполагалась погрузка партизан, немцы устроили засаду. Только благодаря бдительности польских товарищей удалось предотвратить катастрофу. Помогли и связи Яничека с некоторыми служащими немецких учреждений. За приличную плату один из них рассказал Зденеку о засаде, и в самую последнюю минуту выход отряда из леса к железной дороге был отменен.

Пришлось выработать новый план. Его предложили подпольщики, работавшие на железной дороге. Идея была проста, но для осуществления требовалась соответствующая подготовка. Для согласования подпольщики пригласили Турханова в город. Связь с городскими антифашистскими организациями партизаны поддерживали через специальный пост, который назывался пунктом сбора донесений. Турханов прибыл туда в сопровождении пяти бойцов. Здесь они должны были оставить коней и дальше пойти пешком. Начальник поста представил им щупленького подростка, присланного из города в качестве проводника.

— Стефан, — назвал свое имя парнишка. — А я вас сразу узнал, — добавил он, глядя на полковника загоревшимися глазами.

— Каким образом? — не понял Турханов.

— Швабы вчера по всему городу развесили объявления с вашим портретом. Там сказано: тот, кто вас доставит в комендатуру живым, получит сто тысяч, а кто мертвым — пятьдесят тысяч марок.

— Вот как! И ты думаешь, нам не опасно идти в город? — спросил с улыбкой полковник.

— Со мной не бойтесь! — решительно заявил парнишка. — Я вас проведу огородами. Немцы там не бывают, а поляки не выдадут.

— Почему ты так думаешь?

— Хозяин дома, где мы раньше снимали квартиру, вы дал моих родителей гестапо. Там их убили. Но и предатель не уцелел: наши явились к нему и вздернули на собственных воротах, а на шею повесили дощечку с надписью: «Такая судьба ждет каждого предателя». С тех пор прошел почти год, а в городе больше никого не предали... Только вы идите один. Когда много, трудно прятаться.

Турханов подумал и согласился. «Действительно, зачем нам ходить по городу толпой? Одному и спрятаться и уйти легче», — решил он.

Как и уверял начальник поста, Стефан свое дело знал превосходно. Больше половины пути они прошли без приключений. Но возле какого-то каменного забора парнишка остановился и шепнул:

— Тут живут дочери адвоката Пясковского. Настоящие шлюхи. К ним часто ходят пьяные швабы. Я перелезу через забор, а вы подождите здесь. Если нет никого, я позову.

— А обойти это местечко нельзя?

— Нельзя. Справа немецкие казармы, а слева завод. Там и тут усиленная охрана. Дальше все спокойно.

Турханову не хотелось подвергать мальчика опасности, поэтому он предложил перелезть через забор вместе. Они так и сделали. Но не успели они встать на ноги, как неизвестно откуда выскочили два немца. Один наставил на полковника винтовку, другой схватился за кобуру.

— Хальт! Хенде хох! — заорал первый.

Стефан поднял руки и застыл в ужасе. Турханов же, обладавший мгновенной реакцией, тут же два раза выстрелил. Фашист, целившийся из ружья, без единого звука упал на землю, его товарищ-офицер попытался убежать, но следующая пуля уложила и его.

— Бегите в сад! Я вас догоню, — шепнул парнишка. Турханов, перебежав широкий двор, через открытую калитку вошел в сад и, спрятавшись в тени дерева, стал ждать парнишку. Тот прибежал запыхавшись. В руках он держал офицерский ремень, на котором болталась кобура с пистолетом.

— Ты из-за этого остался? — кивнул полковник на кобуру.

— Да. Давно мечтал найти настоящее оружие. Теперь уж могу уйти в партизаны. Возьмете меня к себе?

— Поговорим об этом после. Сейчас пошли дальше. На выстрелы могут явиться патрули.

Действительно, только они скрылись в темноте, как со стороны дома Пясковских раздались автоматные очереди и разрывы гранат, словно там происходил настоящий бой. Неизвестно было только, кто с кем сражается.

— Должно быть, примчалась синяя полиция, а швабы, находившиеся в доме, с перепугу открыли по ним огонь. Вот потеха! — засмеялся Стефан.

На конспиративной квартире Турханова ожидали трое мужчин в форме польских железнодорожников. Один из них был хозяином дома. Стефан представил им Турханова. Все заулыбались.

-Знаем, — сказал хозяин, — немцы познакомили нас с ним раньше тебя. А вот вы нас не знаете. Это пан Вешняк. Сегодня выезжает в Варшаву, встретит вас там. А это — мой младший брат Рышард. Работает паровозным машинистом. Он повезет вас в столицу.

Турханов пожал всем руки. Человек, которого назвали паном Вешняком, показался ему знакомым. Он посмотрел на него внимательнее и вспомнил, что в сороковом году встречался с ним в Москве. Но тогда его звали товарищем Калиновским. Очевидно, и пан Вешняк вспомнил эту встречу, ибо улыбнулся ему, как старому знакомому.

— Вас мы ждали немного раньше. В городе открыли стрельбу, и мы подумали, не вас ли преследуют немцы. Слава богу, все обошлось благополучно, — сказал хозяин.

— Немцы действительно переполошились из-за нас, — признался Турханов. — А ну, Стефан, расскажи, как ты раздобыл пистолет!

Паренек, то и дело сбиваясь, поведал о происшествии во дворе Пясковских.

— Они на него винтовку, — рассказывал он, восторженно глядя на полковника, — а он их пистолетом. Одного сразу же наповал, другой давай бежать, но он как выстрелит — и уложил... Тут я и снял пистолет.

Стефан положил парабеллум на стол. Все обратили внимание на фигурную серебряную пластинку, врезанную в рукоятку. На ней красивым готическим шрифтом была выгравирована надпись: «Эриху Гайсвинклеру за героизм, проявленный при подавлении еврейского восстания в Варшаве от генерал-губернатора Ганса Франка».

— Значит, вы ухлопали не простого фрица, а крупного преступника! Вот где настигло его проклятие женщин, стариков и детей, — сказал Вешняк.

— Займемся делами, товарищи. Дорога каждая минута. Рышард, начинай, — предложил хозяин.

Тот разложил на столе схему железных дорог Польши.

— Завтра на станции Слупя-Нова для отправки в Гер манию грузятся тридцать вагонов племенного скота по шестнадцать коров в каждый вагон. Ночью поезд остановится вот на этом разъезде. Там вы снимете немецкий караул и замените его своим. Затем в каждый вагон посадите по пять партизан. На стоянках возможна проверка, поэтому им придется прятаться в сено. Все проводники — наши люди. Около двух часов ночи поезд прибудет в Варшаву. Там вас встретят товарищи. Вот наш план. Конечно, ехать вместе со скотом не очень приятно, но зато надежно. Эшелоны с животными немцы, как правило, тщательно не проверяют, — закончил Рышард.

Турханову этот план понравился. Даже если по дороге немцы случайно и обнаружат партизан, то по общему сигналу можно будет выскочить и принять бой. Турханов высказал свои соображения о замене караула, системе сигнализации в пути, о времени погрузки и выгрузки людей. Подпольщики утвердили его предложения.

Из города к пункту сбора донесений Стефан повел Турханова другим путем. Когда они покинули пределы города, парнишка напомнил полковнику о том, что ему хочется уйти в партизаны.

— Сколько тебе лет? — спросил Турханов.

— Весною исполнилось шестнадцать.

— Маловато для солдата. Через пару лет пойдешь в армию по призыву.

— Но тогда уже войны не будет. А мне хочется воевать сейчас. Пане полковник, возьмите меня в свой отряд! Я не выпущу из рук оружия, пока не будет убит последний шваб на земле.

— Верю тебе, мой юный друг, но торопиться нельзя. Война — дело взрослых. И швабов не надо всех уничтожать.

— Почему? — удивился Стефан. — Разве они не враги?

— Не все. Фашисты — действительно враги. Но немецкий народ-нет. Он дал миру Маркса, Энгельса, товарища Тельмана и многих других выдающихся революционеров.

— Это было раньше. Теперь все швабы — убийцы.

— Не все Стефан, далеко не все. Даже в моем отряде есть немецкий офицер, который причинил фашистам не меньше вреда, чем другие партизаны. Мы его даже представили к ордену. Многие немцы и в самой Германии ждут не дождутся, когда мы разгромим гитлеровцев и освободим их из-под гнета фашизма. Дело это не легкое. Бои с империализмом будут длительными. Ты еще успеешь участвовать в них. Поэтому набирайся сил, чтобы стать настоящим солдатом революции.

Глава вторая

Используя свои связи с некоторыми сотрудниками немецких учреждений, Яничек получил довольно подробные сведения об охране эшелона с племенным скотом. Команда охраны состояла из десяти солдат-резервистов и одного немецкого офицера в звании лейтенанта. Фамилия его Штокман, родом он из Восточной Пруссии. После излечения в военном госпитале в Кельцах он попросился в отпуск, чтобы посетить престарелых родителей перед отправкой на фронт. Но война требовала все новых и новых жертв, Штокману отказали. Тогда, по совету друзей, он обратился к одному человеку, который за приличную плату устроил его начальником охраны эшелона с коровами, отправляемого в Кенигсберг, где проживали его родители. «Лучше охранять скот в тылу, чем погибать, как скотина, на передовой», — сострил пройдоха, похлопав Штокмана на прощание по плечу. Используя эти сведения, было решено заменит немецкую охрану поезда разведывательно-диверсионной группой Конрада.

31 июля с наступлением ночи Турханов сосредоточил своих людей в лесу, почти вплотную прилегающем к железнодорожному разъезду, где намечена была погрузка партизан. Тяжелый состав с племенным скотом прибыл вовремя. Начальник разъезда подошел к единственному классному вагону и попросил часового вызвать начальника охраны лейтенанта Штокмана.

— Я вас слушаю! — вышел из вагона молодой офицер вермахта.

— На ваше имя получена телеграмма. Вот она. Распишитесь! — подсунул ему железнодорожник тетрадь с засаленными листочками.

Лейтенант расписался и, быстро пробежав глазами телеграмму, затрясся как в лихорадке. «Сорвалось! — со страхом подумал он. — Теперь уж не миновать штрафного батальона. Оттуда почти никто не выходит живым...»

В телеграмме, подписанной оберштурмбанфюрером Гроссманом, лейтенанту Штокману предлагалось немедленно сдать охрану поезда команде эсэсовцев во главе с гауптштурмфюрером Фоербахом, а всех своих солдат доставить гестапо, так как среди них будто бы находятся агенты врага.

— Где гауптштурмфюрер СС герр Фоербах? — спросил Штокман.

— В зале ожидания много эсэсовцев. Прибыли два часа назад. Их начальник, кажется, гауптштурмфюрер, грозный на вид, злой. Может, это он и есть...

Штокман снял с постов всех часовых, построил их перед классным вагоном, после чего побежал в зал ожидания. Там и правда были эсэсовцы. Вели они себя весьма вызывающе, приставали к молодым пассажиркам, громко рассказывали сальные анекдоты и ржали как жеребцы. Их начальник, заложив руки за спину, расхаживал по залу, словно выискивая, к чему бы придраться.

Штокман подошел к нему.

— Герр гауптштурмфюрер! — обратился он, отдавая честь. — Я получил эту телеграмму....

— Хайль Гитлер! — гаркнул Кальтенберг, прерывая его. Услышав его грозный голос, все находившиеся в зале вскочили на ноги и застыли в стойке «смирно».

— Хайль Гитлер! — пролепетал перепуганный Штокман.

— Содержание телеграммы мне известно. Значит, действуете подкупом, да? Домой захотелось? А мы в это время должны погибать на фронте... Ну и сволочь же вы, лейтенант Штокман! — презрительно посмотрел на него Кальтенберг.

— Простите, герр гауптштурмфюрер! — виновато за скулил лейтенант. — Мать тяжело больна. Пока жива, хотелось еще раз повидаться с ней. Дома я не был с сорокового года...

— Ладно! Расскажете об этом гестапо. Автомашина ждет на улице. Передайте сопроводительные документы и везите своих солдат прямо в Кельцы. Там доложите оберштурмбанфюреру Гроссману.

Штокман слышал об этом звере в эсэсовской форме. «Не оберштурмбанфюрер, а обер-палач», — говорили о нем даже сами немцы. Лейтенант уже больше ни на что не надеялся. Он вытащил из полевой сумки служебные документы и передал их Конраду.

— Коров будете пересчитывать? — спросил он упавшим голосом.

— Нет, некогда. Поезд нельзя задерживать. Кальтенберг начал расставлять своих «эсэсовцев» на посты, а Штокман повел солдат к автомашине, ожидавшей их у выхода перед зданием разъезда. За рулем сидел один из поляков из команды Кальтенберга, которому по семейным обстоятельствам надо было остаться в Келецком воеводстве. С завтрашнего дня он уже поступал в распоряжение командования Армии Людовой. Он встретил Штокмана грубо, как поступил бы любой эсэсовец по отношению к провинившемуся офицеру вермахта, которого вот-вот должны арестовать.

— Посадите людей в кузов и едем быстрей! — распорядился он.

— Ночью не опасно ехать лесом? — спросил лейтенант.

— А чего опасаться?

— Говорят, будто партизаны пошаливают.

— Они пошаливают только в воображении трусов, а настоящих воинов фюрера обходят за сто километров.

«Молокосос! — выругался про себя Штокман. — Не видал настоящих партизан! Они тебе еще покажут...»

Делать было нечего, пришлось посадить людей в кузов. Сам Штокман сел рядом с шофером. Мотор взревел, и автомашина помчалась по грунтовой дороге. Но не успели проехать и километр, как пришлось остановиться. Впереди, поперек дороги, лежало срубленное дерево. Солдаты всполошились, шофер же был совершенно спокоен. Осветив срубленное дерево ярким светом фары, он не торопясь вылез из машины, прошел вперед, потоптался, обошел дерево со всех сторон и только тогда вернулся.

— Объехать невозможно. Придется оттащить в сторону, — сказал он. — Прикажите солдатам!

— А на нас не набросятся?

— Кто?

— Партизаны, — шепотом ответил Штокман.

— Фу, ты, боже, мой! Никогда не думал, что среди немцев могут быть такие трусы... Тогда вернемся на станцию и будем ждать до утра. Только ответственность за задержку берите на себя! — проворчал шофер.

Лейтенант посмотрел на лес, высокой стеной подступавший к дороге, и, опасливо озираясь по сторонам, повел своих солдат к проклятому дереву.

— Поднимите за комель, сбросим его в канаву! — приказал он.

Но только успели солдаты нагнуться, как из лесу застрочили автоматы. Солдаты как горох посыпались на землю; партизанская пуля настигла и их командира.

— Прекратить огонь! — послышался голос Савандеева. — Оружие и боеприпасы забрать. Убитых отнести подальше в лес и зарыть в землю. Автомашину отогнать в глубь леса и там бросить. Приступайте!..

Глава третья

Столица Польши Варшава — один из крупных и красивейших городов мира. Не зря же приезжие иностранцы утверждали: «В мире два Парижа. Один — на Сене, другой — на Висле». Действительно, красота Варшавы изумляла всех. Сами жители Варшавы о родном городе говорили так: «Если Краков-отец городов польских, то Варшава их мать».

И вот наступило время, когда людям Турханова предстояло сражаться на улицах этого прекрасного города. В ночь на первое августа железнодорожный состав, груженный Племенным скотом, остановился на маленьком разъезде в районе Повонзковского католического кладбища. К классному вагону подошли три человека в белых халатах.

— Ветеринарная инспекция, — заявил мужчина с бородкой. — В каком вагоне у вас больной скот?

Это был пароль. Значит, здесь все обстояло благополучно.

— У нас больных животных нет, — ответил Кальтенберг условной фразой.

Люди в белых халатах вошли в вагон. Турханов ожидал встретить среди них знакомых, но ни Вешняка, ни Краковского не оказалось. Это встревожило его.

— Ярослав Козловский, — представился человек с бородкой. — Представитель Вольского районного комитета ППР. Под квартиры вам отведены дома по Млынарской улице. Адам Краковский со своими бойцами разместился на соседней Нововольской улице.

— Рад познакомиться, — пожал ему руку полковник. — Что будем делать?

— Приступим к выгрузке. Проводники здесь. Они поведут вас на квартиры. Стрелковое оружие, ручные гранаты и патроны постарайтесь спрятать под одежду. Пулеметы и минометы, а также ящики с боеприпасами придется оставить на кладбище. Днем их перевезут на катафалках.

Так и сделали. Через десять минут поезд тронулся, а молодые девушки и парни небольшими группами повели партизан на квартиры.

Штаб батальона размещался в двухэтажном особняке. Его хозяин, член подпольной антифашистской организации, занимал довольно высокий пост в одном из многочисленных немецких учреждений и у оккупантов был вне подозрений. Помещение под радиостанцию отвели в подвале. К утру Ева установила связь с радиостанцией Штаба партизанского движения и передала первую радиограмму, в которой Турханов сообщил о благополучном прибытии в Варшаву. Затем Козловский познакомил полковника с общей обстановкой. Она оказалась сложной, даже, можно сказать, предгрозовой.

Жители Варшавы еще в середине июля почувствовали быстрое приближение фронта. Через город на запад тянулись бесконечным потоком тяжелые грузовики с награбленным имуществом, с востока же двигались колонны сильно потрепанных частей и подразделений вермахта. Поляки горячо обсуждали, будут ли немцы защищать город или оставят его без боя. Многие склонялись к последнему. Очевидно, даже сами немцы, служащие в оккупационных учреждениях и работавшие на разных предприятиях, не знали, каковы намерения гитлеровских генералов. В начале двадцатых чисел их охватила паника. Многие учреждения уже подготовились к эвакуации. Фолькс — и рейхсдейче <Немцы, родившиеся за границей и в самой Германии> спешно покидали город. 24 и 25 июля немецкие магазины не открылись, служащие коммунальных и хозяйственных учреждений не вышли на работу, почта и телеграф бездействовали. Казалось, у стен Варшавы вот-вот появятся советские танки. Осмелевшие поляки открыто грозили кулаками вслед убегающим немцам. Чтобы как-то прекратить панику, в Варшаву вынужден был приехать сам начальник гитлеровского генерального штаба Гудериан. 26 июля губернатор Варшавы Фишер издал приказ, в котором категорически опровергались слухи о возможной сдаче немцами Варшавы и высказывалось предположение, что сейчас, как и 1920 году, произойдет чудо на Висле и Красная Армия снова откатится на восток. Приказ угрожал всем нарушителям порядка суровыми карами.

Действительно, паника прекратилась. Снова открылись учреждения, начали работать предприятия. Отряды, охраняющие важные в военном отношении объекты, получили значительные подкрепления. Словно желая показать, что немцы не собираются сдавать город без боя, гитлеровцы многие стратегические пункты в городе обнесли колючей проволокой, строили укрепления. Через город перебрасывались на восток свежие войска, в том числе танковые дивизии. Хотя где-то далеко на востоке гремели артиллерийские залпы, по всему было видно, немцам удалось отразить наступление. В этой ситуации кое-кто из кругов, связанных с эмигрантским правительством в Лондоне, стал настойчиво призывать к восстанию. По городу ходили слухи, будто Красная Армия подготовилась внезапным ударом с севера и юга захватить Варшаву, чтобы вместо правительства Миколайчика поставить у власти недавно созданный Польский комитет национального освобождения. 27 июля командование Армии Крайовой отдало приказ о приведении всех своих частей и подразделений в боевую готовность. На следующий день уже весь город говорил, что восстание начнется в пять часов вечера.

— С тех пор, если верить слухам, срок начала восстания переносился чуть ли не пять раз. Вчера вечером один мой знакомый адвокат божился, что восстание начнется сегодня в пять часов вечера, — закончил свой рассказ о политическом положении в городе Ярослав Козловский.

— Как вы относитесь к этим слухам? — спросил Турханов.

— Скептически, — ответил собеседник. — Хотя нам кое-что известно о плане «Буря», а он предусматривает такое восстание, не думаю, что на это решатся...

— Почему?

— Потому что для успеха восстания мало одной ненависти к врагу и желания скорее изгнать его из города.

Нужны еще специфические военно-политические условия, которые, на наш взгляд, далеко еще не назрели. Думать, что можно победить немцев без непосредственной помощи Красной Армии и Войска Польского, было бы глупо. А армии Рокоссовского и Берлинга еще далеко от Варшавы, и когда они дойдут, неизвестно. Кроме того, всякий, кто мало-мальски знаком с военным искусством, знает, что восстание должно начаться совершенно неожиданно для врага. А о какой неожиданности, внезапности может идти речь, когда весь город вот уже пятый день только и делает, что говорит о восстании?

— Вы упомянули о плане «Буря». Скажите, в чем его сущность? — спросил полковник.

— Год назад поляки, примыкавшие к лондонскому лагерю, понесли две тяжелые утраты: при весьма загадочных обстоятельствах в авиационной катастрофе над Гибралтаром погиб генерал Владислав Сикорский, а здесь, в Варшаве, немцы арестовали генерала Горт-Ровецкого. Ходят слухи, что оба они выступали за согласование действий Армии Крайовой с советскими войсками. В руководство пришли новые люди с правыми убеждениями, в одинаковой степени ненавидящие и Советский Союз и прогрессивные силы внутри Польши. Однако они не могли не учитывать реальные перспективы освобождения Польши Красной Армией и разработали для своей армии оперативный план под названием «Буря». Согласно этому плану, по мере перемещения Восточного фронта по территории Польши Армия Крайова должна включиться в прифронтовой зоне в борьбу против тыловых, отступающих частей немцев для захвата отдельных экономических и административных центров с тем, чтобы ко времени появления советских войск там уже действовали органы власти, находящиеся в руках правых сил и делегатуры эмигрантского правительства в Лондоне. Если бы Красная Армия разбила немецкие войска, обороняющие Варшавский стратегический район, и гитлеровцы стали покидать город, то, в соответствии с планом «Буря», командование Армии Крайовой, пожалуй, и начало бы восстание, чтобы до прихода советских войск передать власть в городе представителям эмигрантского правительства. Но в том-то и дело, что немецкая армия не разбита и пока не собирается оставлять Варшаву, наоборот, подтягивает к городу свежие силы, в том числе и танковые дивизии. Слышите, как грохочут по улицам тяжелые танки? — открывая окно, проговорил Козловский.

По Вольской и Хлодной улицам в сторону Электоральной и Сенаторской улиц, сотрясая мостовые, двигалась танковая колонна. Словно желая лишний раз напомнить о силе и мощи фашистского рейха, танкисты то и дело поворачивали башни танков, направляя жерла пушек на окна жилых домов, где, притаившись за занавесками, за ними следили тысячи варшавян.

Турханов собирался было составить краткое сообщение о предгрозовой обстановке в Варшаве, чтобы передать его генералу Барсукову, но доводы Козловского показались ему разумными, и он решил пока воздержаться от подобного сообщения.

К сожалению, командование Армией Крайовой во главе с генералом Тадеушем Бур-Коморовским в данном случае руководствовалось не доводами разума, а узкими политическими интересами и отдало приказ начать восстание во вторник 1 августа 1944 года. Ровно в 5 часов вечера со стороны Вокзальной площади послышался мощный взрыв, явившийся, как выяснилось потом, сигналом к началу восстания.

Как раз в это время на улице появилась автомашина с жандармами. Из двора напротив выбежал юноша с бело-красной повязкой на рукаве и с криком: «Нех жие Армия Крайова!» <Да здравствует Армия Крайова!> метнул в машину ручную гранату. Она разорвалась в кабине шофера. Потеряв управление, грузовик врезался в каменную стену. Шофер и сидевший с ним рядом жандармский офицер погибли, но остальные немцы, а их было двенадцать человек, быстро соскочили на землю и, спрятавшись за грузовиком, начали отстреливаться. На улицу выбежали пятеро юношей и три девушки с такими же красно-белыми повязками на рукавах. Они открыли огонь из пистолетов, а одна из девушек подбежала к грузовику, тоже метнула ручную гранату и тут же упала, сраженная немецкой пулей. Превосходство было явно на стороне врагов, хотя они и потеряли еще четырех человек. Вот на землю упала вторая девушка, потом третья. Юноши начали отступать, огонь из пистолетов уже не достигал цели, в то время как винтовки и автоматы немцев вносили опустошение в ряды поляков. По всей вероятности, они либо погибли бы, либо сдались, так как отступать уже было некуда, а патроны кончались, но тут произошло чудо. Одна из девушек, упавшая на мостовую, пропустив мимо себя жандармов, неожиданно вскочила на ноги и сзади метнула во врагов две гранаты. Ее смелости и ловкости мог бы позавидовать любой профессиональный военный. Уложив еще четырех жандармов, она бросилась к открытым воротам дома, где находился штаб партизан. Немцы кинулись за ней. Тут на улицу выскочил Соколов с двумя партизанами. Все четыре немца, погнавшиеся за девушкой, растянулись на мостовой после первых же автоматных очередей, а девушка благополучно добежала до ворот и смешалась с толпой, собравшейся возле дома, когда на улице, началась стрельба.

— С кем вы будете, если аковцы <Аковцы — сторонники Армии Крановой (от начальных букв АК)> действительно начнут восстание? — спросил Ярослав Козловский.

Некоторое время Турханов постоял молча, вслушиваясь в нарастающий шум боя. Выстрелы уже гремели на Жолибоже, в Срюдместье, в Старе-Място, Мокотуве и других районах города. Слышалась артиллерийская канонада. Сомневаться не приходилось: в Варшаве вспыхнуло восстание.

— Вот наш ответ! — сказал полковник, показывая на трупы жандармов.

Глава четвертая

Опасаясь немецких пеленгаторов, радиостанция Евы не работала весь день, хотя Турханов мог бы сообщить Барсукову о многих событиях. Теперь полковник составил подробный отчет о начале восстания и отнес к Еве для передачи в эфир. К сожалению, он еще не мог сообщить в Штаб партизанского движения ни о том, какими силами располагают повстанцы, ни о целях, которые ставит перед собой командование Армии Крайовой. Надо было раздобыть эти сведения. Но как это сделать, если отсутствует всякая связь с Главным штабом повстанцев? Не известно также отношение к восстанию со стороны других подпольных антифашистских организаций и их боевых групп, не подчиненных командованию АК. Ярослав Козловский ушел за дальнейшими указаниями и больше в штаб не вернулся. Надо самим собирать необходимые сведения. Нужно также подготовить людей к возможным столкновениям с карателями. Поэтому Турханов и Адам Краковский вызвали в штаб командиров рот.

Все были крайне взволнованы. Многие уже успели переговорить с жителями Варшавы. Оказалось, что поляки давно с нетерпением ждали этого дня. Большинство из них одобряло действия командования Армии Крайовой. Многие считали, что в течение нескольких дней и даже часов немцы будут изгнаны из города если и не самими повстанцами, то Красной Армией, которая, по их мнению, вот-вот должна появиться на окраинах Варшавы. «Восточный фронт немцев трещит по всем швам, — утверждали они. — Гитлеровцы бегут без оглядки. Наша победа не за горами!» Некоторые говорили, что будто еще вчера своими глазами видели в Праге <Прага — правобережная часть Варшавы> группы разведчиков маршала Рокоссовского. Поэтому участники совещания в первую очередь спросили командира, где находятся в настоящее время передовые части Красной Армии и когда они вступят в город.

— Наши части пока освободили города Луков, Седлец, Бяла-Подляска и Брест, — сказал Турханов, — а двадцать восьмого июля переправились через Вислу в район Магнушева и Яновца. Таким образом, на сегодняшний день они находятся в сорока — сорока пяти километрах от города. Но наступление развивается медленно, ибо немцы оказывают сильное сопротивление с севера и с северо-востока. Поэтому ни в коем случае не обнадеживайте местных жителей, что советские войска появятся в городе с минуты на минуту. Вообще, товарищи, поменьше говорите об операциях Красной Армии.

— Но неужели расстояние в сорок — сорок пять километров наши войска не преодолеют хотя бы за неделю? — спросил Волжанин.

— Дело не в расстоянии, — вздохнул Турханов. — Смотрите на карту. Войска Первого Белорусского фронта вы шли на Вислу только на узком участке от Гарволина до Казимежа, а такой огромный город, как Варшава, лобовым ударом не освободить. Надо обойти его с севера и с юга и окружить. Для этого и создают плацдармы на западном берегу реки. А это, как показывает практика форсирования Днепра и других рек, дело не одного дня. Надо еще иметь в виду, что за два месяца наступления Красная Армия продвинулась на запад более чем на шестьсот пятьдесят километров. При таких темпах, как известно, возникает необходимость подтянуть резервы, подвезти боеприпасы и вооружение, дать войскам передышку, чтобы восполнить потери, набраться сил для последующих наступательных боев.

— Да, это, конечно, так, — согласился Волжанин. — Выходит, поспешили поляки с началом восстания.

— Мы это узнаем в ближайшие дни.

— Что же нам делать? — спросил Байдиреков. — Не сидеть же сложа руки, когда в городе льется кровь.

— Бездействовать не будем, — заверил Турханов. — Пока мы наметили следующие мероприятия. Командир батальона товарищ Краковский свяжется с Главным штабом повстанцев и определит наше место в общем строю борцов за освобождение Варшавы. Товарищ Комиссаров установит контакт с городским комитетом Польской рабочей партии. Товарищи Соколов и Кальтенберг вместе со своими польскими коллегами организуют разведку. В местах, указанных штабом батальона, отрыть окопы полного профиля, соединив их ходами сообщений. Подготовить убежища, где можно было бы укрыться во время артобстрела и воздушного налета противника. Построить баррикады. Патроны раздать по подразделениям. В дальнейшем задачи для каждого подразделения будут уточнены и конкретизированы.

Глава пятая

Район, где размещался батальон Краковского, в первые дни оказался в тылу у повстанцев, поэтому подразделения, по существу, не участвовали в боях, если не считать отдельные стычки разведчиков и обстрел из стрелкового оружия низколетящих самолетов противника. В штабе вели журнал боевых действий. Вот некоторые записи в этом журнале:

«Среда, 2 августа

Второй день Варшавского восстания. Бои вчера начали подразделения Армии Крайовой, но ненависть к немецким оккупантам настолько сильна, что сегодня к войскам присоединились значительные группы населения Варшавы, особенно патриотически настроенная молодежь. Кто не имеет оружия, строит баррикады, на головы немцев из окон высоких Домов обрушивает тяжелые предметы. Фашистов подстерегают в закоулках, бьют велосипедными цепями и железными прутьями. Борьба принимает народный характер.

Четверг, 3 августа

Нам не удалось установить связь со штабом повстанцев. Руководители АК отказались принять командира батальона. Один из офицеров Главного штаба, который не назвал ни свою должность, ни фамилию, прямо заявил: «В помощи Армии Людовой не нуждаемся. Где хотите, там и воюйте. Можете вообще уйти из города...» Все мы возмущены таким наглым заявлением. Пока не совсем ясно, высказал он свое личное мнение или же это и мнение большинства руководителей АК.

Вечером со стороны железной дороги подошли три тяжелых танка. Бойцы Байдирекова встретили «тигров» как положено. Один из них подорвался на мине, во второй была брошена противотанковая граната, а третий отступил под улюлюканье мальчишек, следивших за ходом боя из-за каменной стены. Это — первая значительная победа партизан. Пленные танкисты сообщили, что в Варшаву прибыла танковая дивизия «Герман Геринг» и на подходе находятся еще две дивизии. Очевидно, скоро начнутся жаркие бои.

Появились у нас первые жертвы. Вражеский самолет сбросил несколько бомб. Одна из них попала в дом, где разместились бойцы Волжанина. Вместе с двенадцатью жильцами дома погибли два партизана...

Пятница, 4 августа

В районе Воли происходят тяжелые бои. Наши разведчики случайно оказались участниками ожесточенного сражения, которое вели молодые поляки из батальона Армии Людовой под названием «Чвартакув». Они сражались как львы, и фашисты, которые численно превосходили поляков почти в три раза, отступили. Во время затишья командир этих храбрецов Густав, молодой парень лет семнадцати, заявил нашим разведчикам, что командование АЛ отдало приказ своим частям сражаться на баррикадах плечом к плечу со всеми повстанцами, сплотить все демократические силы народа в борьбе против немецких оккупантов. «Мы сознаем, что восстание вспыхнули преждевременно и Цели его организаторов не совпадают с нашими целями, но когда народ идет на баррикады, Армия Людова не может оставаться в стороне», — сказал юный герой».

Сделав эту запись в журнале боевых действий, Соколов взял с собой трех партизан и вышел на улицу. Была ясная звездная ночь. Пахло гарью. Над районами Воли и Срюдместья стояло багровое зарево. С наступлением ночи бои затихают, однако кое-где еще раздавались выстрелы и короткие пулеметные очереди. Башенные часы пробили двенадцать. Соколов повел своих бойцов в сторону железной дороги, откуда днем не вернулись три разведчика. На улицах было тихо. Темные окна на фасадах казались пустыми глазницами. Пройдя два квартала, партизаны остановились в тени дома. Осмотрелись, прислушались. Чуткий слух Соколова тут же уловил приглушенные звуки шагов. Скоро из-за углового дома показались три человека. Они осторожно продвигались в сторону Млынарской улицы. Впереди шел офицер, за ним, чуть сгорбившись, шагали два солдата. Не доходя до перекрестка, они остановились.

— Далеко еще? — по-украински спросил офицер.

— Нет, где-то совсем рядом. Надо бы прочесть название улицы. Я тут был всего один раз, — ответил солдат тоже по-украински.

— Черт бы побрал этого пьянчужку Хижняка. Никогда толком не допросит пленного. Как распалится, так сразу забьет до смерти или расстреляет. А нам потом расплачиваться...

— Может, никакого партизанского отряда и в помине нет. Давайте, братцы, вернемся и доложим, что нигде его не нашли, — предложил один из солдат.

— Дудки! Так тебе и поверят... Раньше чем через неделю Хижняку и не показывайся. Придется идти, иначе всем нам крышка.

— Да черт с ним, с этим Хижняком! — выругался солдат и сплюнул. — Ну поругает, погрозит пистолетом, а убить побоится. Зато партизаны, если узнают, с чем мы к ним пришли, будьте уверены, повесят как пить дать...

— А ты поменьше болтай! Пошли, ребята! — позвал офицер.

И они пошли вперед.

— Офицера оглушите, остальных скосим из автоматов, — шепнул товарищам Соколов.

Когда провокаторы поравнялись с ними, партизаны выскочили из укрытия. Один ударил прикладом по голове офицера, Соколов короткой очередью из автомата уложил обоих солдат. Затем, взяв оружие, все вместе поволокли оглушенного офицера в штаб. Там его окатили из ведра холодной водой; тот сначала застонал, потом открыл глаза.

— Встаньте! — крикнул ему Соколов.

Офицер медленно поднялся и сел на табуретку. Он был в форме лейтенанта вермахта, но с нарукавной повязкой с надписью «РОА».

— Власовец, значит! Предатель!.. — впился в него глазами Соколов.

— А где остальные? — озираясь по сторонам; спросил предатель.

— На том свете дожидаются тебя. Как зовут-величают?

— Охримец, Грицко Онуфриевич. Зачем вы их убили? Мы же шли к вам, чтобы вместе бить фрицев, — пряча глаза, пробормотал власовец.

— Лжешь, сволочь! Мы знали, что вы придете, вот и устроили торжественную встречу. Где и кем служишь?.

— Товарищи, не убивайте меня! — взмолился Охримец. — В армию Власова я вступил с единственной целью — чтобы при первой же возможности уйти либо в партизаны, либо в Красную Армию. Сегодня, когда узнал, что здесь советские партизаны, уговорил двух солдат, и мы сбежали... Поверьте мне: в плену я только и думал, как бы поскорее вырваться из лагеря и воевать с проклятым немецким фашизмом.

Слова его звучали фальшиво, глаза бегали. Соколов не выдержал и стукнул по столу.

— Молчать, собака! — закричал он. — Ты будешь отвечать на вопросы или нет?

Власовец понял, что партизаны ему не верят. Но сдаваться так быстро не хотел.

— А что сделаете, если не отвечу? — оскалил он зубы, подобно волку, попавшему в капкан.

— Шашлык сделаем! — спокойно ответил Алим, который сидел на подоконнике и точил друг о друга кинжалы.

— Режьте, жгите, но не добьетесь больше ни слова! — запальчиво крикнул Охримец.

Соколов ненавидел власовцев. Каждый власовец — презренный изменник, предатель. Это всем известно. «Кто поднял руку на свою Родину, тот не человек и жить не имеет правд», — убежденно говорил он. К власовцам Соколов был беспощаден. Вот и сейчас он обернулся к партизанам и коротко бросил:

— Расстрелять!

Власовец побледнел, затрясся. Он кричал отчаянно, сопротивлялся, но партизаны поволокли его к выходу.

-Подождите! — крикнул он. — Я расскажу все, что знаю... Армия Власова входит в группу немецких армий «Центр». Узнав о готовящемся восстании в Варшаве, Власов послал сюда бригаду Каминского. Я служил там командиром взвода.

— С какой целью послали вас сюда?

— Захватить «языка»... Теперь я понял свою вину... Если оставите в живых, буду служить своей Родине до самой смерти, — лепетал Охримец.

— Опять? — схватил его за шиворот Соколов.

— Простите! — замахал обеими руками изменник. — Скажу правду, сейчас скажу... Нам было приказано проникнуть к вам под видом перебежчиков, завоевать доверие, узнать все необходимое и, захватив командира, возвратиться в свою бригаду.

— Все?

— Завтра в бои вступают регулярные войска.

— Какие конкретно?

— На Волю обрушит мощный удар группа войск под командованием генерала Рейнефарта, в районы Мокотува и Охота вступят войска генерала Рора. Севернее вас будут наступать эсэсовские части под командованием оберфюрера Дирливангера. Они глубоко врежутся в расположение повстанцев, выйдут к Висле и соединятся с дивизией генерала Штагеля. Сегодня нам об этом зачитали приказ. Это не секрет. Даже по городской радиотрансляционной сети его передали. Призывали повстанцев сложить оружие.

— А если повстанцы не послушаются?

— Это тоже предусмотрено в приказе. Выполняя директиву рейхсфюрера Гиммлера, город разрушат до основания, всех жителей перебьют. На месте Варшавы останется пустыня...

-Не может быть! — закричал Соколов. — Выдумываешь, хочешь напугать нас. Но нервы у нас стальные.

— Посетите завтра район Воли и убедитесь, что я сказал правду. А лучше всего бросьте этих поляков, они же наши исконные враги, и пойдемте вместе с нами в бригаду Каминского.

Соколов посмотрел на него и еле-еле удержался, чтобы не плюнуть ему в лицо.

— Щенок! Ишь чего вздумал — завлечь нас в команду покойников! Не выйдет! Алим, покажи ему дорогу в ад, пусть приготовит там местечко и для своего Каминского, и для Власова, и для всех их прихвостней!..

О показаниях пленного власовца Соколов доложил командованию. На всех это произвело большое впечатление.

— Неужели они посмеют уничтожить Варшаву? — усомнился Яничек.

— Нет преступления, на которое не пошли бы фашисты, — сказал Комиссаров. — Если бы могли, они уничтожили бы все столицы мира.

— Да, дело серьезное, — согласился с ним Турханов. — Нечто подобное они действительно передавали сегодня по радио. Надо проверить и сообщить обо всем генералу Барсукову. Поговорите с Кальтенбергом, можно ли пробраться в тыл карателям и посмотреть все своими глазами...

— Слушаюсь, товарищ полковник! — щелкнул каблуками Соколов. — Мы с Конрадом обдумаем это дело.

Глава шестая

Как всегда, уходя, в расположение немцев, Кальтенберг и три поляка из его разведывательного отряда переоделись в эсэсовскую форму, взяли заранее подготовленные документы и немецкое оружие. На рассвете они подошли к пустырю, через который пролегал путь в тыл карателей Дирливангера. Их сопровождал Соколов, переодетый в мундир власовца. Кроме немецкого автомата у него были две гранаты с длинными деревянными ручками, документы на имя Астахова и безымянный пропуск для свободного хождения по улицам Варшавы, отобранный у лейтенанта Охримца.

На этом пустыре в тридцать девятом году шли упорные бои между немецкими войсками и защитниками Варшавы. И сейчас здесь валялись разбитые повозки, грузовики без колес и рыжие от ржавчины танки. Спрятавшись за разбитым санитарным автобусом, заваленным всяким хламом, партизаны начали внимательно осматривать дома, где, по их предположению, находились немцы. Простояли они минут десять, но ничего подозрительного не заметили. Улицы были пустынны. Они уже хотели было двинуться в путь, как вдруг совсем близко послышались одиночные выстрелы. В ответ затрещали автоматные очереди. Скоро из-за крайнего дома один за другим выбежали три человека в гражданском и, оборачиваясь назад и стреляя на бегу из пистолетов, бросились к каменному забору возле пустыря. За ними гнались четыре жандарма с автоматами. Двое беглецов благополучно добежали до забора, перелезли через него и скрылись из виду. Третьему не повезло. После очередной автоматной очереди он вдруг остановился, и, сильно припадая на левую ногу, захромал в сторону разбитого автобуса, за которым прятались партизанские разведчики. Очевидно, преследователи решили взять его живьем — они уже не стреляли. Расстояние между ними все сокращалось. Беглец уже совсем выбился из сил и через каждые три-четыре шага останавливался, чтобы перевести дыхание. Один из жандармов крикнул:

— Хальт! Хенде хох!

Беглец бросил пистолет в траву и поднял руки. Но в плен ему не пришлось сдаться: из-за автобуса затрещали автоматы. Два жандарма сразу растянулись на земле, двое повернули назад и попытались уйти, но партизаны быстро расправились с ними.

Беглец, обрадованный таким неожиданным исходом, заковылял к автобусу, видимо желая поблагодарить неизвестных друзей за спасение, но увидев там людей в эсэсовской форме, замер в страхе.

— Поручик Бохеньский! — узнал его Соколов. — Какими судьбами вы очутились здесь?

Да, это был действительно Тадеуш Бохеньский. Он тоже узнал Соколова. Правда, такая встреча его больше удивила, чем обрадовала.

— Я уже пятый день в этом пекле. А теперь вот прострелили ногу. Нет ли у вас чем перевязать рану? — опускаясь на траву, спросил он.

-Конечно, найдется. Товарищи, помогите пану поручику! — обратился Соколов к переодетым полякам.

Те разрезали ему брючину, разбив ампулу с раствором йода, продезинфицировали рану и сделали перевязку. Рана оказалась неопасной. Пуля только слегка задела бедро.

— Вы здесь одни или со всем отрядом? — спросил Тадеуш.

— Нет, с батальоном Армии Людовой майора Краковского.

— Никогда бы не подумал, чтобы немцы могли служить у советских партизан, — улыбнулся поручик.

— К сожалению, некоторые люди о многом либо вовсе не думают, либо задумываются слишком поздно. Мне хотелось бы поговорить об этом более подробно, но сейчас нет времени. Если будет настроение, приходите как-нибудь к нам, — пригласил Соколов.

— А куда вы спешите?

— Хотим посмотреть, чем занимаются фашисты...

— Господин Соколов, у меня к вам большая просьба. Вы хорошо знаете Варшаву?

— Сам я в этом городе впервые, но в нашей группе есть товарищ, который прекрасно знает район Воли, куда мы направляемся.

— Моя сестра работает там в больнице медицинской сестрой. Ночью я со взводом из своего батальона пытался пробиться в эту больницу, чтобы взять Марианну, но, как видите, мне это не удалось. Из всего взвода в живых остались только двое, и те в последнюю минуту убежали, бросив меня. Может, вы счастливее меня и вам удастся помочь моей сестре? Говорят, сегодня фашисты весь рай он Воли вместе с жителями... Пожалуйста, спасите мою сестру еще раз!

В голосе Тадеуша звучала искренняя мольба. Его глаза, красные от бессонных ночей, а может, и от слез, смотрели на Соколова со страхом и с надеждой.

— Что за разговор! Разве мы здесь не затем; чтобы помочь полякам? Постараемся выручить и вашу сестру, — пообещал Соколов.

Глава седьмая

Ожесточенное сражение, которое происходило вчера на Воле, оставило страшные следы. Многие дома были разрушены до основания, другие догорали, распространяя, запах гари. Трупы защитников Варшавы никто не убирал. Они валялись повсюду — на тротуарах и на мостовой, в подъездах домов и на лестницах. Каратели не только убивали, но и грабили. Карманы у мужчин были вывернуты, у женщин содрана кожа на пальцах, разорваны мочки ушей. Трупы женщин и даже девочек, лежавшие во дворах или в подъездах домов, сохранили явные следы насилия.

До площади перед Кузницей партизаны дошли благополучно. Но тут пришлось остановиться. Группа эсэсовцев, угрожая автоматами, выгоняла на улицу жителей многоэтажного дома. В центре площади другая группа фашистов выстраивала поляков по пятьдесят человек в каждом ряду. Всего набралось двадцать рядов, но эсэсовцы пригоняли еще и еще, били людей прикладами, впихивали их в строй. В основном тут были пожилые мужчины, дети и женщины. Распоряжался здесь штурмбанфюрер СС с черной повязкой на глазу, похожий на атамана пиратов, как их изображают в приключенческих фильмах.

Люди, должно быть, догадывались, зачем их согнали сюда: все стояли молча, опустив головы. Когда количество рядов дошло до пятидесяти, одноглазый штурмбанфюрер приказал эсэсманам прекратить доставку людей.

— Изъять ценности! — крикнул он.

Солдаты пошли по рядам. Они заставляли людей выворачивать карманы, раскрывать сумки, снимать часы, браслеты, кольца и серьги и все это клали в каски. Закончив, они подошли к штурмбанфюреру и высыпали изъятые драгоценности из касок в специальный ящик. Вся эта процедура длилась не больше двадцати минут. После этого на людей наставили два станковых пулемета, а каждый эсэсман взял наизготовку автомат.

Теперь уже никто не сомневался, какая трагедия начнется сейчас на площади перед Кузницей. Тогда вперед вышел пожилой ксендз в черной сутане.

— Господин начальник, что вы хотите делать? — спросил он по-немецки.

— В Варшаве началась революция. Фюрер велел уничтожить всех революционеров. Я исполняю его волю, — ответил штурмбанфюрер.

— Здесь нет революционеров. Все они мои прихожане я их хорошо знаю. Отпустите невинных людей!

— Убирайся вон! — заорал штурмбанфюрер. — Мне не когда выслушивать старческие бредни!

Но ксендз не ушел, а опустился на колени и начал умолять не то бога, не то главаря эсэсовской банды спасти людей. Фашисту это не понравилось. Он выхватил пистолет, прицелился прямо в лицо ксендза и выстрелил. Но, очевидно, рана была не смертельной, ибо старик медленно поднялся на ноги, обернулся к своим прихожанам, воздел руки к небу и запел молитву. Люди, оцепеневшие от ужаса, вдруг зашевелились, закрестились и подхватили молитву.

— Огонь! — махнул рукой штурмбанфюрер. Затрещали пулеметы и автоматы. Люди падали на землю ряд за рядом. К молитвенному хору присоединились стоны раненых, плач и стенания женщин, душераздирающие крики детей, угрозы и проклятия палачам. Но это длилось недолго. Фашисты пошли по рядам и тех, кто еще шевелился или стонал, убивали выстрелом в голову. Скоро стоны прекратились.

— Следующую партию! — крикнул одноглазый фашист, и эсэсовцы побежали за очередными жертвами.

— Пойдем! — дернул Соколов за рукав Конрада, заметив, как он медленно поднимает автомат и целится в палача. — У нас другое задание. А предотвратить расправу все равно не в наших силах...

Кальтенберг встряхнул головой, словно отгоняя сон, и пошел за товарищем.

— Далеко до больницы? — спросил он.

— Вон за тем костелом, — показал Алек.

На перекрестке улиц Ордоне и Воля пришлось еще раз задержаться. Здесь тоже происходило массовое убийство варшавян. На глазах росли курганы из трупов, а эсэсовцы все пригоняли людей...

Партизанские разведчики пришли в больницу к десяти часам. И здесь хозяйничали эсэсовцы. У входной двери стояли часовые. Они никого не выпускали на улицу, но тех, кто хотел зайти в больницу, не останавливали. По коридору бегали люди в белых халатах, куда-то уводили больных, других несли на носилках. На углу стоял здоровенный детина в форме унтерштурмфюрера СС. Заметив вошедших, он вскрикнул от удивления, всплеснул руками и подбежал к Конраду, явно намереваясь броситься ему на шею. Но Кальтенберг предупредил его.

— Хайль Гитлер! — воскликнул он, выбросив вперед правую руку.

— Хайль Гитлер! — отозвался тот. — Конрад, неужели ты не узнал меня?

— Узнал, мой друг, но я при исполнении служебных обязанностей и не могу допустить никаких вольностей, — холодно ответил Кальтенберг.

— Я тоже при исполнении обязанностей, — обиделся детина.

— В больнице? — недоверчиво спросил Конрад. — Что ты тут делаешь? Уж не стал ли костоправом?

— Да что ты! — запротестовал унтерштурмфюрер. — Если я и имею какое-то отношение к человеческим костям, то лишь ломаю их. Мне приказано ликвидировать больных и весь медперсонал. А эти лентяи так разжирели, что еле передвигают ноги. Живее! — крикнул он двум санитаркам, которые несли на носилках худого, изможденного человека. Те и так обливались потом, но, услышав грозный окрик эсэсовца, чуть ли не бегом понесли свою ношу.

Конрад давно знал этого эсэсовца. Они ходили в одну школу. Тогда его все считали слабоумным. Потом они разошлись. Конрад поступил в военное училище, а этот идиот стал работать в магазине отца. Теперь он — начальник. «Если уж таким дуракам начали присваивать офицерские звания, значит, дела у фюрера действительно никуда не годятся», — подумал Кальтенберг.

— Я слышал, будто ты в Италии... Как же очутился здесь? — спросил он.

— Макаронники обманули нас. Мы им честно помогали воевать за дуче, а они, трусы проклятые, взяли и дали пинка и своему дуче, и нам заодно. Теперь вот — поляки решили взять с них пример, но не выйдет! Мы им покажем... Помнишь, как учил нас Граузе?

Конрад не забыл, что говорил этот нацист своим ученикам: «Немцы могут получить жизненное пространство только на Востоке. Но там на нашем пути стоят поляки. Пока не уничтожим всех поляков, великой Германии нам не создать».

— Значит, ты здесь выполняешь заветы Граузе?

— Да, мой дорогой! Самое опасное для нас — это польская интеллигенция. Так говорит наш оберфюрер Дирливангер. Вот я и уничтожаю интеллигентов. Сегодня врачей, завтра обещают послать в театр. Вот увидишь, через месяц в живых не останется ни одного...

— Не знаю, что будет через месяц, но сегодня тебе придется одну интеллигентку отдать в мое распоряжение.

— Для чего? — насторожился унтерштурмфюрер.

— Чтобы сохранить ей жизнь.

— Но я имею твердое указание уничтожить весь мед персонал больницы. Понимаешь, всех до единого. Сам оберфюрер приказал.

— А я сообщаю тебе волю обергруппенфюрера СС фон дем Бах-Желевского, у которого служу адъютантом. Слыхал о нем? Он мне приказал срочно разыскать графиню Бохенъскую с дочкой и доставить их к нему. Дочь графини Марианна работает в этой больнице медицинской сестрой.

Услышав имя командующего немецкими войсками, выделенными для подавления восстания в Варшаве, унтерштурмфюрер изменился. На лице его появилась угодливая улыбка, и голос прозвучал заискивающе:

— Ну как же не слыхать! Фон дем Бах-Желевский. Обергруппенфюрер. Неужели ты служишь у него? Какой ты счастливый! Боже мой, как тебе везет!

— Везет, да не всегда. Например, если бы ты сегодня успел убить Марианну Бохеньскую, знаешь, что стало бы со мной?

— Что? — раболепно заглядывая в глаза Конраду, спросил унтерштурмфюрер.

— Завтра же отправили бы на передовую воевать с русскими. А это все равно что смертный приговор без права на обжалование.

— Никак не пойму, зачем обергруппенфюреру эта Марианна? Разве у нас в Германии мало молодых и красивых девушек с чистой арийской кровью? На что ему славянка? — недоумевал унтерштурмфюрер.

— Нам с тобой не положено разбираться в подобных тонкостях. Могу только обратить твое внимание на фамилию обергруппенфюрера, вернее, на вторую часть. Разве Желевский — немецкая фамилия?

— Нет, конечно! Польская!

— Вот именно. Когда-то, еще в донаполеоновские времена, один из немецких дворян с фамилией фон дем Бах женился на польской графине Желевской. Этот счастливый брак и дал впоследствии Германии целую дюжину генералов, прославивших немецкое оружие. Одному из них, а именно моему начальнику, фюрер доверил уничтожение Варшавы. Понял теперь?

— Ничего не понял. При чем же тут Бохеньские?

— Ах да, я забыл сказать. Сестра графини Желевской вышла замуж за польского шляхтича Бохеньского. Так что генерал-полковник полиции Эрих фон дем Бах и графиня Марианна Бохеньская являются родственниками. Теперь понял?

— Вон оно что! — воскликнул унтерштурмфюрер. — За спасение родственницы он, конечно, обязательно тебя наградит.

— Надеюсь на рыцарский крест.

— Вот счастье! Боже мой, чего бы я не дал ради простого железного креста! — тяжело вздохнул эсэсовец.

— Крест ты получишь. Когда буду докладывать обергруппенфюреру о спасении Марианны, не забуду упомянуть и тебя.

И Конрад про себя подумал, что рано или поздно Он получит крест, но только не железный, о котором мечтает, а березовый.

Унтерштурмфюрер повел Кальтенберга в зал, где собрались работники больницы. При появлении эсэсовцев врачи и сестры поспешно поднялись на ноги. Худой и высокий старик в золотом пенсне, очевидно главный врач больницы, доложил по-немецки, что медперсонал в полном составе находится здесь, а все больные — в бомбоубежище.

— Из-за отсутствия тока вентиляция не работает, поэтому прошу больных долго не держать в душном бомбоубежище, — попросил он.

— С удовольствием исполняю вашу просьбу, — осклабился унтерштурмфюрер. — Генрих, возьми с собой трех эсэсманов, идите в бомбоубежище и швырните туда десяток гранат! — добавил он, обращаясь к молодому шарфюреру.

Тот поманил трех товарищей и хотел выйти, но старик в пенсне загородил им дорогу.

— Что вы делаете! — в ужасе закричал он. — Разве можно швырять гранаты в помещение, где находятся люди?

— Не только можно, но и нужно, — ответил ему шарфюрер. — Возиться с каждым по отдельности у нас нет времени, а гранаты сделают это быстро. Посторонись!

— Вы с ума сошли! — опешил старик. — Там есть люди, которых мы спасли от верной смерти, применив новейшие методы лечения, представляющие большой интерес для науки. Неужели наши труды пропадут даром?

— Убирайся с дороги! — толкнул старика эсэсовец.

— Нет, не пущу я вас к ним! — заслоняя дверь своим телом, закричал врач.

Шарфюрер вопросительно посмотрел на своего начальника. В ответ тот мигнул, и тут же прогремел выстрел. В следующую минуту четверо эсэсовцев, перешагнув через мертвое тело, вышли в соседнюю комнату. Скоро совсем близко начали рваться гранаты, а в промежутках между взрывами послышались крики людей, стон и плач, но человеческие голоса быстро умолкли, и наступила мертвая тишина. Кальтенберг посмотрел на людей в белых халатах. Все стояли, опустив головы. В их позах были отчаяние и обреченность. Многих трясло как в лихорадке. По щекам женщин катились слезы, а у пожилых мужчин беззвучно шевелились губы: то ли они проклинали, то ли шептали молитвы. Стоять перед этой толпой обреченных было невыносимо, и Конрад напомнил земляку о своей просьбе.

— Медсестра Марианна Бохеньская, подойдите ко мне! — крикнул тот.

Никто не вышел, и никто не откликнулся. Правда, Конрад заметил, как одна молодая женщина быстро спряталась за спины подружек. Унтерштурмфюрер повторил приказание.

— Марианны Бохеньской нет здесь! В нашей больнице такая не работает! — отозвалась пожилая женщина.

Унтерштурмфюрер обернулся к Конраду:

— Может, ты попал не по адресу? А жаль, черт возьми, так хотелось помочь тебе! Ты ее в лицо не знаешь?

— Никогда не видел. Но мой приятель знает.

С этими словами Конрад вышел в коридор и скоро вернулся оттуда с Соколовым.

Марианна была здесь, но она боялась, что немцы будут издеваться над ней, поэтому и поспешила спрятаться. Теперь, увидев Соколова, она поняла, что здесь происходит. Глаза их встретились, и всякое сомнение исчезло...

— Марианна Бохеньская — это я! — смело подошла она к немцам.

— Вот и прекрасно! Чего же вы боялись, не откликнулись сразу? Если бы я знал, что вы родственница фон дем Баха, сам бы отвез вас к нему в Ожарув. Теперь это сделает мой друг Конрад. Но когда будете рассказывать ему, не забудьте упомянуть и мое имя.

Марианна хотя и не понимала, о чем идет речь, но, подбадриваемая взглядом Соколова, в знак согласия кивнула головой. Партизаны поспешили увести ее. Когда они проходили по пустынному переулку, Соколов посвятил девушку в свои планы. Узнав, что ее уведут в ту часть Варшавы, где нет немцев, Марианна попросила захватить и свою мать, которая осталась на улице Плоцкой, 29, в доме графа Бернацкого. Партизаны согласились, но пройти туда оказалось делом нелегким. Фашисты повсюду проводили массовые расстрелы, подрывали дома, поэтому приходилось то сворачивать на соседние улицы, то возвращаться назад. К намеченной цели они добрались только во второй половине дня. К этому времени дом Бернацких уже догорал, поблизости никого не было видно. Соколов хотел уже увести своих друзей, как вдруг из соседнего двора показались два власовца — старший лейтенант и рядовой. Они несли вдвоем свернутый в трубку огромный ковер. Партизаны старались пройти мимо, но старший лейтенант остановился и внимательно посмотрел на Соколова.

— Никак, капитан Астахов! — удивленно воскликнул, он. — Какой черт занес тебя в этот ад?

— Тот самый, который занес и тебя, — не вынимая руку из кармана, где у него лежал пистолет, ответил Соколов.

— Но ты же был в штабе армии, а не в бригаде Каминского?

— Мало ли где я был... Начальство послало меня сюда, посмотреть, чем вы занимаетесь. Вот и хожу с этим гаупштурмфюрером и любуюсь вашей работой, — сказал Соколов, взглянув на дымящиеся развалины дворца Бернацкого.

— Дело рук моих ребят, — показал власовец на развалины. — Правда, ведь неплохо потрудились, канальи?

— А не знаешь, куда делись жильцы этого дома? — поинтересовался Соколов.

— Мы их расстреляли в саду. Вон лежат! — махнул тот в сторону чугунной ограды.

— Вот оно что! А мы ищем одну графиню. Пойдем посмотрим!

— Зачем?

— Говорят, при ней были драгоценности.

— Были, да сплыли. Мои ребята обшарили все карманы, поснимали кольца и сережки, выдернули золотые зубы. Так что ничего не найдете.

— Найдем. Графиня свои бриллианты носила не в карманах и не на шее. Она прятала их в более надежное место. Бросай этот ковер и пойдем искать!

— Но ковер-то не простой, а настоящий, персидский. Любой торгаш заплатит за него тысячу марок, — возразил власовец.

— Плюнь ты на него! За бриллианты графини мы выручим больше ста тысяч. Получишь свою долю, если покажешь, где лежит эта женщина, — предложил Соколов.

У власовца загорелись глаза. Он бросил ковер и повел партизан в сад. В центре сада была огромная клумба. Когда-то здесь росли цветы, а сейчас она была завалена трупами. Тела лежали и на газонах, и за зеленой оградой из аккуратно подстриженных кустов боярышника, посаженных вдоль аллеи. На полу беседки, густо обвитой плющом, лежал труп девочки лет шестнадцати, видимо, изнасилованной перед смертью. В груди ее торчал нож с красивой наборной ручкой. Соколов подозвал власовца.

— Ах, вот, оказывается, где я забыл его! — воскликнул тот, увидев нож. — Думал, потерял. Весь день ищу. Жалко ведь: в Минске по заказу сделал один знакомый слесарь за пятьдесят рублей. Слава богу, нашелся! Очень хороший нож!

— А девочку не жалко? — еле сдерживая себя, спросил Соколов.

— Признаться, и ее жаль. Совсем маленькая, а какая прелесть! Годика через два-три могла бы обслужить целый взвод солдат, а тут одного не выдержала: вскрикнула и лишилась чувств. Пришлось прикончить.

С этими словами садист нагнулся, чтобы извлечь из груди мертвой девочки нож. Соколов ударил его по затылку прикладом автомата. Тот даже не пикнул, сразу упал и застыл.

— Подыхай, мерзавец! — процедил сквозь зубы Соколов и на всякий случай всадил ему в горло его же нож, а затем вынес девочку из беседки и осторожно уложил на зеленую траву.

Пока Соколов расправлялся с власовцем, Марианна нашла свою мать. Пани Матильда была убита выстрелом в затылок. Марианна обнимала мать и плакала навзрыд. Партизаны где-то раздобыли лопату, вырыли могилу, положили туда графиню и засыпали землей.

Уже вечерело, когда разведчики дворами выбрались на соседнюю улицу. Повсюду полыхали пожары. Взрывы сотрясали воздух, дома раскалывались пополам. Подобно раскаленной лаве, вырывающейся из кратера вулкана, в небо взлетали брызги пламени, клубы дыма и пыли, а на том месте, где стояли здания, оставались кучи щебня, искореженного железа и битого стекла. В нос бил отвратительный, едкий запах. Оказалось, это рабочие команды возле костела святого Войцека, под бдительным надзором эсэсовцев, складывали трупы расстрелянных в огромные штабеля, обливали керосином и поджигали. На площади перед костелом уже горели шесть таких штабелей, распространяя тяжелый смрад, а люди с белыми повязками на рукавах со всех сторон подносили все новые и новые трупы.

— О боже! Как ты терпишь это? — прошептала Марианна, воздевая руки к небу.

— Мне стыдно, что я немец, — тихо проговорил Кальтенберг, потрясенный увиденным.

— Успокойся, друг! — положил ему на плечо руку Соколов. — Не все же немцы такие... А этим скоро наступит конец. Тогда они ответят за все свои злодеяния...

Глава восьмая

Польские паны в своей политике исходили из концепции «двух врагов». В XIX веке такими врагами они считали Россию и Пруссию, а в XX веке — Россию и Германию. По их мнению, от столкновения двух великих держав поляки могли только выиграть. После первой мировой войны, в общем, так и получилось. Поляки разоружили остатки немецких армий и создали свое независимое государство. Но это государство просуществовало всего двадцать лет. В тридцать девятом году немецкие фашисты оккупировали его и часть польских земель присоединили к Германии, а остальную часть объявили генерал-губернаторством, целиком и полностью зависимым от своего создателя. Концепция «двух врагов» снова стала руководящим принципом польской буржуазии. Особенно широкое распространение она получила после нападения гитлеровской Германии на СССР. Помещики и капиталисты, высшие офицеры и духовенство, все сторонники санации воспылали желанием повторить опыт 1919 года, причем в более хитром и коварном варианте: они приступили к созданию своей, подпольной армии, которая должна была, с одной стороны, не мешать фашистам воевать против Советского Союза, а с другой стороны — уничтожать революционно настроенных граждан самой Польши. Когда же два гиганта обескровят друг друга, этой подпольной армии предназначалось выступить на сцену и продиктовать свои условия «двум врагам». Таким образом, Армия Крайова была создана не для партизанской борьбы против немецких захватчиков, а для осуществления корыстных целей правящих классов.

Начиная Варшавское восстание, командование Армии Крайовой во главе с генералом Тадеушем Бур-Коморовским меньше всего думало об интересах своего народа. Исходя из концепции «двух врагов», оно хотело захватить всю власть в столице раньше, чем туда придут советские войска. Однако эмигрантское правительство в Лондоне и доморощенные стратеги в Варшаве допустили явный промах со сроками начала восстания. Когда передовые соединения 1-го Белорусского фронта вышли к Висле, командование АК, легкомысленно полагая, что немецкие войска разгромлены и русские вот-вот ворвутся в Варшаву, отдало приказ о начале восстания, чтобы, взяв власть, поставить Красную Армию перед совершившимся фактом. Тогда бы они заявили, что на территории Польши функционирует законное правительство, признанное союзниками. Это было бы большим козырем в руках Миколайчика, который тогда выехал в Москву для переговоров с Советским правительством. Однако эта безответственная политическая игра обернулась настоящей трагедией для столицы Польши и ее миллионного населения. Обо всем этом Турханов догадался, но для подобного вывода у него еще не было достаточно фактов, а в военном деле не принято руководствоваться догадками. Поэтому он еще не представил генералу Барсукову отчет о положении в Варшаве, а передавал лишь сообщения об отдельных событиях. Но скоро он получил весьма ценные материалы, подтверждающие правильность его предположений. Как-то ночью, уже после разгрома повстанцев в районе Воли и их отступления в центр города, Кальтенберг со своими разведчиками доставил в штаб подполковника вермахта. Как выяснилось, он являлся работником оперативного отдела штаба дивизии генерала Штагеля и направлялся к обергруппенфюреру фон дем Баху с последними оперативными данными. Увидев за письменным столом человека в форме советского полковника, немецкий офицер изумился.

— Красная Армия никак не могла прийти в Варшаву раньше чем в начале зимы. Откуда вы взялись? — удивился он.

— Спрашивать здесь буду я, — оборвал его Турханов. — Почему вы решили, что советские войска могут прийти в Варшаву не раньше чем в начале зимы?

— Об этом говорят все наши расчеты, — спокойно ответил немец. — Во-первых, после двухмесячного наступления ваши линии снабжения сильно растянулись, а тылы отстали на сотни километров от передовых частей, поэтому наступать сейчас на Варшаву было бы настоящим безумием. Во-вторых, форсировать такой широкий водный рубеж, как Вайсхель, зимою, когда реку скует лед, во много раз легче, чем теперь. Но это не главное. Насколько нам известно, в оперативных планах вашего командования Варшава вовсе не является ключевым пунктом для прорыва нашей обороны, и мы уверены, что вы попытаетесь обойти ее с севера и с юга. Думать иначе могут только люди, совершенно некомпетентные в военном деле.

— По-вашему выходит, что немцам пока нечего беспокоиться? — усмехнулся Турханов.

— При одном условии: если Красная Армия не будет форсировать события ради спасения жизни советских партизан. Это было бы большим несчастьем как для вас, так и для нас, ибо привело бы к огромным потерям для обеих сторон. Поэтому мой вам совет: покиньте Варшаву как можно скорее.

— Чтобы вам легче было расправиться с нашими польскими друзьями? — иронически спросил полковник.

— Судьба восстания предопределена. Оно будет жестоко подавлено, независимо от того, будете вы в нем участвовать или нет. Так решил фюрер.

— Но решения вашего фюрера слишком часто повисают в воздухе.

— На сей раз этого не случится! — твердо заявил немецкий подполковник. — Лишиться Варшавы — это значит оставить Курляндскую группу наших войск в мешке и открыть вам путь в Померанию. На это немецкое командование не пойдет. Но если бы, в силу сложившейся боевой обстановки, удержать Варшаву было бы невозможно, ключи от польской столицы мы сами вручили бы генералу Бур-Коморовскому.

— Скажите, чем объяснить такую щедрость?

— Тогда русским пришлось бы отвоевывать Варшаву не у нас, а у самих поляков. Это поссорило бы вас с Англией и Америкой, так как они непременно выступили бы в защиту Польши. Мы еще не теряем надежды на такой исход. Но это только отдаленное будущее, а настоящее заключается в совершенно безвыходном положении повстанцев. Им угрожает полное уничтожение, если руководители восстания не догадаются капитулировать.

— На чем основана такая оценка?

— В моем портфеле имеются документы, в которых приводятся точные данные © повстанцах. Там же есть план Варшавы с нанесенной обстановкой на восемнадцать ноль-ноль сегодняшнего дня. Человеку, знакомому с военным искусством, достаточно взглянуть на них, чтобы убедиться в правильности моих слов.

Турханов открыл коричневый портфель с двумя запорами и извлек оттуда папку с оперативными документами, специально подготовленными для доклада фон дем Баху. В первом документе приводились данные о повстанцах. Численность Армии Крайовой, принимающей непосредственное участие в восстании, оценивалась в шестнадцать тысяч человек, Армии Людовой — от двух до четырех тысяч. На вооружении повстанцев, по немецким данным, имелось минометов-16, легких пушек-2, противотанковых ружей-29, пулеметов-192, огнеметов — 30, карабинов -2639, автоматов -657, пистолетов и револьверов-3946, противотанковых гранат-406, ручных гранат всех систем — около 44 тысяч.

Если данные соответствовали действительности, на двух повстанцев приходилась одна единица огнестрельного оружия. Это, конечно, маловато. Впрочем, партизаны видели не раз, как у защитников баррикад не оставалось ни одной винтовки и атаки врага им приходилось отбивать ручными гранатами и старыми револьверами. Часто они, рискуя жизнью, подползали к убитым фашистам и подбирали оружие.

— Чем же вы объясняете недостаток оружия у Армии Крайовой? — поинтересовался Турханов.

— Оружия Армия Кракова раздобыла достаточно, боеприпасов тоже. Хранились эти запасы на тайных складах в Повонзках. Об этом мы знали давно, поэтому, когда началось восстание, в первую очередь захватили эти склады, — ответил пленный подполковник.

Турханов слышал об этом от самих повстанцев, поэтому сомневаться в правдивости показаний немца не приходилось. Все это произвело на него гнетущее впечатление. Не нашлось ничего утешительного и в сводках о потерях. Правда, несмотря на отсутствие тяжелого вооружения, повстанцы причинили и немцам большой урон в живой силе и в технике. Это, видимо, объяснялось исключительной ожесточенностью уличных боев, когда, из-за трудностей в использовании тяжелого вооружения, наступающие часто несут больше потерь, чем обороняющиеся. Так получилось и теперь.

Мало обрадовала Турханова и обстановка, нанесенная на план Варшавы. За неделю наступательных боев немцам удалось разделить повстанцев на шесть изолированных друг от друга и от внешнего мира групп. На Воле, в Старе-Мясте, в Срюдместье, на Мокотуве, Чернякове и Жолибоже. Группировка на Воле в основном уже была разгромлена. Таким образом, пока оставалось пять непокорившихся районов, но, как уже говорилось, они были изолированы, связь между ними прервана, что не позволяло повстанцам координировать свои действия. Помимо этого, Армия Крайова не выполнила ни одной стратегической задача, поставленной командованием: не были захвачены вокзалы, аэродромы, мосты через Вислу, почта и телеграф, склады с оружием и боеприпасами, электростанция, водонапорные установки, хранилища с запасами продовольствия, здания министерств и ведомств. Все они остались в руках немцев, а это обрекало повстанцев на оборону, что в конечном итоге могло привести к поражению.

Создавалось такое впечатление, что у генерала Бур-Коморовского и его окружения отсутствовал мало-мальски разработанный план восстания, достойный серьезных военных деятелей.

Из показаний немецкого подполковника, которые подтверждались и документами, видно было, что немецкое командование широко пользовалось так называемой тактикой Чингисхана. Монгольский завоеватель, как известно, желая захватить какой-нибудь город, окружал его со всеми прилегающими густонаселенными районами и, проявляя исключительно зверское отношение к людям, нагонял на них страх, вследствие чего они не пытались вырваться из окружения, а в ужасе устремлялись в город под защиту крепостных стен, в результате чего население за считанные дни увеличивалось в десятки раз. Это приводило к тому, что в городе быстро иссякали запасы продовольствия и питьевой воды. Голод и жажда влекли за собой еще более страшные бедствия — всевозможные эпидемические заболевания, опустошавшие ряды защитников сильнее, чем стрелы монгол. В результате город или крепость, способные в нормальных условиях выдержать осаду в течение нескольких лет, вынуждены были капитулировать через каких-то пару месяцев. Так поступили немцы. Они загнали сотни тысяч варшавян в небольшие районы, оставили их без продовольствия, без воды, без электроэнергии, без связи с внешним миром и, широко применяя все виды современного оружия, начали медленно, но верно подтачивать силы повстанцев. Казалось, судьба их решена: либо фашисты раздавят их в ближайшие несколько дней, либо Армия Крайова под страхом полного разгрома сама выкинет белый флаг. Пожалуй, так оно и случилось бы, если бы на баррикадах дрались только воины АК. Но жгучая ненависть к немецким фашистам и пламенный патриотизм всколыхнули варшавян. Командование Армии Людовой призвало свои части и подразделения сражаться на улицах родного города вместе с его жителями, плечом к плечу с солдатами Армии Крайовой, Городские организации Польской рабочей партии призвали рабочих Варшавы оказать всемерную помощь повстанцам. В результате восстание превратилось в народную войну против фашизма.

Солдаты и офицеры вместе с повстанцами проявляли в этой борьбе массовый героизм. Они умирали, но не сдавались, не отступали ни на шаг. Был случай, когда все защитники баррикады погибли под ураганным огнем противника, и тогда из соседнего дома выбежала группа подростков, заняла их место и отбила очередную атаку озверелых эсэсовцев.

Боевой дух охватил и довольно значительную часть патриотически настроенных офицеров Армии Крайовой. Так, например, разведчики рассказывали, что командир полка Армии Крайовой подполковник Радослав, будучи ранен, не покинул поле боя, а, лежа на носилках, которые переносили с места на место солдаты, продолжал командовать своими батальонами «Зоська» и «Парасоль», пока немцы не вытеснили их из района Воли в район Чернякова. Жену Радослава Анелю, высокую, стройную женщину необыкновенной красоты, видели многие партизаны. Командуя женскими отрядами Армии Крайовой, она проявила не только храбрость и отвагу, но и незаурядный талант командира.

В первые дни восстания в батальоне Адама Краковского наблюдалась неуверенность, некоторые бойцы и командиры даже растерялись, но, охваченные общим порывом, они быстро отправились и активно включились в борьбу. Если реакционные офицеры из Главного штаба повстанцев высокомерно отказались от услуг Армии Людовой, то этого нельзя было сказать о рядовых участниках баррикадных боев. В лице воинов Краковского и Турханова патриотически настроенные повстанцы нашли верных союзников в борьбе с немецкими карателями.

Отступая из района Воли, повстанцы несли большие потери. Непрерывные бои в продолжение нескольких дней сильно измотали их. Банды Дирливангера собирались уже ворваться в центральный район города на плечах этих разбитых отрядов повстанцев. В качестве оборонительного рубежа воины Турханова использовали старинное трехэтажное здание, в котором раньше находилось какое-то закрытое учебное заведение. Очевидно, желая изолировать учащихся от уличного шума, стены этого дома построили толщиною почти в два метра, сводчатые потолки были высокие, как в крепости. Несмотря на яростные атаки фашистов, партизаны удержали это здание, а ночью превратили его в настоящий укрепрайон. Окна первого этажа они заложили мешками с песком и установили там пулеметы. Окна второго этажа заняли стрелки с винтовками и автоматами. Третий этаж предоставили в распоряжение снайперов. На крыше оборудовали площадки для двух крупнокалиберных зенитных пулеметов. Кроме того, подрывники Громова заминировали выход из улиц напротив, откуда ожидалось на следующее утро наступление.

Отдохнув за ночь и получив подкрепление, батальон немцев при поддержке двух танков атаковал партизан. Фашисты были так уверены в легкой победе, что начали бой без надлежащей разведки. Результат такой самонадеянности сказался немедленно. Передний танк подорвался на мине, второго, пытавшегося обойти его, постигла такая же участь. Только после этого пришли саперы с миноискателями, но их сразу же уничтожили. Завязалась длительная перестрелка. Задержка на решающем направлении привела к неудачам на всем Участке. Повстанцы прочно укрепились на восточной стороне площади и прилегающей к ней широкой улице.

Так на этом участке фронта положение стабилизировалось и вот уже целую неделю наблюдалось относительное затишье.

Глава девятая

Марианна не стала носить траура по матери. Горе и печаль постигли не одну семью Бохеньских, а сотни и тысячи жителей польской столицы. Соколов познакомил ее с командованием батальона. Ее встретили дружелюбно, и она выразила желание остаться работать медсестрой в санчасти. Алина сначала не доверяла ей, но, узнав, каким путем она попала к партизанам, изменила свое отношение. Так дочь графини начала ухаживать за больными и ранеными партизанами в лазарете. Там же в это время находился и ее брат Тадеуш. Из госпиталя он вышел только через две недели и сразу же пришел к сестре. Марианна с Соколовым занимали комнату в полуподвальном этаже небольшого дома, с единственным окном, выходящим во двор. Сестра встретила брата тепло, обняла, поцеловала, сбегала на кухню и выпросила у повара лишний обед. Соколова не было в отряде, ожидался он только на следующий день.

— Ты что, серьезно решила связать свою судьбу с ним? — спросил Тадеуш.

— Уже связала, — улыбнулась сестра. — Конечно, мы с ним совершенно разные люди, можно сказать, выходцы из двух разных миров. Многое он понимает иначе, чем мы. Но вообще-то он очень добрый, хороший человек. Когда узнаешь его поближе, вы обязательно подружитесь.

— Нет, Марианна, от дружбы с большевиком, пожалуйста, меня уволь! Возможно, он и правда неплохой человек, но наши отношения могут быть только отношения ми волка и ягненка.

— Ошибаешься, мой родной, глубоко ошибаешься, — горячо возразила молодая женщина. — Он вовсе не волк, а настоящий друг. Подумай только, если бы не он, в нашем роду уже никто не остался бы в живых.

— Да, это, конечно, так, — согласился Тадеуш. — Но мне не нравится, что мы, поляки, становимся зависимыми от русских: без них не можем победить врагов, даже не можем выжить.

— Что же тут плохого? Раз с ними мы можем победить и выжить, значит, нам надо быть вместе. Любая былинка тянется к солнцу, как к своему спасителю. Если спасение Польши зависит от союза с Россией, то почему нам и не тянуться к ней?

— Нет, Марианна, спасения нам надо искать в другом месте. Знаешь, кого я встретил в штабе?

— Кого? — без особого интереса спросила сестра.

— Майора Чернецкого не забыла? Теперь он стал полковником. Прибыл сюда из Лондона перед самым восстанием. Причем не по своей воле, а по заданию генерала Соснковского. Работает в отделе разведки. Он обещает помочь нам.

— В чем? — насторожилась Марианна.

— Пока хочет перевести тебя в Главный штаб, а когда надо будет, при его содействии уедем в Лондон.

— Я никуда не уеду, я останусь здесь, — твердо заявила молодая женщина.

— Да, пока все мы останемся здесь. Но если немцы разгромят повстанцев?

— Разве такая возможность существует?

-Все может быть. Союзники далеко, а русские пока что-то не очень нам помогают...

— А вы просили их о помощи? — не без ехидства спросила сестра.

— Мы не можем унижать себя просьбами.

— А откуда же русским знать, в чем мы нуждаемся?

— У твоих новых друзей есть радио. Скажи мужу, пусть он передаст.

— Что?

— Пускай они скорее переходят в наступление и заставят немцев покинуть город.

— Что это? Официальная просьба штаба повстанцев или же твое желание?

— Я же сказал, что мы не можем унижаться перед большевиками. Пусть Соколов и его коллеги от своего имени сообщат в свой центр, что население Варшавы истекает кровью и ждет не дождется, когда Красная Армия поможет ему изгнать из города фашистов.

Марианна сверкнула глазами.

— Ах, вот оно что! — воскликнула она. — Вы хотите, чтобы русские помогли вам захватить власть в Варшаве, прежде чем сюда явятся из Люблина представители Польского комитета национального освобождения. Так ли я тебя поняла?

— Примерно так, — усмехнулся брат. — С тех пор как ты стала боевой подругой большевика, ума у тебя прибавилось.

— Не смейся, Тадеуш, Соколов и его товарищи все время упрекают нас, что восстание мы начали, не посоветовавшись с командованием Красной Армии. Теперь я поняла, что они правы. Вы затеяли эту кровавую бойню втайне от русских, а теперь вам стыдно обратиться к ним за помощью. Отбросьте этот ложный стыд! Признайте перед всем миром свою ошибку и открыто попросите советское командование выручить нас из беды. Иначе народ Варшавы никогда не простит вам...

Поручик Бохеньский чувствовал, что правда на стороне сестры, но, как один из командиров Армии Крайовой, он не мог в этом сознаться. Поэтому решил не продолжать неприятный разговор.

— Мне пора на службу, но я не прощаюсь. Вечером зайдем вместе с Чернецким. Только прошу тебя, будь с ним осторожна. Разведчики и контрразведчики — народ бдительный. Думаю, что ему будет не очень приятно, если ты выскажешься в таком же духе...

Предстоящий приход Чернецкого пробудил в Марианне противоречивые чувства. С одной стороны, было приятно сознавать, что такой преуспевающий человек не забыл их знакомства в Карлсбаде, где они с матерью находились перед войной. С другой стороны, ей не хотелось иметь дело с людьми, связанными с разведкой.

К счастью, встреча оказалась совсем безобидной. Они поболтали с полчасика о том о сем, вспомнили старые времена, пребывание в Карлсбаде, когда Марианна была еще девочкой-подростком, но о политике не говорили ни слова. Хозяйка предложила ужин из партизанской кухни, но оба гостя отказались, закурили сигары и, окутанные ароматным дымком, погрузились каждый в собственные мысли. Вдруг полковник вскочил на ноги и посмотрел в окно.

— Не знаете, кто это? — спросил он у Марианны, показывая на молодую женщину, проходящую по улице.

— Ева Болеславская, наша радистка, — ответила Марианна. — Разве вы знаете ее?

— Знал когда-то. Удивительно! Как это она, дочь известного архитектора, попала к большевикам?

— Ничего удивительного я тут не нахожу. Попала же к ним моя сестра, дочь известных аристократов.

— Говорят, их командир спас Еву от верной гибели, а девушки такое не забывают...

Но Чернецкий не слушал их. Он вспоминал те времена, когда Болеславские и Чернецкие были соседями. Отец полковника генерал Чернецкий служил тогда в генштабе, а сам он учился в военной академии. Две семьи собирались породниться, но помешала война. Чернецкие выехали во Францию, а оттуда в Лондон. Болеславский с дочерью попал в СССР. За эти годы образ красавицы Евы стерся из памяти генеральского сына, но теперь, когда он увидел ее, в нем вспыхнуло прежнее чувство.

— Пани Марианна, не сможете ли вы мне помочь в одном деле? — обратился полковник к хозяйке.

— Я вас слушаю...

— Мне хотелось бы поговорить с пани Болеславской по очень важному вопросу.

— Это вы можете сделать и без моей помощи. Ева сейчас пошла ужинать, а через полчаса вернется назад. Чтобы встретиться с ней, вам достаточно выйти из дома... Чернецкий так и сделал. Он был в элегантном гражданском костюме, но манера держаться, четкий шаг выдавали в нем военного. Вот вдали показалась Ева. Она шла, опустив голову и глядя в землю.

— Вечер добрый, пани Болеславская! — галантно поклонился полковник, неожиданно преградив ей путь. — Я даже не мечтал о такой встрече. Как поживаете? Давно ли в Варшаве?

В первое мгновение Ева растерялась. В голосе бывшего соседа, во всем его облике было что-то такое, что сразу насторожило девушку.

— Живу, как все. Вместе с другими поляками боремся за освобождение родного города от фашистской нечисти, — строго ответила она.

— Эх, пани Ева, я по всему свету искал вас, а вы говорите мне о какой-то борьбе. Станьте хотя бы на несколько минут прежней милой девушкой! — со вздохом проговорил Чернецкий.

— Милой девушки давно уже нет. По милости фашистов, в Польше остались только борцы и покорные слуги чужеземных завоевателей. Надеюсь, вы среди первых.

— О да! Я служу в Главном штабе АК. А о вас говорят, будто вы стали советской партизанкой. Правда это?

— А не говорят, что я стала еще и женой командира партизан? Если скажут, поверьте, что это так.

— Неужели вы обвенчались с ним?

— Мой муж признает только гражданский брак.

— Тогда ваш брак не является законным. Это оставляет для меня возможность надеяться на вашу благо склонность в будущем.

— Нет, не надейтесь! Ничего не выйдет! — решительно заявила Ева.

— Почему вы так непреклонны? Я хочу вам только добра. В жизни могут встретиться всякие трудности. Тогда стоит вам только кликнуть, и я прибегу на помощь. Поверьте, говорю это от чистого сердца.

-Можете не утруждать себя. У меня есть более надежные защитники. Всего хорошего!

Когда-то Еве нравился этот человек, теперь же он вызвал у нее только чувство неприязни. Будучи всегда честной и откровенной с людьми, она не могла лицемерить и сейчас. Ева повернулась и пошла прочь.

Это возмутило Чернецкого. «Ишь какая гордячка! — прошептал он, глядя вслед удалявшейся Еве. — Но ты еще поплатишься за это! Я не злой человек, но, когда надо, умею мстить. Ты скоро убедишься в этом...»

Глава десятая

Весь август на улицах Варшавы шли кровопролитные бои. Против плохо вооруженных повстанцев и невооруженных мирных жителей немцы применяли самые варварские методы ведения войны. Тяжелая артиллерия методично разрушала квартал за кварталом в районах, занятых повстанцами. Мины, выпущенные из минометов крупного калибра, падали, как бомбы, превращая в развалины даже многоэтажные дома.

Особенно страшным было ракетное оружие, которое поляки называли «коровами». Каждая «корова» одновременно выпускала по шесть реактивных снарядов большой разрушительной силы. Были также бензольные и зажигательные «коровы», сеявшие панику среди мирного населения.

Перед гитлеровской авиацией повстанцы были совершенно беспомощны. Не имея зенитной артиллерии и пулеметов, они не могли оказать никакого сопротивления воздушным пиратам. Налеты нередко продолжались целыми часами. От пятисоткилограммовых бомб не было спасения. Под обломками разрушенных домов были погребены заживо тысячи ни в чем не повинных жителей Варшавы. Во второй половине августа немцы нанесли сильный удар по району Старе-Място. Прекрасные старинные дома, каждый из которых представлял собой бесценный архитектурный памятник, превратились в сплошные руины. Не получая помощи извне, испытывая острый недостаток в оружии и боеприпасах, понеся огромные потери в живой силе, повстанцы в конце месяца вынуждены были покинуть Старе-Място. Часть из них по канализационным коллекторам пробралась в Жолибож, а основные силы прорвались в Срюдместье.

Хотя санационное руководство не обращалось к Красной Армии с просьбой о помощи, но, чтобы хоть как-то облегчить участь восставших, советское командование решило вывести правое крыло 1-го Белорусского фронта на рубеж Нарев — устье Западного Буга — Прага. Турханов узнал об этом 9 сентября.

А накануне он стал случайным свидетелем интересного события. В подвале одного из домов происходил митинг. Мужчина лет тридцати, очевидно профессиональный пропагандист санационного толка, хорошо поставленным голосом зачитал лондонское коммюнике, опубликованное в «Информационном бюллетене» — официальном органе Армии Крайовой. В нем говорилось о том, что польское правительство в Лондоне рассматривает вопрос о помощи борющейся Варшаве. Уже создан специальный комитет, куда вошел сам вице-премьер. Комитет приступил к действию и вчера провел богослужение в честь героев Варшавы... Эти слова оратора потонули в буре возмущенных выкриков. Люди с негодованием спрашивали: почему эмигрантское правительство сначала бросило народ в кровавую бойню, а только теперь заговорило о помощи? Почему польскую парашютную бригаду до сих пор держат в Шотландки, а не высадили в Варшаве, как обещали? Неужели они серьезно думают, что немцев можно разгромить богослужениями?..

Недовольство наблюдалось и среди части офицеров АК. Из вполне заслуживающих доверия источников Турханов узнал, что группа офицеров обратилась официально к своему командующему Бур-Коморовскому с заявлением в котором констатировалось, что восстание потеряло политический смысл еще в первой половине августа, а теперь потеряло смысл и в военном отношении, из вооруженной борьбы оно превратилось в обыкновенную резню солдат АК и беззащитных жителей Варшавы. От имени многочисленного офицерского корпуса и сотен тысяч варшавян авторы обращения требовали от командующего АК установления немедленного контакта с командующим Армией Людовой генералом Роля-Жимерским.

Все это натолкнуло Турханова на мысль лично встретиться, с генералом Бур-Коморовским и попытаться убедить его в необходимости связаться с командованием Красной Армии. Обстоятельства благоприятствовали встрече. Неделю назад батальоны Адама Краковского и поручика Бохеньского оказались ближайшими соседями. Между ними установились хорошие отношения. Командиры встречались почти ежедневно, разрабатывали планы совместных боевых действий. Пользуясь этим, Владимир Александрович попросил Тадеуша устроить ему встречу с командующим Армией Крайовой. Тот согласился и 10 сентября привел к нему офицера связи.

— Полковник Турханов, майор Межинский, — представил их друг другу поручик Бохеньский. — Прошу любить и жаловать.

— Рад с вами познакомиться, — сказал майор, с поклоном пожимая руку полковника. — Генерал Монтер <Монтер — псевдоним бригадного генерала Антони Хрусцеля, командующего Варшавским округом Армии Крайовой> согласился принять вас у себя в штабе сегодня, в восемь ноль-ноль.

— Я хотел встретиться с графом Бур-Коморовским, — сказал Турханов.

— Ему нездоровится.

Взяв с собой пять автоматчиков, Турханов отправился в путь. Хотя было еще рано, немцы уже начали обстреливать город. Мины со свистом пролетали над головой. Пришлось идти ходами сообщений, которыми были изрыты улицы и площади. Иногда дорога приводила их в подвалы, которые для многих варшавян стали постоянным местом жительства. Тут они спали, ели и даже ухитрялись заниматься домашними делами. Люди ко всему привыкают. В одном подвале, в углу на старом диване, сидели две молодые пары и, не обращая ни на кого внимания, самозабвенно целовались. В другом месте акушерка принимала новорожденного. «Первое, что услышит этот ребенок, появившись на свет, будет, наверное, взрыв снаряда», — с грустью подумал Турханов.

Без четверти восемь они уже были у цели. Дежурный офицер проверил пропуск у майора Межинского, потом, пошептавшись с ним, пропустил Турханова с сопровождающими его автоматчиками без проверки документов. Межинский оставил их в просторной приемной генерала. За тяжелыми портьерами слышались приглушенные голоса. Скоро оттуда вышел полковник Чернецкий. Извинившись, он попросил у Турханова удостоверение личности. Тщательно проверив его, сотрудник разведки АК пригласил советского полковника к пану генералу.

Одновременно с Турхановым через другую дверь в кабинет вошел генерал Монтер. Межинский представил их друг другу. Появились еще два человека: маленький, сухощавый старичок в штатском и католический епископ.

— Прошу садиться! — пригласил хозяин кабинета. Поляки заняли места по одну, а Турханов по другую сторону огромного стола. Наступило молчание.

-Господин полковник имеет что-то сообщить нам, — сказал наконец Монтер. — Мы вас слушаем.

— Господа! — обратился ко всем присутствующим Турханов. — В каком тяжелом положении очутились повстанцы и население Варшавы, вы знаете сами. Хотя командование Армией Крайовой не поставило об этом в известность советские войска, однако, желая облегчить участь повстанцев, войска Первого Белорусского фронта сегодня перешли в наступление в общем направлении на Прагу. Через несколько дней они могут освободить правобережную часть Варшавы.

Лица присутствующих оживились. Епископ что-то зашептал, перебирая длинными пальцами четки. Маленький старичок повернул голову к востоку, словно прислушиваясь, не раздаются ли там звуки артиллерийской канонады.

— Но немцы при отступлении могут взорвать мосты через Вислу. Это может надолго задержать дальнейшее продвижение советских войск.

— Что вы предлагаете? — спросил генерал.

— Внезапным ударом Армии Крайовой и Армии Людовой захватить эти мосты у немцев и удержать их до подхода наступающих частей Красной Армии.

— То есть вы предлагаете сотрудничество двух армий — Армии Крайовой и Красной Армии? — спросил Монтер.

— Не двух, а четырех: Красной Армии, Армии Крайовой, Армии Людовой и Войска Польского, одна из дивизий которого в настоящее время наступает на Прагу.

— Такому сотрудничеству должно предшествовать решение политических проблем. Имеете ли вы полномочия для ведения переговоров по политическим вопросам? — спросил худенький старичок.

— Нет, не имею, — ответил Турханов. — Но никакие переговоры мосты через Вислу не спасут. Чтобы их сохранить, надо действовать немедленно.

— Но мы должны знать, во имя чего действовать. Может ли командование Красной Армии гарантировать беспрепятственное прибытие в Варшаву правительства Польши, возглавляемого премьер-министром Станиславом Миколайчиком?

— Советские войска, в том числе и партизаны, имеют твердое указание не вмешиваться во внутренние дела Польши.

— А у нас есть все основания сомневаться в этом. Через линию фронта к нам доходят сведения о том, что Красная Армия, очистив тот или иной район от немецких войск, всю власть на местах передает в руки люблинских самозванцев. Не случится ли нечто подобное и в Варшаве, если по мостам, которые вы нам предлагаете отбить у немцев, ворвутся в город советские войска? — спросил человек в штатском.

— Вместе с советскими войсками наступают дивизии Первой армии Войска Польского под командованием генерала Берлинга. По-моему, этот вопрос уместно было бы адресовать генералу Берлингу, — ответил Турханов.

— Так называемая Первая армия Войска Польского подчиняется Польскому комитету национального освобождения, который мы не признаем. Поэтому мы не можем иметь с ними никаких отношений, — решительно заявил старик.

— Все это — ваше внутреннее дело. Мне хотелось бы услышать ваш ответ на мое предложение о совместных действиях по захвату и удержанию до подхода советских войск мостов через Вислу.

Поляки посмотрели на Монтера, но тот молчал. Тогда заговорил служитель культа.

— Все мы ходим под богом, — произнес епископ, воз дев руки к небу. — Он один знает, как поступать польскому народу. Господь бог добр, нет предела его милостям. Мы ему помолимся, и он не оставит нас в беде.

На этом переговоры закончились. Все встали. Сделав общий поклон, Турханов вышел в приемную, где его ждали автоматчики. Они уже направились к выходу, но генерал Монтер задержал Турханова.

— Поручик Бохеньский нам рассказывал, как ваши люди спасли не только его семью, но и крестьян ближайшей деревни. Мы благодарны вам за это. Хотелось бы, чтобы наша встреча не была последней, — сказал он вежливо.

— Я уверен: господь, бог сделает так, как вы захотите, — улыбнулся в ответ Турханов. — Честь имею кланяться!..

На улице партизаны заметили необычное оживление. Люди смотрели на восток, откуда доносился гул артиллерийской канонады. У одних лица озарялись надеждой, у других в глазах появился страх. Наблюдая за варшавянами, Турханов заметил странную пару — стройного офицера Армии Крайовой, стоявшего к нему спиной, и бедно одетую молодую женщину, у которой на пальцах сверкали бриллиантовые перстни. Фигура офицера показалась ему знакомой, а женщина обращала на себя внимание не только бриллиантами, но и тем, что в правой руке держала шкатулку из красного дерева, на крышке которой была изображена Спасская башня Московского Кремля. Уловив на себе взгляд Турханова, женщина что-то шепнула своему собеседнику, и тот сразу смешался с толпой и исчез. Тогда странная особа подошла к Турханову.

— Здравствуйте, пане полковник! Как я рада видеть вас! Боже мой, как я счастлива! — заговорила она по-русски, но с сильным акцентом. — Разрешите представиться. Я — дочь известного польского коммуниста Голембы. Зовут меня Ружичкой. До роспуска Компартии Польши отец мой был членом ЦК партии и в начале тридцатых годов работал в Исполнительном комитете Коминтерна в Москве. Перед смертью он попросил меня передать вот эту шкатулку первому советскому офицеру, который появится в Варшаве. Возьмите ее и перешлите в Москву. Там весьма ценные документы и фотопластинки с негативами из личного архива моего отца. Они проливают свет на многие стороны деятельности распущенной в тридцать восьмом году Компартии Польши.

Шкатулка была довольно тяжелой. Полковник хотел открыть ее, чтобы убедиться, действительно ли там находятся только письменные документы и фотопластинки, но женщина сказала, что ключ забыла дома и открыть ее можно лишь ножом. Мелькнуло подозрение, не вложена ли в ящичек адская машина. Турханов приложил его к уху, но тиканья часового механизма не услышал. «Хорошо, проверим после», — подумал он и, пообещав женщине выполнить ее просьбу, поспешил в батальон.

В штабе с нетерпением ждали его возвращения. Всем хотелось поскорее узнать, чем закончились переговоры с командованием АК. Но Турханов пригласил к себе командира подрывников майора Громова.

— Надо проверить содержимое этого ящичка, — сказал он. — Нам сказали, что там находится архив одного старого коммуниста, однако осторожность не повредит. Откройте шкатулку с соблюдением правил безопасности.

Громов взвесил шкатулку на ладони, молча покачал головой и вышел из штаба, а полковник спросил у Комиссарова, не помнит ли он среди деятелей Коминтерна некоего Голембу.

— Нет, не помню, — сказал, подумав, замполит. — Если нужно, я могу узнать у польских товарищей, — добавил он.

Но необходимость в такой справке тут же отпала. Вернулся Громов.

— Вот вам сундучок, — сказал он, поставив шкатулку на стол. — Вот вложенный в него «архив» из динамитных шашек. Взрыватель должен был сработать при попытке открыть крышку. Если бы мы это сделали без соблюдения правил безопасности... Сами понимаете, что тогда было бы.

Услышав это, Турханов вдруг вспомнил военного, который стоял на улице вместе с «дочерью Голембы». Теперь он уже не сомневался, что это был тот самый полковник, который в приемной генерала проверил его документы. В связи с этим «подарок» неизвестной женщины приобретал символическое значение. «Да, господа, — подумал командир партизанского отряда, — мы с вами расходимся и, пожалуй, никогда не сойдемся не только по идеологическим вопросам, но и по методам борьбы. Хороший урок задали вы нам сегодня...»

Глава одиннадцатая

За три дня части и соединения 47-й армии при участии 1-й армии Войска Польского разгромили гитлеровцев на правом берегу Вислы и к 14 сентября полностью освободили Прагу. Как и ожидалось, немцы при отступлении взорвали все мосты через Вислу. Если бы объединенные силы повстанцев сумели вовремя захватить эти мосты, армия генерала Берлинга на плечах отступающего противника могла бы ворваться в Варшаву и судьба повстанцев была бы иной, но командование АК. в решительный момент отказалось от помощи и со стороны Советского Союза, и со стороны вооруженных сил Польского комитета национального освобождения.

В ночь на 16 сентября одна из дивизий, входящих в состав 1-й армии генерала Берлинга, при поддержке советской артиллерии начала форсирование Вислы. На левый берег реки в район Чернякова был высажен десант в составе до шести батальонов. Второй десант был высажен севернее Жолибожа в районе высоты Пекелка. В это же время командование советских войск обратилось к руководству Армии Крайовой с предложением начать совместные действия, а именно: под прикрытием советской авиации и артиллерии переправить на правый берег Вислы сначала гражданское население Варшавы, а затем и самих повстанцев. Но командующий войсками Варшавского округа Армии Крайовой генерал Монтер отверг это предложение под смехотворным предлогом отсутствия у представителя советского командования полномочий на политические переговоры. Это выглядело так, будто утопающему бросили веревку, но вместо того чтобы ухватиться за ее конец, он стал требовать от своих спасителей официальной справки, дающей им права на спасение!

Но и после отказа командования АК солдаты 9-го полка Войска Польского под командованием майора Станислава Латышонка продолжали удерживать плацдарм на левом берегу Вислы. 23 сентября, исчерпав все возможности обороны, они вынуждены были оставить свои позиции. С ними вместе на правый берег реки переправились некоторые отряды повстанцев. Бои в Чернякове прекратились. Так пал третий по счету район Варшавы, который повстанцы удерживали месяц и двадцать три дня. Бои теперь шли в рабочем Жолибоже, в Мокотуве и в центре города. Советские войска продолжали оказывать помощь повстанцам. Советские истребители и зенитные батареи, расположенные на правом берегу Вислы, систематически отражали воздушные атаки фашистов. Немецкая авиация понесла значительные потери и вынуждена была сократить воздушные налеты на город. По просьбе отдельных отрядов повстанцев советская артиллерия подавляла своим огнем огневые точки немцев или участвовала в отражении их атак. Начиная с 14 сентября летчики 9-й гвардейской авиационной дивизии под командованием полковника Рассказова регулярно появлялись над Варшавой на своих ночных бомбардировщиках, которые пехотинцы прозвали «кукурузниками», и сбрасывали для повстанцев оружие, боеприпасы, медикаменты, продовольствие и одежду. Но санационное руководство либо умалчивало об этой помощи, либо всячески старалось преуменьшить ее значение. В то же время о любом, даже незначительном жесте союзников польские реакционеры трубили на весь мир. Показательным в этом отношении было событие, происшедшее 18 сентября. В тот день Турханов, Соколов и поручик Бохеньский были в гостях у Марианны, которая отмечала день своего рождения. Неожиданно в открытое окно ворвались крики с улицы: «Над городом самолеты союзников! Помощь, идет помощь!»

Все выбежали из комнаты. Во дворе уже собралась огромная толпа. Запрокинув головы, люди смотрели вверх. По безбрежному воздушному океану, на высоте примерно четыре тысячи метров, проплывало около ста самолетов «летающая крепость» в сопровождении истребителей «мустанг». Самолеты шли сомкнутым строем. Скоро в ясном небе над городом появились четыре снопа парашютов штук по пятьдесят в каждом.

— Сбросили воздушный десант! — радостно закричали со всех сторон.

— К нам прибыла парашютная бригада из Шотландии! — подхватили солдаты АК.

— Наконец-то! — с облегчением вздохнули люди.

Но скоро восторг сменился сомнением, а потом разочарованием.

Десанта не было. Над городом парили контейнеры с грузом. Эскадрильи американских бомбардировщиков удалялись на восток, за ними потянулись и парашюты с контейнерами. По мере приближения к земле они все больше рассеивались и опустились далеко за пределами районов, занятых повстанцами. Во всяком случае, ни Турханов, ни поручик Бохеньский не увидели на земле ни одного парашюта. Каково же было удивление Турханова, когда он в официальном органе повстанцев прочитал благодарность в адрес англо-американских летчиков, «умело и точно сбросивших парашюты с богатыми дарами союзников». Полученное продовольствие, говорилось в сообщении, спасет тысячи варшавян и варшавянок от голодной смерти, а оружие и боеприпасы помогут повстанцам выиграть битву за польскую столицу.

Турханов не удержался и зашел к своему соседу на наблюдательный пункт. Поручик Бохеньский пробежал глазами то место из газеты, которое показал ему Турханов.

— Поощряем союзников, чтобы еще больше расщедрились, — улыбнулся он.

— Но это же ложь?

— Нет, своеобразный прием пропаганды.

— А когда ваш «Информационный бюллетень» ни словом не обмолвился о советской помощи — это тоже прием пропаганды? — спросил полковник.

— Конечно! Знаете, как дорого обходится нам ваша помощь?

— Полякам? — удивился Владимир Александрович.

— Нет, не всем полякам, а только Армии Крановой.

— Объясните...

— С тех пор как советские самолеты начали доставлять нам оружие, боеприпасы и продовольствие, целые подразделения Армии Крайовой изъявляют желание перейти в Армию Людову. По мнению некоторых наших руководителей, это опаснее, чем потери, понесенные в боях с немцами. Правда, лично я не разделяю подобное мнение, — заключил поручик Бохеньский.

Глава двенадцатая

Варшавское восстание агонизировало. 27 сентября капитулировал Мокотув. Комендант АК подполковник Кароль, потеряв власть над подчиненными, бросил своих солдат и по подземным каналам бежал в центр города. Гражданское население и повстанцы этого района понесли огромные потери.

После падения Мокотува все освободившиеся войска немцы бросили против рабочего Жолибожа. Фон дем Бах создал здесь огромный ударный кулак в составе 19-й танковой дивизии и двадцати батальонов вермахта, полиции и власовцев. Развернулись ожесточенные бои. Под натиском превосходящих сил противника повстанцы медленно отступали к центру района, оказывая при этом яростное сопротивление озверелому врагу. Некоторые дома по нескольку раз переходили из рук в руки. Советская артиллерия и авиация оказывали эффективную поддержку полякам, однако это не могло спасти положение. Повстанцы были обречены. Чтобы избавить их от полного разгрома и предотвратить гибель гражданского населения, командование 1-й армии Войска Польского предложило эвакуировать всех желающих на правый берег Вислы, обеспечив переправу воздушным и артиллерийским прикрытием. Были подготовлены перевозочные средства. Повстанцы приняли это предложение и совместно с ответственными командирами Войска Польского разработали конкретный план эвакуации Жолибожа. Но такой исход не устраивал генерала Бур-Коморовского и других руководителей Армии Крайовой. Они боялись, что солдаты и офицеры, переправившись на правый берег, вступят в Войско Польское и тем самым укрепят ряды борцов за новую Польшу. Поэтому Бур-Коморовский отдал приказ о капитуляции повстанцев Жолибожа.

Бойцы и командиры батальона Краковского жили общими заботами повстанцев. Весь август и первую декаду сентября было очень плохо со снабжением. Армия Крайова отказалась выделять из своих запасов не только оружие и боеприпасы, «о и продукты питания. Приходилось в основном рассчитывать на то, что привезли с собой, и на трофейное оружие. Продовольствие же давало местное население. Но когда над городом стали регулярно появляться советские самолеты, у партизан появились и оружие, и продукты питания. Но тут возникла новая неприятность. Кто-то умышленно вносил помехи в работу радиостанции. Сначала подумали, что этим делом занимаются немцы, но скоро выяснилось другое: помехи организовали неизвестные лица, говорившие по-польски. Однажды они продиктовали открытым текстом такую радиограмму: «Еве Болеславской. Позор предательнице. Мало того, что ты развратничаешь с советскими офицерами, еще помогаешь большевикам захватить Польшу. Если не хочешь, чтобы с тобой расправились, как с изменником, сейчас же уничтожь свою радиостанцию и уходи из партизанского отряда. Завтра будет уже поздно». Радиограмма была подписана «Сын Польши».

Ева показала радиограмму Турханову. Она догадывалась, откуда исходит предупреждение, но что-то мешало ей прямо назвать фамилию Чернецкого. Турханов решил посоветоваться со своими помощниками. Первым пришел к нему Соколов. Прочитав радиограмму, он высказал предположение, что враг этот находится где-то совсем рядом.

— По-моему, он не только забивает нашу радиостанцию, но и корректирует огонь вражеских минометов. Вот уже четвертый день подряд немцы ведут прицельный огонь даже по одиночным бойцам, если они хоть на короткое время высунут голову из ходов сообщений, — сказал Соколов.

Турханову и самому не раз приходила такая мысль. Теперь всякие сомнения исчезли.

— Надо найти и обезвредить вражеский наблюдательный пункт. Скажи командирам рот, чтобы усилили контроль за посторонними лицами, а на высоких крышах вы ставили дополнительных наблюдателей, — предложил он.

С наступлением ночи послышался шум моторов советских ночных бомбардировщиков. К этому уже привыкли и партизаны и местное население.

— Летят наши кормильцы! — ласково говорила пожилая женщина маленькому внуку.

— Вчера сбросили сгущенку. Распределили детям до десяти лет. Досталось по пять банок, — добавляла ее соседка.

В условленных местах партизаны зажгли огни. Вот один за другим разгрузились два «кукурузника». Контейнеры упали на специально расчищенную площадку. Приблизился третий самолет. На фоне звездного неба четко вырисовался темный силуэт. Самолет пошел на снижение, но в это время по нему ударили из зенитного пулемета. Самолет попытался уклониться от двойной линии трассирующих пуль, но это эму не удалось: вспыхнуло пламя, и, быстро теряя высоту, он полетел в сторону Вислы. — Скоро прибежал Соколов.

— Наблюдатели засекли вражеский зенитный пулемет, — доложил он Турханову. — По советскому самолету стреляли с колокольни вон той церкви, — показал он на костел.

Этот костел давно вызывал подозрение. Он возвышался как раз на границе двух зон, занимаемых партизанами и батальоном АК, которым командовал поручик Бохеньский. Причем вход в костел был расположен в зоне батальона АК, алтарь же выходил на сторону партизанских позиций.

Взяв с собой два отделения автоматчиков, Турханов и Соколов направились к костелу. Туда же позвали Тадеуша.

— Дорогой шурин! — обратился к нему Соколов. — Что находится в этом костеле?

— Ничего. Наше командование строго запретило занимать под военные объекты здания религиозных учреждений, — с заметным раздражением ответил Тадеуш.

-А если мы там обнаружим зенитный пулемет да еще в придачу вражескую радиостанцию?

— Называйте тогда меня ротозеем, — рассердился поручик. — Но учтите, если ничего не обнаружите, будет большой скандал.

Дверь на винтовую лестницу была заперта на замок. Пришлось разыскать звонаря. Тот клялся и божился, что на колокольне никого нет, но по требованию Бохеньского вынужден был открыть дверь. Как только партизаны в сопровождении Тадеуша начали подниматься по чугунной лестнице, из верхнего окна выглянул человек.

— Пане Кричевский, кто там поднимается? — тихо спросил он у звонаря.

— Поручик Бохеньский с каким-то генералом и его свитой, — ответил тот.

Ответ, должно быть, удовлетворил человека, он спокойно отошел от окна. Тем, временем партизаны поднялись по винтовой лестнице и открыли маленькую дверь, ведущую на чердак. Внутри было темно. Турханов зажег карманный фонарик. Пучок яркого света выхватил — из темноты небольшой столик, вокруг которого стояли три человека в гражданской форме. На столе стояла переносная радиостанция. Щурясь от яркого света, вперед вышел толстый мужчина.

— С кем имею честь разговаривать? — спросил он.

Тарханов сразу узнал его. Это был плютуновый Глоба, с которым они на одном самолете летели в Польшу. «Что ж, встреча вполне закономерная, — подумал полковник. — Рано или поздно любой предатель должен понести наказание».

— Руки вверх! — крикнул он по-русски, наставив на него пистолет.

Глоба и еще один из его шайки испуганно подняли руки, а третий бросился бежать к двери, но растянулся на полу после первой же автоматной очереди. Два партизана перевернули его лицом вверх, убедились, что он мертв, и, быстро обыскав, изъяли немецкий пистолет и документы. Остальные в это время скрутили двум другим руки.

— Отведите в штаб! — приказал Турханов.

Соколов с товарищами отправились выполнять приказание.

— Ну, пане полковник, не поспешили ли вы арестовать их? — только теперь опомнился Тадеуш. — Ведь у вас нет доказательств для обвинения этих людей во вражеской деятельности?

Вместо ответа Турханов направил фонарь в сторону — слухового окна. Там на турелях стоял крупнокалиберный зенитный пулемет со спаренными стволами, а на полу валялось множество стреляных гильз.

— По-моему, немецкой рации и этого пулемета вполне достаточно, чтобы их арестовать. Но это не все. Один из них мой старый знакомый. Я его давно знаю как предателя. Посмотрите и на документы убитого. Они выписаны на имя Герхарта Шлихтинга, лейтенанта немецкого сто семнадцатого отдельного минометного дивизиона. Однако меня беспокоит другое: каким образом они могли свить гнездо на стыке наших подразделений? Кто несет ответственность за потерю бдительности? Впрочем, все это выяснится на допросе задержанных. Если хотите, можете прийти к нам завтра утром.

Глава тринадцатая

В эту ночь Тадеушу не спалось. Тяжкие думы ни на минуту не оставляли его. Все происходило не так, как он хотел. А хотел он многого. В юности любил читать о великих полководцах всех времен и народов. Александр Македонский, Ганнибал, Юлий Цезарь, Суворов, Наполеон будили его богатое воображение, звали к подвигам. Поляки тоже имели своих полководцев. Ян Собесский — победитель турок, Сигизмунд III, побывавший в Москве, Юзев Понятовский, сподвижник Наполеона... Их статуи возвышаются на площадях и в парках столицы, напоминая о доблести предков. В роду Бохеньских было много генералов и полковников, но в истории они не оставили заметного следа. Почему? «Потому что все они просидели в штабах, — думал Тадеуш, тщательно изучая родословное дерево графов Бохеньских. — А слава достается тем, кто отличается на поле брани. Я пойду иным путем. Боже! Помоги мне стать полководцем и выиграть битвы с врагами, помоги создать великую Польшу!»

Окрыленный этой мечтой, Тадеуш окончил офицерскую школу, а затем и военную академию. Теперь он понимал, что одного желания недостаточно, чтобы стать великим полководцем. Нужны еще экономические и политические условия, нужна историческая необходимость, не говоря уже о личных выдающихся способностях. Сентябрь тридцать девятого года показал, что ни одно из этих условий еще не созрело. Особенно возмущали молодого поручика бездарность, трусость и продажность генералитета. Немцы еще не дошли до Варшавы, а польские генералы, побросав свои войска, буквально удрали из Польши. За этим последовал полный разгром всех вооруженных сил, приведший к уничтожению Польши как независимого государства. Однако поляки не теряли надежду поднять родину из руин. Лучшие люди ушли в подполье и начали накапливать силы для нанесения решающего удара по врагу. Когда поручику Бохеньскому предложили перевести свой батальон в столицу, он решил, что час расплаты приближается, а узнав о предстоящем восстании в Варшаве, он уже, подобно многим молодым офицерам Армии Крайовой, мысленно торжествовал победу. Теперь он убедился, что восстание потерпело поражение. По его мнению, виноваты в этом были опять генералы. «Бур-Коморовский оказался не стратегом, а жалким политиком, ориентирующимся в военных вопросах не лучше, чем любой из моих солдат. Окулицкий, Монтер, Певучинский и другие генералы — лишь слепые исполнители чужой воли. А мы, рядовые офицеры? Пешки на шахматной доске, которые бездарный шахматист без конца подставляет под удары противника!» — думал Тадеуш, ворочаясь с боку на бок.

На рассвете он забылся тяжелым тревожным сном, но скоро его разбудил шум в коридоре. Выглянув из двери, Тадеуш увидел солдата из второй роты, который отнимал у женщины банку сгущенки. В одной руке женщина держала грудного младенца, другой прижимала к себе банку. В конце концов солдат вырвал сгущенку из рук женщины, а та, потеряв равновесие, упала с ребенком на пол.

— Караул! Грабят! — закричала она.

— Не ори, дура! Если я умру от голода, кто будет защищать тебя и твоего двуногого щенка? — огрызнулся солдат.

— Не защитники вы, а мучители, — простонала женщина. — О боже! Зачем только я дожила до такого времени, зачем увидела такой позор!

— Что тут происходит? — спросил поручик, подойдя к ним.

— Из продуктов, что русские ночью сбросили с самолетов, мне досталась эта банка молока. Хотела ребенка накормить, а этот солдат отнял. Пане поручик, прикажите ему вернуть банку! — попросила женщина.

Офицер ничего не сказал, только обернулся к солдату и строго посмотрел на него. Тот понял, что шутить с ним не станут, и швырнул злополучную банку к ногам женщины.

— На, подавись, сука! — процедил он сквозь зубы и, не попросив разрешения у командира, вышел на улицу.

Этот дикий поступок с утра испортил настроение поручику. Он знал, что в Армии Крайовой зреет недовольство, что многие солдаты, да и офицеры уже не верят в победу, а есть и такие, что вообще сомневаются, надо ли было начинать восстание. Теперь он увидел собственными глазами, как высокие порывы сменились у солдат животным инстинктом самосохранения. Еще семь недель назад он обещал им славу победителей, а привел их к той грани, после которой следует уже настоящее мародерство.

В последнее время, когда особенно скверно было на душе, он уходил к Соколову или Турханову. «Эти люди никогда не унывают, — думал он. — Они знают, к чему стремятся и куда идут. Им все ясно. Интересно было бы вызвать их на откровенность и узнать, как они расценивают положение повстанцев».

С этой мыслью он пришел в штаб Интернационального отряда.

— Хотите послушать, что рассказывают враги, которых задержали ночью? — спросил Турханов после вежливого ответа на приветствие.

— Да, — кивнул Тадеуш.

— Тогда зайдем вон в ту комнату. Как помните, мы арестовали вчера двух. Один из них — мой старый знакомый. Он признался, что давно был завербован агентами абвера, и рассказал много интересного. Второй оказался немецким радистом. Пойдемте послушаем! — пригласил полковник.

Допрашивал Кальтенберг. Перед ним, опустив голову, сидел немецкий ефрейтор. При появлении Турханова и Бохеньского оба вскочили на ноги, но полковник остановил их жестом и велел продолжать допрос.

— Дело ваше проиграно, — говорил ефрейтор. — Армия Крайова — все равно что муха, застрявшая в паутине. Начиная от штаба батальона и кончая Главным штабом повстанцев, везде работают наши агенты. О приказах и распоряжениях генерала Бора наша разведка узнает раньше, чем сами повстанцы. В таких условиях ни одна армия не может победить.

— Тогда чего же вы тянете?

— Мы спрашивали об этом своих командиров. Они объяснили это так: под предлогом подавления восстания легче разрушить город. По крайней мере, никто не обвинит нас в умышленном уничтожении польской столицы, а фюрер приказал сровнять ее с землей. Восстание не мешает, а только помогает нам выполнить его волю.

— Теперь расскажите, как вы попали в костел? — спросил Конрад.

— Очень просто. Лейтенант Шлихтинг приказал мне взять радиостанцию и следовать за ним. Перед позициями повстанцев нас ждали четыре человека с зенитным пулеметом. Скоро к нам подошел Глоба. Он знал пароль, и поляки пропустили нас беспрепятственно. Больше до костела нас никто не останавливал. Звонарь отпер дверь. Так мы очутились на чердаке костела, где и обосновались, — ответил ефрейтор.

— Какую задачу поставили перед вашей группой?

— Не одну, много задач. Лейтенант Шлихтинг корректировал огонь минометов. Я обеспечивал связь по радио. Зенитчики должны были мешать советской авиации доставлять оружие повстанцам. Глоба с раннего утра до позднего вечера сидел у слухового окна со снайперской винтовкой, поджидая какого-то русского полковника.

— Куда делись пулеметчики?

— После того как подожгли русский самолет, лейтенант послал их куда-то. Я не расслышал приказ, так как в это время сообщал по радио об уничтожении самолета.

— Знал ли о вас командир батальона повстанцев?

— Если бы знал, наверное, не выдал бы нас партизанам. Ведь мы пришли туда, как не раз говорил Глоба, по прямому приглашению некоего полковника из Главного штаба повстанцев. Теперь наверняка комбату придется отвечать перед этим полковником за то, что мы провалились...

Бохеньский догадался, о каком полковнике шла речь. Дело принимало нежелательный оборот. С Чернецким шутки плохи. Он достаточно силен, чтобы устранить со своего пути любое препятствие. Надо было подумать, посоветоваться с друзьями... Тадеуш больше не стал слушать допрос и поспешил в Главный штаб повстанцев, где у него было немало верных друзей.

Глава четырнадцатая

Хотя слова «лучше смерть, чем капитуляция» были на устах почти у всех повстанцев, по приказу генерала Бур-Коморовского 30 октября Жолибож капитулировал. Турханов немедленно сообщил об этом генералу Барсукову. Тот уже третий день находился в Праге и изучал возможность эвакуации из центра Варшавы группы Турханова. «Вы выполнили свой долг. Ваше дальнейшее пребывание в Варшаве может привести к излишним жертвам. Необходимо перейти на правый берег Вислы. Сообщите свои соображения по этому поводу», — говорилось в радиограмме.

— Твое мнение? — спросил полковник, показывая рас шифрованную радиограмму Соколову.

— Мнение может быть только одно: надо вырваться из этого ада и соединиться с частями Красной Армии, — ответил тот.

— Легко сказать — вырваться, — задумчиво покачал головой Турханов. — Нас отсюда не выпустят не только немцы, но и Армия Крайова.

— Не выпустят, это верно. Но мы уйдем подземными каналами.

— Ты забыл повстанцев, которых на прошлой неделе полуживыми вытащили из канализационного колодца?

— Нет, не забыл. Они и натолкнули меня на мысль, что мы можем воспользоваться подземными коммуникациями для выхода из немецкого окружения. Правда, эти два офицера заблудились и, чтобы добраться из Мокотува в Срюдместье, потратили больше недели.

— А где гарантия, что с нами не случится нечто подобное? К тому же, говорят, немцы взорвали многие канализационные туннели.

— Мы не заблудимся. У меня тут на примете имеется один человек. Двадцать лет проработал инженером по ремонту и строительству канализационных коллекторов. Схему всех подземных коммуникаций знает не хуже, чем собственную квартиру. Он нам поможет.

— Что это за человек? Можно на него положиться? — усомнился полковник.

— Кальтенберг уверяет, что можно. Они — земляки. Познакомились сразу же, как мы приехали в Варшаву. Конрад очень скучает по своим, вот и разыскал здесь единомышленника-немца. Свободное время часто проводит с ним.

— Все же, прежде чем повести весь отряд, надо проверить дорогу. Возьми с собой несколько вооруженных человек и пройди с этим инженером до берега Вислы и обратно. Не забудь отмечать маршрут на стенках туннеля — мелом или каким-нибудь иным способом. На берегу Вислы постарайся узнать расположение немецких огневых точек, возможность их подавления. Было бы неплохо переправить на правый берег своего представителя для связи с генералом Барсуковым.

— Будет сделано! — заверил Соколов.

Было три часа утра 1 октября. Проводив Соколова, полковник разыскал замполита. Комиссаров спал на кушетке, завернувшись в плащ-палатку. Командир познакомил его с последними новостями.

— Что-то очень тихо. Уж не капитулировал ли и центр города? — забеспокоился Комиссаров.

— Пока нет, но имеются точные данные о том, что Бур-Коморовский ведет переговоры с немцами за спиной у повстанцев. В принципе он уже не против капитуляции, но старается выторговать кое-какие льготы, в частности признание за офицерами и солдатами Армии Крайовой прав комбатантов <Комбатант — военнопленный союзных армий> союзных армий.

— А за нами?

— Партизаны и Армия Людова его мало беспокоят. Он их отдаст на милость победителей, а милость фашистов нам известна: концентрационные лагеря и печи крематориев.

— Тогда чего же мы ждем? — возмутился Комиссаров. — Не лучше ли уйти отсюда, пока враги не очухались?

— Такая мысль и мне пришла в голову. Об этом же сообщает в последней радиограмме Барсуков. Но сейчас я думаю иначе...

— Почему?

— Пока между Бур-Коморовским и фон дем Бахом идет торг, немцы могут перейти в решительное наступление, чтобы разгромить повстанцев или вынудить их принять условия капитуляции. Если мы оставим свои позиции перед началом сражения, генералы АК могут обвинить нас в предательстве: дескать, партизаны открыли немцам ворота нашей обороны.

— Это верно, — согласился Комиссаров. — Побежденный всегда ищет козла отпущения, чтобы оправдать свое поражение. Но как же нам быть? Неужели принять еще один бой?

— Давай поговорим с народом. Соберем коммунистов, политработников, командиров, расскажем им все и спросим, что они думают.

Замполит согласился, и связные побежали к своим командирам и начальникам. Скоро в штабе собралось человек тридцать. Они чувствовали, что предстоит какое-то важное дело, лица у всех были серьезные. Командир сжато изложил боевую обстановку. За ним выступил замполит. Он дал политическую оценку текущему моменту. Мнения присутствующих разделились. Одни высказались за то, чтобы драться до последнего. Таких оказалось большинство. Их точку зрения Байдиреков сформулировал в следующих словах:

— Будем сражаться как львы, погибнем, но не позволим оклеветать советских партизан. Пусть генералы Армии Крайовой за свое поражение отвечают сами...

Другие предлагали прекратить раз и навсегда всякие отношения с авантюристами из Армии Крайовой и вместе с подразделениями Армии Людовой, сражающимися на Повисле, прорваться к реке и попытаться переправиться на правый берег к своим. Кто-то даже сказал, что лучше уж быть живой собакой, чем мертвым львом. Жаркому спору не видно было конца, каждая сторона приводила все новые и новые доводы. Наконец всё обратились к Турханову с просьбой сообщить мнение командования, обещая поддержать его, каким бы оно ни было.

— Я думаю, что советскому партизану не к лицу быть собакой, ни живой, ни мертвой... Мы не бросим в беде жителей Варшавы и, пока они держат в руках оружие, будем вместе с ними сражаться с фашистами. Вы согласны? — спросил полковник, внимательно глядя на своих соратников.

— Да! — прозвучал решительный ответ.

— Тогда слушайте боевой приказ!

И командир поставил перед каждым подразделением конкретную боевую задачу в предстоящем бою...

Предположение Турханова оправдалось: немцы с утра начали штурмовать позиции повстанцев. Сначала авиация нанесла бомбовый удар, от которого главным образом пострадало мирное население города. Страшное опустошение произвели немцы во время артиллерийской подготовки. Сотни снарядов и мин накрывали кварталы города, превращая жилые массивы и комплексы административных зданий в сплошные дымящиеся развалины. В нескольких местах вспыхнули пожары. Тушить их было некому и нечем, и огонь пожирал то, что пощадили снаряды и бомбы. Тучи черного дыма и красной кирпичной пыли закрыли солнце, на улицах стало темно, словно после ясного утра сразу же надвинулись вечерние сумерки. Но все это не сломило волю повстанцев к сопротивлению. Штурмовые отряды немцев везде встречали ожесточенный отпор защитников баррикад.

Вступил в бой и батальон Адама Краковского. Раньше перед ним стояла рота вермахта, но за две недели она понесла такие тяжелые потери, что командование немцев вынуждено было вывести ее в тыл. Несколько дней ТОМУ назад произошла смена. Вместо роты вермахта позиции перед партизанами заняли эсэсовцы оберфюрера Дирливангера, об исключительных зверствах которых давно рассказывали легенды. Как и подобает извергам, бой они начали с омерзительной подлости. Как только немецкие артиллеристы перенесли огонь в глубину обороны повстанцев, на улице с противоположной стороны площади появилась толпа женщин с грудными детьми на руках. Их было не меньше ста. Женщин эсэсовцы гнали перед колонной. Дети плакали, матери кричали, чтобы повстанцы не стреляли в них. Создалось исключительно сложное и опасное положение. Если не отделить колонну фашистов от мирных граждан, противник может подойти вплотную к партизанским позициям и под защитой этой живой стены ворваться в расположение отряда. Тогда начнется такая резня, исход которой даже трудно предсказать. В то же время стрелять по фашистам, не рискуя попасть в несчастных матерей и их детей, было невозможно.

Там, где узкая улица выходила на площадь, в двух полуразрушенных домах были замаскированы огневые точки боевого охранения партизан. К ним можно было добраться по ходам сообщений, прорытым через площадь. Туда и поспешил лейтенант Волжанин, чтобы лично руководить маневром, рассчитанным на отделение колонны эсэсовцев от толпы женщин. К командиру взвода боевого охранения он добежал как раз вовремя: тот совсем растерялся и не знал, что делать.

— Приготовиться к бою! — скомандовал Волжанин. — Женщин пропустите по улице, а когда фашисты поравняются с нами, откроете по ним ураганный огонь из всех видов оружия. Без команды не отходить ни на шаг!

Затаив дыхание, следили бойцы за фашистами. Два ручных пулемета и больше двух, десятков автоматов и винтовок были нацелены на улицу. Слово команды — и они зальют врага свинцовым дождем. Приготовлены были также и ручные гранаты. Вот плачущие женщины поравнялись с бойцами боевого охранения. За ними, как на параде, маршировали эсэсовцы. Волжанин поднял руку и, когда толпа женщин прошла мимо, крикнул:

— Огонь! Женщины, бегите вперед! Живее! Не бойтесь, вас не убьют!

Гром выстрелов заглушил его слова. Неизвестно, услышали ли их женщины, но все они бросились бежать, а фашисты заметались под огненным ливнем. Многие упали на мостовую, другие отступили, и лишь некоторые пытались отстреливаться, но в них тут же полетели ручные гранаты. Обстрел на так называемой «ничейной земле» оказался для фашистов полной неожиданностью. Ведь их разведчики ночью обшарили здесь все закоулки и не обнаружили ни одной живой души: по приказанию Турханова взвод боевого охранения выдвинулся сюда лишь на рассвете.

Первая неудачная атака, очевидно, перемешала все карты противника. Целый час он не подавал никаких признаков жизни. Но вот вдали показались самолеты. Девятка «юнкерсов» приближалась к городу с запада, направляясь к партизанским позициям. Но их перехватили советские истребители, внезапно появившиеся из-за Вислы. Воздушные пираты, потеряв два самолета, вынуждены были поспешно удалиться.

Партизаны знали, что дело этим не кончится. Скоро над районом завыли мины и артиллерийские снаряды. К счастью, основной удар немцы направили туда, где была отбита их первая атака. Бойцы боевого охранения, понеся потери, вынуждены были отойти, но основные силы партизан от обстрела почти не пострадали.

У партизан было одно 45-миллиметровое орудие. Выполняя заказ Турханова, его удачно спустили на землю советские летчики. Были в отряде и артиллеристы. Командиром орудия назначили сержанта Васильева.

Васильев вместе со своими артиллеристами поставил орудие в одну из комнат первого этажа, в двухметровой толще стены пробил амбразуру и оттуда начал обстреливать фашистов. На счету партизанских артиллеристов уже были два уничтоженных танка и несколько бронемашин. Но немцы, видимо, решили разделаться с этим орудием и затем, выведя свои танки на площадь, расстрелять партизан в упор. На сей раз штурмовой группе придали самоходное орудие «фердинанд», которое немцы называли «подвижной крепостью». Действительно, «фердинанду» не были страшны ни противотанковые ружья, ни мелкокалиберная артиллерия. Ударный кулак фашистов включал еще и два средних танка.

Посылая снаряд за снарядом, «фердинанд» и два танка вышли на площадь и с близкого расстояния начали бить по огневым точкам партизан. Должно быть, танкисты и экипаж самоходки хорошо знали местность. Бронированные чудовища благополучно миновали все опасные места и заняли весьма выгодные огневые позиции. Началась артиллерийская дуэль. Расчет Васильева бил по танкам. Пятым снарядом он поджег один из них. Второй отошел в сторону. «Фердинанд» же продолжал обстрел. На третьем этаже дома, превращенного партизанами в неприступный форт всей системы обороны, начался пожар. Но два первых этажа держались крепко. Тогда «фердинанд» направил огонь против орудия Васильева. Тяжелые фугасные снаряды хоть и причиняли большие разрушения дому, но пробить двухметровую стену не могли. Но вот один из снарядов влетел в амбразуру и разорвался внутри здания. Когда Васильев пришел в себя, его глазам представилась ужасная картина: орудие разбито, артиллеристы погибли...

Он выглянул на улицу. По площади уже бежали фашисты, а самоходка подошла совсем близко к дому и начала разворачиваться. У артиллеристов на всякий случай были заготовлены три связки гранат. Васильев решил метнуть их под гусеницы «фердинанда», но тут понял, что правая рука не действует. Удивила его и полнейшая тишина. В первое мгновение он подумал, что бой вдруг затих, но потом сообразил, что потерял не только правую руку, но и слух.

— Сволочь! — крикнул он. — Искалечил меня, но и сам не уйдешь!

Он сунул две связки гранат под пояс, третью взял в левую руку, через амбразуру выскочил на площадь и бросился под гусеницы «фердинанда»...

Раздался невиданной силы взрыв. От детонации взорвались боеприпасы, находившиеся внутри самоходки. Стальное чудовище разлетелось на куски. Все это произошло на глазах у партизан и наступающих на них фашистов. Подвиг Васильева воодушевил товарищей. С криком «Ура!» они бросились в контратаку. На площади завязался рукопашный бой. Бойцы Волжанина и Байдирекова дрались как львы. К ним присоединились солдаты и офицеры АК из батальона поручика Бохеньского. Эсэсовцы не выдержали натиска объединенных сил советских партизан и польских повстанцев. Они дрогнули, начали отступать, а потом обратились в бегство...

Глава пятнадцатая

Еще днем, когда повстанцы отражали яростные атаки немцев, Ева приняла радиограмму Барсукова. Генерал сообщал в ней о благополучном прибытии на правый берег сержанта Измайлова, посланного Соколовым. Сам Соколов возвратился из разведки с наступлением ночи. Таким образом, путь для эвакуации отряда был найден. Это обрадовало партизан. Предстояло вывести из Варшавы почти сто человек, из них двадцать три тяжелораненых. Последние особенно беспокоили Турханова. Оставить их — значит обречь на верную гибель. Стало быть, придется унести на носилках. Штаб приступил к разработке подробного плана эвакуации, которая должна была начаться, как только повстанцы окончательно капитулируют. По всему чувствовалось, ждать этого момента осталось недолго.

С наступлением ночи бои прекратились и в городе установилась тревожная тишина, лишь изредка прерываемая одиночными выстрелами или разрывами шальных мин. Город погрузился в тяжелый сон. Спали и свободные от службы партизаны. Турханов решил обойти посты, проверить дозоры. Было бы непростительно, если бы сейчас, когда до выхода из Варшавы осталось несколько часов, отряд понес потери из-за внезапного нападения фашистов. Но часовые оказались на месте. Они бдительно несли свою нелегкую службу. Саперы под руководством майора Громова рыли канаву, по которой можно будет прямо из подвала, превращенного партизанами в казарму и бомбоубежище, попасть в канализационный туннель. Свободные от наряда бойцы спали тут же в подвале, повалившись на кучи тряпья и всякого хлама. Спали неспокойно. Некоторые тяжело стонали, другие то и дело вскрикивали или разговаривали во сне, видимо еще раз переживая страшные минуты боя, который произошел днем. Здесь же лежали легкораненые.

Турханов знал, что все они прибыли в Варшаву добровольно. Все они с честью выполнили свой долг перед Родиной. Они верят в него. И он отвечает за их жизнь.

Он должен вывести их отсюда. «Мы сделаем все, что только в человеческих силах», — как клятву, произнес про себя Турханов, покидая подвал.

На улице он столкнулся с поручиком Бохеньским.

— Что нового? — спросил полковник.

— Ничего хорошего, — вздохнул Тадеуш, — Был в Главном штабе. Оказывается, вопрос о капитуляции уже решен. Немцы согласились распространить права комбатантов на всех солдат и офицеров Армии Крайовой, а остальных участников восстания будут рассматривать как гражданское население, если они добровольно сложат оружие. После подписания акта о капитуляции нас отправят я лагеря военнопленных, а жителей эвакуируют из города в беженские лагеря.

— Когда ожидается подписание акта о капитуляции?

— С часу на час. Думаю, к вечеру мы уже сложим оружие. А вы как? — спросил Бохеньский, хотя и знал, какой будет ответ.

— Мы будем бороться до конца....

Днем 2 октября бои почти повсюду прекратились. Происходили только отдельные, случайные стычки и перестрелки. О капитуляции повстанцев уже говорили как о деле решенном. Варшавяне, обманутые в своих надеждах на быстрое освобождение, угрюмо молчали. Но были и такие, особенно среди молодежи, которые открыто ругали своих незадачливых руководителей. Вечером поступил приказ сложить оружие. Батальон поручика Бохеньского выстроился перед костелом и ждал прибытия представителей немецкого командования, чтобы сложить оружие и сдаться в плен...

Передав последнюю радиограмму, Ева упаковала рацию.

— Заберите! — сказала она двум партизанам, прибывшим за ней. — Будьте осторожны. Полковник хочет сдать ее в музей в исправном виде...

Бойцы осторожно подняли рацию и унесли. Оставшись одна, Ева тяжело вздохнула. Мечта об освобождении родного города из-под фашистского ига не исполнилась. Она с тоской осмотрелась кругом, потом, взяв кусочек мела, крупными буквами написала на гладкой стене бункера, — написала на трех языках — польском, русском и немецком: «Да здравствует свободная и независимая Польша! Да здравствует наша победа! Слава советским партизанам! Смерть немецким оккупантам!»

Закончив, она вышла из бункера. Там ее ждал вооруженный боец.

— Полковник приказал сопровождать вас на митинг. Пойдемте скорее, все уже в сборе! — позвал он.

В это время к ним подошла какая-то женщина.

— Добрый вечер, Ева! — сказала она, подавая ей руку. — Какое счастье, что я застала тебя здесь!

— Что вам нужно? — резко прервала ее Ева.

— Разве ты меня не помнишь? Я Ирена. Мы когда-то учились вместе... Ну, вспомни...

— Извините, я очень спешу.

— Постой, Ева! Прошу тебя: представь меня Турханову. Я член ППР. Если останусь здесь, немцы меня убьют. Я хочу уйти из города вместе с партизанами. Помоги, ради бога! — умоляла неизвестная женщина.

-Хорошо. Пойдемте, — подумав, согласилась Ева.

Они вошли в бомбоубежище. Весь батальон Краковского был в сборе. Поляки переоделись в гражданское платье. Группа Кальтенберга, выполняя фиктивную роль немецкого конвоя, должна была вывести их из города. Чтобы обмануть фашистов, решено было смешать солдат с местными жителями, среди которых преобладали женщины, старики и дети. Они тоже пришли на митинг.

Митинг открыл Комиссаров. По его предложению собравшиеся почтили память погибших товарищей минутой молчания. Слово предоставили Турханову.

— Дорогие товарищи! Дорогие друзья! — начал он. — Сегодня мы покидаем Варшаву. Но это не означает, что мы отказались от борьбы за ее освобождение. Мы еще придем сюда. Придем не одни, а вместе с Красной Армией и войсками новой Польши. Только они смогут освободить Варшаву и весь польский народ!

Товарищи партизаны! Сражались вы храбро и умело. Чтобы разгромить врага, вы сделали все возможное и даже невозможное. И если мы вынуждены временно выйти из боя, то не по своей вине, а по вине тех, кто предал повстанцев, предал свой народ. Вы не склонили голову перед грозным врагом и уходите из города непобежденными. Честь и слава советским партизанам!..

От имени жителей города выступил представитель районного комитета Польской рабочей партии, чью фамилию по вполне понятным причинам Комиссаров не стал называть.

— Товарищи партизаны! Дорогие друзья варшавяне! Столица Польши лежит в развалинах. Погибли тысячи ее жителей. Но те, кто остался в живых, еще скажут свое слово. Они призовут к ответу истинных виновников трагедии, и над всем миром прозвучит их суровый приговор. Виновниками являются не только авантюристы типа Бур-Коморовского и его покровителей из лондонского эмигрантского правительства, но и польская реакция и немецкий фашизм. На скамье подсудимых они будут сидеть рядом, и никто из них не уйдет от ответственности.

Товарищи! Теперь, когда наша страна в трауре, мы обращаем свой взор на восток. Оттуда идут победоносные армии Советского Союза и новой, демократической Польши. Они придут. При поддержке народа они освободят не только Варшаву, но и все города и села, всю польскую землю. Да здравствует свободная Польша! Да здравствует нерушимый союз польского и советского народов!

Последние слова оратора потонули в буре аплодисментов.

Глава шестнадцатая

Наступил момент расставания. Партизаны тепло попрощались со своими друзьями, и затем Соколов по специально прорытому каналу повел их в канализационный туннель. Кальтенберг со своей переодетой командой вывел поляков на улицу и построил в колонну, чтобы провести через районы, занятые немецкими войсками. Мимо уже прошло несколько таких колонн под конвоем жандармов или эсэсовцев. В подвале остались командиры отряда и руководители антифашистских организаций района, которым предстояло перейти на нелегальное положение. За время двухмесячных боев они успели крепко подружиться и теперь обнимались как родные, желая друг другу скорейшей победы. Ева подошла к Турханову.

— Володя, с тобой хотят поговорить. Можно? — спросила она.

— Кто? Времени в обрез. Зови быстрей!

Ева обернулась, ища глазами женщину, которая назвалась Иреной. Но там, где она стояла во время митинга, ее не оказалось. Вдруг Ева увидела, что она целится из пистолета в Турханова. Раздумывать было некогда. Ева вскрикнула и бросилась к нему, прикрыв его своим телом. В пустом подвале прогремели три выстрела, и Ева повисла на руках у Турханова.

В тот же момент убийца разбила лампу и бросилась к выходу. В темноте началась свалка. На улице зашумел народ. Послышались выстрелы. Комиссаров тянул полковника к туннелю.

— Идемте, Владимир Александрович! — звал он. — Быстрее идемте!

Освещая дорогу карманным фонарем, они вошли в туннель. К ним подбежала Алина Вольская с санитарами. Еву положили на носилки. Алина даже не стала прощупывать пульс — покачала головой, тяжело вздохнула и закрыла глаза Евы.

— Смерть наступила сразу. Мы уже ничем не можем помочь... Несите ее дальше! — распорядилась Алина.

Сзади послышался шум, топот ног, ругань. Подошла группа прикрытия. В случае преследования она должна была задержать врага. Турханов осветил партизан фонарем. С ними была женщина. Она отбивалась ногами, кусалась, царапалась, стараясь вырваться из рук партизан, но те держали ее крепко.

— Товарищ полковник! — обратился командир группы прикрытия. — Террористку задержали. Вот она. Настоящая бешеная собака. Всю руку искусала.

Осветив женщину фонарем, Турханов внимательно взглянул на нее. Это была хозяйка шкатулки с адской машиной, которая тогда назвалась «дочерью Голембы».

Значит, она не впервые покушалась на его жизнь. «Надо выяснить, чью волю она выполняла, — подумал полковник. — Личных счетов я здесь ни с кем не имел, значит, тут что-то серьезное...»

— Почему ты убила Еву? — спросил он как можно спокойнее.

— Она сама виновата. Я хотела застрелить вас, а она сунулась под пули, — злобно сверкая глазами, пробормотала женщина.

— Что будем делать? — спросил Комиссаров. — Возиться с ней нет времени, у партизан и без нее дел и забот по горло. Может, расстреляем?

— Нет, товарищ замполит! — возразил командир группы прикрытия. — Расстрел — слишком дешевая плата за нашу радистку. Она, несомненно, агент гестапо, а мы знаем, как расправляются с нашим братом ее хозяева. Надо поступить с ней так же.

Турханов хорошо знал этого командира. До мобилизации в армию он был сельским учителем и пользовался славой добрейшего малого, который и мухи не обидит. А теперь вот готов растерзать женщину. «Война ожесточила людей, — подумал с горечью Турханов. — Скоро наступит мир, и мы сделаем все, чтобы люди снова стали людьми...»

— Мы не фашисты, пытать и истязать не наше дело. Сначала надо основательно допросить ее, а потом решим, как быть, — распорядился он.

— Но она плохо говорит по-русски, — сказал командир группы.

— Разрешите, я ее допрошу по-польски! — вызвался Зденек.

Турханов согласился, предложил выяснить мотивы преступления, его организаторов и участников, затем, вместе с Комиссаровым, поспешил за основной частью отряда.

Передвигаться по туннелю было неимоверно трудно. К отвратительной вони постепенно привыкли, но, помимо этого, не хватало кислорода, нечем было дышать. Кружилась голова, многих то и дело тошнило. Под ногами чавкала грязь. Скоро она превратилась в жижу, которая, становясь все глубже, сначала дошла до колен, а потом и до пояса. Мокрая одежда прилипала к телу, ноги скользили как на гладком льду. Бойцы брели в темноте, вытянув руки вперед, словно слепые. Особенно доставалось тем, кто нес носилки с тяжелоранеными. И все же люди хотя и медленно, но упорно продвигались вперед.

Турханов догнал Соколова, который шел впереди отряда.

— Долго еще нам плавать в этой жиже? — спросил он.

— Скоро кончится, — заверил лейтенант. — Дальше туннель пойдет под уклон. Там будет легче.

Действительно, грязная вода постепенно стала все мельче, но, когда под ногами перестала чавкать грязь, появилось новое препятствие: на стыке с параллельным туннелем немцы установили пулемет и обстреливали сразу три коллектора, ведущие в сторону Вислы. Пули, ударяясь о каменную стену туннеля, высекали огонь. Пришлось остановиться. Измученные люди сразу повалились на каменный пол, покрытый липкой грязью. Скоро выяснилось, что направление огня меняется регулярно через каждые пять минут. Значит, можно перебежать опасное место небольшими группами, надо только строго соблюдать порядок. Пока партизаны отдыхали, Турханов и Соколов дважды пересекли зону огня, потом пропустили весь авангард,

— Я останусь здесь следить за порядком, а ты двигайся дальше, — предложил Турханов своему заместителю. Тот согласился и пошел вперед с группой разведчиков.

Пулемет, как заводной, продолжал стрелять то в одну, то в другую сторону, строго придерживаясь пятиминутного интервала. Турханов объяснил партизанам, как преодолеть зону обстрела и после короткого отдыха начал продвигать отряд. Люди, дойдя до опасного места, строго по команде стремительно бросались вперед. Пули врага не задели ни одного из партизан. Осталось пропустить группу прикрытия. Она подошла с некоторым опозданием. Полковник и им объяснил, что надо делать, и, как только пулемет переменил направление огня, махнул рукой. Все партизаны благополучно преодолели опасную зону. Замешкались только Яничек и женщина, стрелявшая в Еву. Когда они добежали до центра перекрестка, женщина что-то сказала Яничеку, и оба вдруг остановились.

— Скорее! — крикнул Турханов.

Зденек рванулся вперед, но террористка схватила его за ремень и потянула к себе. Началась отчаянная борьба. Она продолжалась больше полминуты, но этого оказалось достаточно, чтобы Яничек попал под пулеметный огонь. В следующее мгновение оба уже лежали на полу туннеля. Как только наступил интервал, полковник подбежал к ним, но помочь ничем не мог: и Зденек и женщина были изрешечены пулями.

Глава семнадцатая

В лицо пахнуло свежим воздухом, сразу стало холодно. По всему чувствовалось, что конец пути близок. Действительно, впереди замаячил неправильный овал светло-серого цвета. Это был выход из туннеля. Когда-то на самом берегу стояло здание насосной станции, но теперь его разрушило бомбой. Партизанам предстояло выбраться наружу через воронку, образованную этой бомбой, и спрятаться в развалинах. Соколов хорошо знал местность.

— Приготовить ножи! — тихо скомандовал он. — Стрелять лишь в исключительных случаях.

С величайшей осторожностью разведчики выбрались на край воронки. Казалось, малейший шорох может оказаться роковым... Враги находились совсем рядом. Один из них сидел возле станкового пулемета, установленного на краю защитного вала, который тянулся вдоль берега, преграждая путь водам Вислы во время весеннего и осеннего разлива. Второй немец расхаживал взад и вперед на противоположном краю развалин.

— Этого я беру на себя, — сказал шепотом Соколов. — С сидящим расправьтесь вы, — кивнул он двум товарищам. — Когда уберем их, прикончим остальных. Они спят вон в тех окопах! Пошли!

Двое поползли к сидящему возле пулемета немцу, а Соколов, спрятавшись за углом разрушенного здания, стал ждать, когда фашист приблизится.

Прошли мгновения, показавшиеся целой вечностью. Наконец немец подошел к самому углу и начал расстегивать брюки. «Сукин сын! — обрадовался Соколов. — Сколько вас учат, чтобы на посту не занимались посторонними делами. Вот тебе урок за нерадивость!» И он вонзил нож в немца. Тот свалился на землю, не издав ни звука.

Со вторым немцем расправились так же быстро. Оказывается, он спал и ничего не слышал. Затем, разделившись на две группы, разведчики ворвались во вражеские окопы и быстро прикончили спящих солдат. До ближайших немецких постов было не меньше двухсот метров. Соколов знал это хорошо, так как, изучая вражеские позиции, провел здесь целый день. Таким образом, разведчикам без лишнего шума удалось очистить от немецких часовых довольно значительный участок берега. Теперь надо было выставить свою охрану, чтобы предупредить внезапное появление вражеских патрулей.

Покончив с этим, Соколов перебрался через защитный вал, сел на землю и, загородив фонарь с боков полою куртки, замигал зеленым светом. С противоположного берега замигали красным. Это был условный сигнал, установленный генералом Барсуковым, для вызова перевозочных средств. Убедившись, что сигнал принят, Соколов вернулся к выходу из туннеля. Там его уже поджидали Турханов, Комиссаров, Алина Вольская, Волжанин и другие командиры. Лейтенант не без гордости доложил, что разведчики точно выполнили поставленные перед ними задачи и люди генерала Барсукова уже идут на помощь.

— А как ваши дела? — спросил он. — Что-то я не вижу моего друга Зденека.

— Он убит пулеметным огнем, — коротко ответил полковник.

Соколов пошатнулся, потом без сил опустился на землю. Он вспомнил их утренний разговор. Яничек тогда ему поведал свою сокровенную мечту: приехать в Советский Союз, разыскать Эсфирь, которая уже наверняка выписалась из госпиталя, жениться на ней, а потом обоим поступить добровольцами в Чехословацкий корпус генерала Свободы. Значит, этим мечтам не суждено сбыться. Ненавистные враги навсегда разлучили Зденека и Эсфирь, добрых, честных, любящих друг друга людей, заслуживших настоящего счастья...

Турханов понимал Соколова, ибо сам только что испытал такое же горе. Поэтому он оставил его одного и распорядился перенести носилки с ранеными поближе к берегу. Партизаны быстро и четко выполнили это распоряжение. Из туннеля вышли последние группы бойцов. Все стали приводить себя в порядок: выжимали мокрую одежду, проверяли оружие. В это время из тумана, низко стелившегося над водой, неожиданно вынырнули лодки. Их было много. Первым на берег вышел сержант Измайлов. Он доложил, что генерал Барсуков ждет на том берегу, что советская артиллерия готова в случае надобности поддержать переправу своим огнем. Для этого стоит только просигналить двумя красными ракетами. И Измайлов передал ракетницу Турханову.

Началась посадка на лодки. Сначала устроили больных, раненых и не умеющих плавать, за ними женщин и бойцов послабее. Не хватало мест для двадцати человек. Им роздали спасательные пояса, они должны были добраться до берега вплавь. Турханов еще раз проверил, все ли готовы к отплытию.

— Вы поедете с нами? — спросил Комиссаров.

— Нет. Сначала отправлю всех, а сам доберусь вплавь. Отчаливай! — скомандовал полковник.

— До скорого свидания!

Лодки отошли от берега. Оставшиеся партизаны сбросили обувь и верхнюю одежду.

— Не бойтесь, если течением отнесет вниз. Там из воды торчат фермы разрушенного моста, они вас дальше не пропустят. Желаю успеха!

Бойцы вошли в воду и поплыли. В это время на берег вышли еще четыре человека. Среди них был и Соколов.

— В чем дело? — недовольно спросил полковник.

— Рацию вон принесли, — сказал лейтенант, показывая на два ящика. — Забыли у выхода из туннеля. Надо спасать.

— Теперь поздно. Бросайте их в воду, а сами плывите!

— Может быть, все-таки попытаемся забрать? — не уверенно проговорил Соколов.

— Они потянут вас на дно. Бросайте!

Соколов махнул рукой, и тяжелые ящики плюхнулись в воду. Партизаны последовали за своими товарищами.

— А ты чего ждешь? — обратился Турханов к своему заместителю.

— Жду вас.

— Плыви с ними, ты же за них отвечаешь! — строго приказал Турханов. — Я вас догоню.

Соколов хотел еще что-то сказать, но, заметив нетерпеливое движение начальника, больше не стал раздумывать, тоже прыгнул в воду.

«Надо проверить, не остался ли еще кто-нибудь», — подумал Турханов и оглянулся. За защитным валом действительно послышались голоса. Разговаривали по-чувашски. Полковник поспешил к ним. У станкового пулемета стояли два партизана.

— Вы что тут делаете? — спросил Турханов.

— Ждем, когда вы поплывете. Командир приказал не оставлять пулемета, пока все партизаны не покинут берег, — словно оправдываясь, виноватым голосом ответил один из бойцов.

— А если покажутся фашисты?

— Мы их из пулемета, — вмешался другой. — Пока наши не переправятся, ни один фашист не выйдет на берег.

«Молодцы! — с восхищением посмотрел на них полковник. — Таким надо живым памятники ставить».

— Боевую задачу вы выполнили с честью. Благодарю вас! А теперь быстрее, догоняйте...

Молодые бойцы бросились к реке.

«Наконец, кажется, все, — с облегчением вздохнул Турханов. — Пора и мне в дорогу...»

Он уже спустился к воде, когда показались немцы. Их было человек двадцать. Шли они прямо на него. Полковник посмотрел на Вислу. Полная луна, вынырнувшая из-за темной тучи, освещала всю поверхность реки. Лодки с партизанами успели отплыть на порядочное расстояние, но еще были хорошо видны. «Надо выиграть хотя бы минут пять», — подумал Турханов и бросился к пулемету.

Вот он уже застрочил. Фашисты заметались. Меткие пули не знали пощады. Когда кончилась первая лента, в живых осталось всего несколько немцев. Они принялись отвечать огнем из автоматов. Сменив ленту, полковник снова стал поливать их свинцом. Скоро автоматы умолкли один за другим.

Но внезапная стрельба всполошила немцев. Из ближайших улиц на набережную выбегали солдаты. Взвились осветительные ракеты. Там и тут начали строчить пулеметы. Полковник обернулся назад. Ни лодок, ни пловцов не было видно. «Пора!» — подумал он и одну за другой выпустил две ракеты, а сам побежал к воде. И тут перед ним, как призраки, возникли два солдата в касках.

— Хальт! Хенде хох! — закричали они.

Не теряя ни секунды, Турханов дал длинную очередь из автомата. Один из фашистов сразу упал, но другой успел выстрелить из винтовки. В то же мгновение полковник почувствовал страшный удар, в глазах сразу потемнело, а земля закачалась. Пытаясь удержаться на ногах, он сделал несколько шагов, но зашатался и рухнул на землю, как подрубленный под корень могучий дуб...

Небо над Прагой вспыхнуло ярким заревом. Грянула советская артиллерия: заиграла «катюша», заработали минометы — и на левый берег Вислы обрушился шквал огня, уничтожая все на своем пути. Взлетали на воздух склады боеприпасов, рушились казармы с немецкими солдатами, взрывались танки и самоходные артиллерийские установки. Буря бушевала недолго, но огневые точки противника на всем протяжении от Чернякова до Жолибожа сразу замолчали. Теперь уж никто и ничто не могло помешать партизанам добраться до Праги, где их ожидала теплая встреча с бойцами и командирами родной Красной Армии и Войска Польского.

Содержание
Место для рекламы