Содержание
«Военная Литература»
Проза войны

Часть вторая

Глава первая

Западнее Вислы, между городами Сандомир и Коньске, высятся Свентокшиские горы, вдоль и поперек изрезанные глубокими балками, оврагами и реками. Когда-то в былые времена здесь зеленел дремучий лес, под вековыми елями, пихтами, буками и лиственницами сердито рычали медведи, гордо бродили олени, хрюкали кабаны, прыгали горные козлы, в реках и озерах водились форель, сиг, хариус, а высоко в синем небе царственно парили орлы. Изумительно красивый и богатый край! Как магнит притягивал он всех.

Теперь в Свентокшиских горах мало осталось мест, куда не ступила бы нога человека. Но если поискать, все же нетрудно найти укромный уголок, где в случае надобности можно надежно укрыться от чужого взора. Селение Смелово приютилось именно в такой, тихой долине вдали от больших дорог. Сюда и прибыли все четыре роты батальона Краковского и две первые роты Интернационального отряда советских партизан. Местные крестьяне встретили их с присущим им радушием. Истопили бани, выстирали белье и обмундирование, приняли раненых и больных на лечение, накормили и напоили проголодавшихся людей. С наступлением ночи, когда старики и дети легли спать, молодежь вышла на улицу — и заиграла гармоника, зазвенели цимбалы, запели скрипки, начались танцы и пляски...

К утру прибыли группы Соколова и Кальтенберга. Деревенский староста временно уступил под штаб свой дом. Командиры собрались там.

— Где Турханов? — спросил Соколов.

— Это мы должны спросить у тебя, — ответил Савандеев. — Он ведь был с вами.

— Нет. Он разрешил нам попутно устроить налет на железнодорожную станцию, и мы помчались туда, а он сам остался у моста, чтобы подтянуть роту Айгашева, сообщил Конрад.

— Третья рота прибыла? — спросил Соколов.

— Нет еще. Наверно, он с ними. Надо послать разведчиков, пусть укажут дорогу, — посоветовал Комиссаров.

— Разведчиков я поведу сам. Вернемся к вечеру, — сказал Соколов и вышел из дома.

— Как ваши успехи? — обратился Савандеев к Конраду.

— Налет прошел успешно. Реквизировали деньги из страхкассы и местной конторы коммерческого банка, раз громили жандармский участок, разрушили телефонно-телеграфную станцию и привели в негодность насосы водонапорной станции. Вот наши трофеи!

Кальтенберг выложил на стол целую кучу денег. Были тут главным образом немецкие оккупационные марки и бумажные злотые, попадались и советские червонцы и денежные знаки других восточноевропейских стран.

— Марки и злотые надо отдать хозяйственникам. Пусть закупят на рынках необходимые продукты, а то запасы наши иссякают, — сказал начальник штаба.

— Надо поделиться с польскими товарищами. Поло вину отдайте майору Краковскому, — предложил замполит.

— Уплатим также за постой, — вставил и Зильберман. — Думаю, по сотне злотых с человека за сутки хватит.

Все эти предложения были приняты...

Разведчики к вечеру не вернулись, как обещал Соколов, а пришли в деревню только на следующее утро — хмурые, недовольные. Командир отпустил их по квартирам, а сам зашел в штаб.

— Ну, как?

— Ничего хорошего сообщить не могу, — ответил Соколов. — Оккупанты словно взбесились. По всем дорогам разъезжают мотопатрули, на каждом перекрестке и у въезда в каждый населенный пункт выставлены посты. Без пропуска и не показывайся. Дважды пришлось применить оружие. Убили трех жандармов, сами потеряли одного бойца...

— О полковнике ничего не слышно? — с тревогой спросил замполит.

— Болтают всякое. Мы не поверили.

— А что именно? — забеспокоился и Савандеев.

— Даже не хочется повторять. Меня удивляет другое: куда же могла запропаститься третья рота? Искали повсюду, спрашивали у местных жителей — никто не знает, словно все сто человек сквозь землю провалились или испарились...

— Надо поговорить с местными подпольщиками, — подал мысль Комиссаров. — Может, они помогут...

Те действительно согласились помочь. В тот же день в селение Камень-гура, расположенное недалеко от места переправы отряда через Вислу, на крестьянской повозке выехала жительница деревни Смелово. Староста обеспечил ее нужными документами. Вернулась она через два дня и рассказала, что, по словам жителей деревни Камень-гура, в тот день у понтонного моста произошел бой между партизанами и карателями. У немцев были танки и пушки. Партизаны взорвали мост и ушли в горы. На переправе остались убитые и раненые. Крестьяне похоронили убитых в братской могиле, а раненых отвезли в дальние деревни, где устроили через знакомых в больницы. Сколько было убитых и раненых, никто толком не знал.

— Я была на братской могиле, положила там букет цветов. Говорят, вместе с бойцами похоронили и какого-то командира. Может, это ваш командир, — закончила женщина.

Эта весть сильно встревожила руководителей отряда. Никому не хотелось верить, что они лишились любимого командира. И все же... Если бы Турханов был жив и невредим, наверняка давно бы разыскал свой отряд. Значит, с ним что-то случилось. Теперь надо было думать о том, как вывести отряд из Смелова, тем более что утром дважды появлялась немецкая «рама» и долго кружила над долиной, высматривая добычу. Правда, партизаны хорошо замаскировались, но все же в лесу было бы надежней.

По уставу Красной Армии, в случае отсутствия командира части его обязанности временно исполняет начальник штаба. Руководствуясь этим, командование отрядом принял на себя Савандеев, о чем он и сообщил всему личному составу, а после обеда в сопровождении небольшого отряда автоматчиков выехал на рекогносцировку с целью определения местонахождения немцев и подыскания подходящего леса для создания новой базы партизанского отряда.

На следующий день польские и советские партизаны покинули гостеприимное селение Смелово. По указанию командования третьего округа Армии Людовой батальон Адама Краковского отправился в район Свиной горы (Свиня гура) в Сухеднювских лесах, километрах в шести-семи от деревни Талас. Для Интернационального отряда советских партизан Савандеев выбрал место поближе, в глухом уголке горного леса. Пешком можно было пройти туда в течение двух часов, но из-за отсутствия дорог обозы пришлось отправить кружным путем.

Глава вторая

После переправы через Вислу, бросив раненых и убитых, Айгашев повел свою роту на запад, но в первом же лесу сбился с правильного направления. В результате партизаны проблуждали весь день, а к вечеру, измученные, буквально валились с ног. Пришлось заночевать в лесу. Бойцы разожгли костры, обсушились, выпили горячего чаю и, завернувшись в шинели, легли спать под открытым небом.

Надо признаться, что в этот богатый событиями день досталось всем — и бойцам и командирам. Неся на себе оружие и боеприпасы, а также недельный запас продовольствия, они проделали по дорогам и без дорог почти полсотни километров. Но больше всех намучилась Эсфирь. Когда во время обстрела на переправе появились первые раненые, она передала санитарную двуколку одному из Партизан, сама же побежала оказывать помощь раненым. Кругом рвались снаряды, свистели пули, а девушка, перебегая от одного к другому, делала перевязки. Тем временем рота ушла далеко вперед. Она кричала, умоляла пробегавших мимо, чтобы они помогли унести раненых, но никто не услышал. Даже тот партизан, который принял от нее двуколку, не остановил ее в укрытии, как она просила, а умчался вперед. Несмотря на это, она все же привела двух бойцов, один из которых был серьезно ранен в голову, а другой в плечо. Опираясь на Эсфирь, они хотя и с трудом, но все же могли передвигаться. Догнав роту на привале, девушка еще раз перевязала им раны, а когда рота двинулась вперед, посадила их на двуколку. Самой же ей пришлось весь день идти пешком. Но ее мучения на этом не кончились. Когда рота устроилась на ночлег, Она опять принялась за своих раненых — приготовила ужин, накормила, обсушила и уложила спать. Даже лошадь пришлось самой распрячь и стреножить. Хорошо еще, дело это ей было знакомо — она родилась и выросла в деревне, иначе бессловесному животному пришлось бы всю ночь простоять в упряжи. Наконец, закончив дела, она достала из вещмешка сухари, намочила их в остывшем кипятке и начала ужинать. В это время к ней подошел Сергеев, ординарец командира роты, маленький, кругленький, как мяч, молодой солдат, которого все звали «Малыш».

— Доктор!. — сказал он. — Иди скорее к майору. Он плохо себя чувствует.

Бросив еду, девушка схватила сумку с медикаментами и поспешила за Сергеевым. Тот ее привел к шалашу, сделанному из плащ-палатки и еловых лапок.

— Заходи, он там, — указал Малыш на вход, завешенный плащ-палаткой.

Эсфирь, пригнувшись, вошла. В шалаше лежал Айгашев.

— Что с вами, товарищ майор? — тихо спросила она.

— Со мной? Ничего. Да, ничего! — ответил из темноты голос Айгашева.

— Мне передали, что вы заболели. Скажите, что вас беспокоит?

— Что меня беспокоит? Будто сама не знаешь!

Он взял девушку за руку и потянул к себе. Страх и отвращение придали Эсфири силы. Она вырвала руку и пулей вылетела из шалаша.

— Ха-ха-ха! — весело заржал Айгашев, — Подумаешь, недотрога какая! И пошутить нельзя... Сколько живет среди солдат и все разыгрывает из себя деву пресвятую. Ну и черт с тобой! Иди к... — и он грязно выругался.

Правда, девушка этого уже не слышала. Выйдя из шалаша, она бросилась в лес и бежала до тех пор, пока не начала задыхаться. Тут она упала на землю и горько зарыдала...

Второй день также прошел в безрезультатных поисках основных сил отряда. Вместо того чтобы разослать во все стороны разведчиков и через них узнать, где могут находиться остальные роты, Айгашев заставлял бойцов бессмысленно шагать по лесу, подниматься на холмы и снова спускаться в долину. Первая половина третьего дня прошла в таких же поисках. Наконец измученные люди не выдержали, и, когда рота поднялась на очередной холм, без команды повалились на землю.

— Здесь мы временно расположимся лагерем, — объявил командир роты. — Два часа отдыха, а потом приступим к оборудованию землянок.

Люди, разморенные жарой и усталостью, получив разрешение на отдых, подложили под головы шинельные скатки и уснули. Айгашев тоже устал, но тяжелые мысли не давали ему покоя. Взяв бинокль, он взобрался на вершину холма и начал рассматривать окружающую местность. Внизу, посередине широкой долины, голубой лентой извивалась довольно широкая река. Вдоль правого берега этой реки тянулась асфальтированная дорога. По ней то и дело проезжали автомашины. Горное ущелье соединяло эту продолговатую долину с другой, казавшейся рядом с ней небольшой круглой чашей. В центре этой зеленой чаши находилось селение, а там, где узкое ущелье прорезало горы, стоял красивый двухэтажный дворец, окруженный с трех сторон красными кирпичными строениями; с четвертой же стороны к нему примыкал парк, разрезанный прямыми аллеями. Айгашев развернул топографическую карту и определил свое местонахождение. Селение в центре круглой чаши называлось Бохеньки, а там, где красовался дворец, на карте стояла надпись «Г. ДВ.», что означало «господский двор».

«Значит, помещичье имение, — подумал майор. — Наверно, живет какой-нибудь граф с красавицей графиней. Вот бы прогнать его из дома... Пожить бы хоть недельку в настоящем дворце... А ведь это вполне реальная вещь, — продолжал он мечтать, разглядывая в бинокль белую колоннаду. — Эх, скорее бы стать командиром! Теперь в нашем отряде никого выше майора нет. А майоров всего два: я и Громов. Громов-человек деловой, честолюбивые мысли его не занимают. С ним я договорюсь без труда. А вот захотят ли другие командиры признать меня? Начнем с Соколова. Турханов назначил его своим заместителем по строевой части. Но он всего лишь лейтенант, его нельзя считать серьезным соперником. Опаснее всех-Савандеев. Как начальник штаба, он, конечно, принял командование отрядом и едва ли захочет уступить. Чтобы устранить его, надо восстановить против него других командиров. А как добиться этого? Да, как добиться этого?»

Айгашев задумался. Он начал припоминать подобные ситуации, описанные в книгах или же случившиеся в жизни, и утвердился в мысли, что победителем он может выйти лишь в том случае, если ему удастся поссорить между собою всех претендентов и восстановить их против главного претендента. «Так мы и сделаем, — злорадно ухмыльнулся Айгашев. — Напишу-ка Байдирекову и Волжанину. Одному пообещаю пост заместителя командира по строевой, другому — должность начальника штаба, если они согласятся поддержать меня. Тогда обе роты присоединятся к моей, и Савандеев останется ни с чем. Да, ни с чем!»

Приняв такое решение, он тут же приступил к его осуществлению. Прежде всего он написал дружеские послания двум командирам рот, потом вытащил из сумки чистую общую тетрадь и крупным шрифтом вывел на обложке: «Книга приказов. Интернационального отряда советских партизан». На первой странице он набросал проект приказа. «Наш любимый командир, полковник Турханов, — писал он, — в боях с фашистскими извергами получил смертельную рану и скончался на моих руках. Перед смертью он возложил на меня обязанности командира отряда. Выполняя последнюю волю своего незабвенного Друга и начальника, а также в соответствии с требованиями Боевого Устава пехоты, с сего числа приступаю к исполнению обязанностей командира Интернационального отряда советских партизан и приказываю:

1. Весь отряд сосредоточить в горном лесу юго-восточнее соления Бохеньки.

2. Всему личному составу дать недельный отдых.

3. Всем командирам подразделений и начальникам служб продолжать исполнение своих обязанностей.

4. Неисполнение данного приказа влечет за собой суровое наказание вплоть до расстрела.

Приказ объявить всему личному составу...»

Здесь Айгашев остановился и глубоко задумался. Он понимал, что попытка самовольно захватить власть может привести к тяжелым последствиям, однако и тут нашел утешение. «Победителей не судят, — подумал он вслух, а что победителем буду именно я — не может быть никаких сомнений. Ведь все любили Турханова, и кто посмеет не выполнить его последнюю волю?»

Эта мысль успокоила его. Он прочитал свой приказ вслух и поставил подпись. Затем вернулся к своим бойцам, разыскал среди спящих ротного писаря и велел приготовить три копии. Потом разбудил командира первого взвода Колпакова.

— Что случилось? — недовольно проворчал тот. — Спать не дают ни днем, ни ночью!

— Хватит дрыхнуть, есть дела поважнее. Ты вроде хвастался, что у тебя во взводе есть люди, которые в огне не горят и в воде не тонут...

— У меня все такие.

— Все не все, дай мне трех. Одного пошлю в Штаб отряда, а двух других — к командирам рот.

Через несколько минут Колпаков привел к командиру сержанта и двух рядовых.

— Вот сержант Измайлов, — показал он на высокого, плотного детину с рябоватым лицом. — Прошел огонь, воду и медные трубы. Будет старшим.

— В картах разбираешься? — спросил Айгашев.

— В полковой школе обучали. Координаты-мурдинаты, азимуты-мазимуты. Кажется, не забыл, — ответил Измайлов, улыбаясь.

— Чего зубы скалишь? — сердито крикнул командир роты. — Дело серьезное. Надо разыскать штаб отряда. Он находится вот в этом районе. Смотри и запоминай. Отсюда спуститесь вдоль вот этой горной речки, потом свернете налево и пройдете вон в тот лесной массив. Там узнаете у местных жителей, где партизаны. Понял?

— Понял, товарищ майор!

— Вот этот пакет передашь капитану Савандееву, — сказал майор, вручая Измайлову сложенный вчетверо лист бумаги. — А та передашь это письмо командиру первой роты лейтенанту Волжанину, — обратился он к другому бойцу. — Знаешь его?

— Лейтенанта Волжанина? Кто его не знает!

— Вручишь ему в собственные руки. Если покажешь еще кому-нибудь, запомни: расстреляю вот из этого пистолета, — похлопал по кобуре Айгашев.

— Будет исполнено в точности, — пообещал боец.

С такими же предостережениями передал майор второму бойцу письмо на имя Байдирекова, после чего Колпаков проводил их до лесной тропинки, ведущей к горной речке. По пути он дал им несколько дельных советов и, пожелав успехов, распрощался.

Оставшись один, Айгашев подошел к санитарной двуколке. Там спала Эсфирь. Жаркие лучи солнца немилосердно жгли ее, но, видно, она так измучилась, что спала как убитая, расстегнув ворот гимнастерки. Взгляд Айгашева остановился на ослепительно белой шее девушки, и он уже было нагнулся к ней, но тут его окликнул замполит Пуяндайкин:

— Ты что это облизываешься, как кот на сметану? Айгашев быстро выпрямился.

— А сметана того, первый сорт, — попытался он отшутиться.

Пуяндайкин взял его под руку и отвел в сторону.

— Константин Сергеевич, вот что я тебе скажу: оставь ты ее в покое.

— И пошутить нельзя? — ухмыльнулся Айгашев.

— Знаем, как ты шутишь. Она рассказала. Советую тебе не выходить за рамки...

— А почему? Кто она такая? Подумаешь, цаца... Обыкновенная баба, да еще еврейка. Должна радоваться, что такие люди оказывают ей внимание...

— Ты это серьезно говоришь? — с изумлением посмотрел на майора Пуяндайкин.

— А как же! Знаешь, что бы с ней было, если бы мы ее не приютили? Сгорела бы уже давно в крематории... А она, вместо благодарности, наговаривает.

— Константин Сергеевич, ей-богу, я был о тебе лучшего мнения. И как только у тебя повернулся язык сказать такое? Она пришла к нам с чистой душой, старается изо всех сил помочь нам громить фашистов, а ты...

— Знаю я, почему она пришла к нам. Некуда было деться, вот и попросилась...

— Да, фашисты преследуют их, охотятся, как за дикими зверями. Но тот, кто хочет воспользоваться в своих низменных целях их трагедией, не лучше нацистского негодяя!

— Выходит, меня надо уничтожить? — с издевкой спросил Айгашев. — Нет, мой дорогой, руки коротки! И запомни: рано или поздно, а Эсфирь будет моей. Да, моей!

— Нет, не бывать этому! А если попытаешься действовать силой, придет Яничек, и от тебя только мокрое место останется.

— При чем тут Яничек?. — насторожился майор.

— При том, что они любят друг друга. А Зденек, как тебе известно, обиды никому не прощает.

В глазах Айгашева вдруг появился страх.

— Я этого не знал, — словно про себя, тихо проговорил он. — Ну, ладно! Забудем об этом. Даю тебе слово, девушку даже пальцем не трону. Пускай живет и милуется со своим чехом...

ГЛАВА третья

На следующий День Айгашев отправил в деревню Бохеньки трех разведчиков, приказав разузнать, каково настроение местных жителей, кому принадлежит двухэтажный дворец, кто там проживает в настоящее время — если семья помещика, то как относятся к ней крестьяне окрестных деревень. Разведчики в тот день обратно не вернулись, но это мало беспокоило командира роты. Куда больше его интересовали люди, посланные в штаб и в две другие роты. Измайлов появился на четвертый день.

— Ну и ну! — укоризненно покачал головой Айгашев. — Ты, оказывается, не очень-то торопился выполнять задание.

— Товарищ майор, разрешите доложить! — обратился сержант. — На том месте, которое вы указали, никого из наших мы не нашли. Штаб отряда и первые две роты находятся совсем в другом месте, километрах в десяти отсюда, если считать по прямой. Позвольте, укажу на карте.

— Давай показывай, — разрешил Айгашев. Измайлов подошел к столу, нашел на карте нужное место и обвел его красным карандашом.

— Как они там? Савандеев принял пакет? Что сказал? Да, что сказал?

— Принял и ничего не сказал. А товарищ Комиссаров передал вам вот эту записку, — извлекая из кармана смятый лист бумаги, доложил Измайлов.

Айгашев схватил записку и быстро пробежал ее глазами.

— Больше ничего не передавали? Может, что-нибудь устно?

— Я спросил. «Приедет, сам узнает», — ответил начальник штаба.

— Так-так, — задумчиво проговорил майор. — А как остальные? Где они? Выполнили мое приказание?

— Их оставили в штабе. Сказали, что нужны будут для связи с вами. А письма ваши взял начальник штаба.

— Как это взял? Почему они отдали? — всполошился Айгашев.

— Капитан Савандеев сказал, что всякое письменное распоряжение командира отряда должно быть зарегистрировано в штабе.

Айгашев понял, что дела его совсем плохи. «Заседание партбюро — это только предлог, чтобы заманить меня в ловушку. Но мы тоже не лыком шиты, сами в петлю не полезем... А проучить вас следовало бы. Только — как? Что придумать?»

— Эх, натравить бы на них немцев! — забывшись, произнес он вслух. — Посмотрел бы я тогда, как они обойдутся без моей помощи!

— На кого натравить немцев? — спросил Измайлов, с изумлением глядя на командира.

— Ты все еще здесь? — заорал Айгашев. — Иди, ты свободен! Или не ясно?

— А как быть с радисткой? Она хотела поговорить с вами, — только сейчас вспомнил Измайлов.

— Какая радистка? Где она?

— Полька, которая работала в штабе. Осталась у дежурного. Может, позвать ее?

— Давай зови, — разрешил майор.

...Когда партизаны веселились в селении Смелово, Ева не принимала участия в играх молодежи, в танцах и плясках. Она сидела одна и ждала Турханова. Но прошел день, другой, третий, а его все не было. Тогда она обратилась к Савандееву с вопросом, что известно о командире. Тот ничего сказать не мог, напомнил только, что полковник остался подтянуть растянувшуюся колонну третьей роты. Об этом знали все, в том числе и Ева. Так как Савандеев при этом держал себя как-то странно, неестественно, Ева решила, что от нее скрывают правду.

Отряд перебрался в лес. Для радиостанции построили отдельный блиндаж, но он был маленький, очевидно рассчитан только на одного человека. А ведь она, Ева, жила вместе с Турхановым. «Значит, его здесь не ждут, — испугалась Ева. — Что же случилось с ним? Почему мне прямо не говорят?»

Как-то утром к ней в блиндаж зашел Савандеев. Как всегда, он вежливо поздоровался и передал девушке текст радиограммы.

— Зашифруйте и передайте генералу Барсукову, — предложил он.

«Полковник Турханов погиб смертью храбрых в бою при переправе через Вислу. Все партизаны тяжело переживают утрату. По предложению большинства коммунистов и командиров обязанности командира отряда временно выполняю я. Но командир третьей роты майор Айгашев тоже провозгласил себя командиром отряда. Жду ваших распоряжений. Капитан Савандеев», — прочитала Ева.

— Не верю! — закричала она. — Все это — ложь! Ложь! Ложь!..

— Успокойтесь, товарищ Болеславская, — подчеркнуто официальным тоном заговорил Савандеев. — Сначала мы тоже не поверили, но только сейчас от Айгашева получили подтверждение, и сомнения наши рассеялись. Ничего не поделаешь, приходится мириться с жестокой действительностью. От имени командования и всех партизан выражаю вам искреннее соболезнование.

Ева быстро пробежала глазами приказ Айгашева.

— Неужели вы верите этой клевете? — спросила она, сверкая глазами. — Турханов никогда бы не назначил Айгашева на должность командира отряда. Наоборот, он даже сомневался, целесообразно ли оставлять его командиром роты.

— Возможно, и так. Но гибель полковника — все-таки факт. Если бы он был жив, дал бы нам знать об этом. Так что передайте радиограмму.

— Не могу.

— Почему?

— Рука не поднимается.

Савандеев сурово посмотрел на нее. Ева видела, как зажглись злые огоньки в его глазах. «Пускай, но я не могу это сделать. Я не верю, что он погиб...»

— Нет, товарищ Болеславская, радиограмму все же придется вам передать, а свои личные чувства спрячьте подальше.

— Если бы я и хотела, все равно не смогла бы передать: ключи к шифрам и таблицы позывных, которые меняются каждые сутки, Турханов всегда носил с собой, у меня их нет.

— Значит, не передадите?

— Нет! — решительно ответила радистка. Савандеев вспыхнул, но сдержал себя.

— Советую вам подумать, — процедил он сквозь зубы и, сердито хлопнув дверью, покинул блиндаж.

До сих пор в отряде Ева чувствовала себя полноправным членом большого и дружного коллектива, так сказать, деталью сложного механизма. Все без исключения относились к ней доброжелательно. Неужели она ошибалась? Неужели желаемое принимала за действительное? Как понять поведение Савандеева? Ведь он высказался недвусмысленно...

«Должно быть, меня терпели здесь только из-за Турханова, — с горечью подумала она. — Не стало его, и всем я чужая... Работать я в таких условиях не смогу. Да и жить без него нет смысла. Но прежде чем решиться, надо узнать правду. А вдруг он жив?»

С этой мыслью она быстро переоделась в гражданское платье, взяла сумочку и вышла из блиндажа. Тут она столкнулась с Измайловым.

— Здравствуй. Куда это ты спешишь?

— Надо возвращаться в роту, но сначала я хотел повидаться с вами, — замялся сержант.

— Вот и хорошо, что встретились. Я забыла, в какой ты роте?

— В третьей.

— У Айгашева? Но как ты сюда попал? — удивилась девушка.

— Принес пакет от него. Там был приказ. По дороге мы прочитали его. Объявляет себя командиром отряда. Здесь решили не оглашать его приказ.

— О приказе слыхала. Что он пишет там о Турханове? — спросила Ева, желая узнать, что думает Измайлов обо всем этом.

— Пишет, что будто бы он перед смертью назначил его командиром отряда. Мы не верим ему. Я хотел предупредить вас...

— Почему не верите?

— Потому что жили они недружно. Айгашев часто при всех называл его зазнайкой, выскочкой, бессловесным рабом устава и другими оскорбительными словами... Полковник не мог назначить его своим преемником.

— А о его смерти он говорит правду? —

— Кто его знает! Я служу в первом взводе, и мы прошли раньше, чем немцы открыли огонь. Ребята из третьего взвода рассказывали, будто снаряд разорвался близко и он упал вместе с лошадью. Вроде бы они хотели подойти к нему, чтобы унести, но Айгашев погнал их дальше, угрожая пистолетом. Поэтому никто толком не знает, что с ним случилось.

— Но, может, его не убило, а только ранило? — с надеждой спросила Ева.

— Может, и так. Айгашев-то знает. Говорят, он был возле полковника некоторое время.

«Да, он, и только он, знает правду, — подумала девушка. — Конечно, он может солгать, но я увижу это по его глазам. Надо пойти к нему, расспросить подробно...»

— Слушай, Измайлов, возьми меня с собой. Я хочу поговорить с вашим командиром роты.

— Что же, пойдемте! — согласился сержант. — Только идти далеко. Доберемся не раньше завтрашнего утра.

— Ничего. Я ходить привыкла. За меня не бойся... Так оказалась она в расположении третьей роты.

— Можно войти? — спросила Ева, постучав в дверь землянки командира. — Здравия желаю, товарищ майор!

— Привет, красавица! Что тебя привело сюда? Собственные дела или повеление начальства? Говори, я тебя слушаю, — ответил Айгашев, глядя на девушку подобно цыгану, осматривающему лошадь. «Черт побери, какая прелесть! — подумал он. — Не чета нашей аптекарше. Та чернявая, плаксивая, глупая, а эта — настоящее золото. Смотри, как сверкает! Да, у Турханова вкус был неплохой».

— Пришла сама. Скажите, что случилось с полковником? Только говорите правду.

— А зачем мне врать? Скажу правду, и только правду: на моих глазах вражеский снаряд разорвал его на куски. Я хотел собрать останки и привезти в отряд, чтобы похоронить по-человечески, но потом подумал; зачем пугать людей?

Голос у него был неуверенный, глаза бегали. Ева не поверила ни одному его слову. Сейчас она еще больше была уверена, что Турханов жив.

— Предположим, что так, — проговорила она. — Но вы похоронили его?

— Не успел. Немцы же стреляли. Сказал жителям ближайшей деревни, чтобы похоронили и его и других погибших.

— Как называется эта деревня? Айгашев посмотрел на карту.

— Здесь был понтонный мост... Вот эта деревня. Называется Камень-гура.

— Вы взяли хоть его вещи?

— Какие вещи? — насторожился майор.

— Документы, карты, ордена и медали, деньги, оружие, да мало ли что.

— А денег у него было много?

— Много. Отрядную кассу он носил с собой.

— Какие деньги — советские или польские?

— Всякие. Одних долларов и фунтов стерлингов не сколько тысяч. Имелись и золотые монеты царской чеканки. Так я говорю? — спросила Ева, испытующе глядя ему в глаза.

На лице Айгашева отразилась досада. «Дурак я, — подумал он. — Не догадался обшарить его карманы и захватить полевую сумку. Если бы отрядная касса попала ко мне, зачем тогда мне должность Турханова? На что мне Отряд? С такими деньгами можно припеваючи жить и в оккупированной Польше. Эх, вовремя не догадался!»

— Некогда было мне возиться с его вещами. А тебе небось долларов захотелось? — язвительно улыбнулся он.

— Нет, зачем же? Деньги государственные, пусть они останутся в отрядной кассе. Мне хотелось бы сохранить на память его пистолет. Если можете, пожалуйста, дайте его мне.

— Нет у меня его пистолета. Говорю же, некогда мне было возиться с его вещами! Должно быть, все досталось этим проклятым мужикам, которые пошли его хоронить. Не могу подарить тебе даже пуговицы с его... мундира, который ты так часто расстегивала...

Ева решительно поднялась.

— Извините, мне пора...

— Куда ты спешишь? Ты же любишь командиров, не правда ли? Раньше Турханова, теперь... меня. Оставайся! Я тебя пригрею не хуже его. Да, не хуже его!

Девушка была оскорблена до глубины души, но сдержалась, более того, решила обратить все в шутку.

— Эх, товарищ Айгашев, — сказала она, — женщина, которая хоть раз видела Турханова, на другого не взглянет...

И Ева повернулась к двери. В ту же минуту Айгашев схватил ее за руку, рванул к себе и повалил на нары, зажав ей ладонью рот так, что она чуть не задохнулась.

— Не взглянет, говоришь, — зашипел он. — Посмотрим! Не брыкайся, все равно будешь моей. Да, будешь моей!

Деликатничать уже не приходилось. Изловчившись, Ева изо всех сил ударила насильника коленом в живот. Тот охнул, свалился на земляной пол, скорчился, застонал, а Ева выбежала из землянки.

Глава четвертая

Не везло в жизни Айгашеву. Сколько он терпел поражений, сколько планов и замыслов рассыпалось в прах! Пора было уже привыкнуть к неудачам, но он все еще не хотел сдаваться. Да и мог ли он допустить, что из единоборства выйдет победительницей Ева? Такая нежная и хрупкая? К его несчастью, он всегда переоценивал свои возможности, недооценивая при этом силы противника. Вот и теперь пришлось ему испить горькую чашу поражения. Он и сам не знал, сколько времени пролежал на полу. Когда боль немножко утихла, поднялся, ахая и охая, сделал несколько шагов, открыл дверь и жалобным голосом позвал ординарца. Как назло, того на месте не оказалось. Пришлось ждать почти полчаса. Наконец ординарец, просунув в дверь голову, весело спросил:

— Вы меня звали, товарищ майор?

— Звал сто раз! Где ты шатаешься, подлец? — чуть не плача, спросил командир.

— Ходил во взвод Юркина. Тамошние чуваши раздобыли где-то губную гармошку и наяривают наши песни и пляски. Когда заиграли «Линка-линку», не утерпел я, тоже пустился в пляс. Вот было смеху!

Айгашев смотрел на своего ординарца, как удав смотрит на кролика, собираясь проглотить его. А тот ничего не замечал, возбужденный веселой пляской, стоял перед начальником в своей обычной неуклюжей позе, покачивая плечами, словно все еще отплясывал «Линка-линку». Это окончательно вывело майора из себя.

— Где мой пистолет? — заорал он на беднягу. Услужливый парень быстро нагнулся, подобрал с полу пистолет и протянул разгневанному начальнику.

— Вот он, возьмите, — сказал он дрожащим от страха голосом.

— А радистка где? — продолжал кричать Айгашев. — Я тебя спрашиваю: где эта сука?

— Разве она не заходила к вам? Когда вы позвали, я ее привел к землянке.

— Зайти-то зашла, да только сразу убежала. А ты знаешь, где она теперь?

— Где же ей быть, как не на кухне? Каша уже готова, сидит, наверное, и уплетает за троих.

— Олух царя небесного! Так она там и сидит! Сидит и ждет, когда ее арестуют!

-Зачем же ее арестовывать?

— Затем, что она — враг! Понимаешь ты, глупая башка, немецкого шпиона упустили! Я ее разоблачил, хотел арестовать, а она удрала. И все из-за тебя! Вот тебе мой приказ: возьми кого-нибудь из бойцов, догони ее и приведи сюда. Если не подчинится, стреляй. Но если вернешься без нее, так и знай: завтра же прикажу повесить тебя при всем честном народе. Понял?

— Понять-то понял, но где ее искать?

— Говорят тебе — убежала! А дорога одна. Если поторопишься, можешь догнать. Не теряй времени.

Сергеев с детства привык безропотно выполнять требования старших. И это потому, что его били — били все, кому не лень: жестоко наказывал отец-пьяница, колотил старший брат, а когда вырос и пошел к одной вдове в примаки, немилосердно стала бить и она. Так он привык бояться всех — и своих и чужих. Эту пугливость и оценил в нем Айгашев. Страстный любитель издеваться над другими, он_ мог проделывать с этим трусливым человеком все, что угодно, не боясь его жалоб.

Как всегда, Сергеев и теперь поверил угрозой Айгашева и пулей вылетел из двери. Тут он столкнулся с Измайловым.

— Куда это ты? Тебе что, скипидару под хвост налили? — схватив его за шиворот, спросил Измайлов.

— Пропал я, браток! Из-за, меня немецкий шпион сбежал! Девка эта! Будь другом, помоги догнать и при вести сюда. Иначе завтра меня повесят!

— Правду говоришь или болтаешь зря? — посерьезнел сержант.

— Конечно, правду. Майор хотел застрелить, еле спасся. Бежим быстрей!..

Бежали они, не жалея сил. Не прошло и получаса, как впереди между деревьями замелькала фигура девушки.

— Вот она! Стой! Руки вверх! — закричал Сергеев. Девушка юркнула в кусты, и Сергеев дал длинную очередь из автомата.

— Не стреляйте! — послышался голос Евы.

— Постой, да это же наша радистка? — удивился Измайлов.

— Была наша, а теперь стала немецкой. Выходи, кусты тебя все равно не спасут. Шпионка проклятая! — сплюнул Сергеев.

Ева вышла на дорогу. Лицо ее было бледное, на глазах сверкали слезы.

— Руки вверх! Аль не слышала? — грозно зарычал Сергеев, подражая своему начальнику. — Иди, Измайлов, отбери у нее оружие!

Сержант все еще не мог прийти в себя от изумления.

— Нет у меня никакого оружия! — воскликнула Ева. — Если не верите, можете обыскать. И шпионкой я никогда не была. Оклеветал меня Айгашев. Знаете почему? — спросила она, с надеждой глядя в глаза Измайлову.

— Почему?

Делать было нечего: краснея от стыда, девушка рассказала, что произошло в землянке Айгашева.

— Ах вот оно что! — только теперь сообразил Измайлов.

И ты ей веришь? — испугался Сергеев.

— Конечно, верю.

— Тогда почему она бежала к немцам?

— Вовсе не к немцам. Я хотела пойти на могилу Турханова... возложить цветы! Отпустите меня, товарищи! — просила Ева.

— Не могу! Вяжи ей руки! Майор приказал доставить ее живой или мертвой. Давай быстрее! — торопил Сергеев.

— Плевал я на его приказания! Турханов и Ева сколько раз спасали нас от верной гибели, а мы, вместо благодарности, издеваемся. Ты как знаешь, а я ее отпущу, — решительно заявил Измайлов.

— Хочешь, чтобы майор нас вместе на одном суку повесил?

— Как бы не так, повесит... Руки у него коротки... Пойдем со мной! Завтра будем в штабе и расскажем обо всем замполиту. А вы, Ева, можете идти, куда шли.

Девушка поблагодарила Измайлова и убежала.

— Ну и подвел же ты меня, Измайлов! — обиженно проговорил Сергеев. — Теперь мне одно остается: пустить себе пулю в лоб.

— Не надо, пули надо беречь! Они еще пригодятся для немцев. Перестань хныкать, идем со мною в штаб. А там нас пошлют служить в другую роту.

Сергеев посмотрел вслед уходящей девушке и решил прибегнуть к хитрости.

— Ну что ж... Иди тогда один. Я тут посижу немного и потопаю к своему командиру.

— Нет, браток, вижу я: хочешь, чтоб я ушел, а сам опять погонишься за Евой. Ничего из этого не выйдет! Беги к своему Айгашеву, но, если повернешь обратно, так и знай: получишь верную пулю в свой медный лоб. Стрелок я неплохой, не промажу. Иди и не оглядывайся! — пригрозил Измайлов.

Привыкший всегда уступать силе, Сергеев больше не стал спорить, повернулся и затрусил, дрожа от страха. Измайлов долго следил за ним. Тот действительно ни разу не оглянулся.

«Теперь Ева спаслась, пора подумать и о себе. Айгашеву чужой жизни не жалко, возьмет и отправит за мной погоню. Пока есть время, надо уходить отсюда подальше...»

Измайлов свернул с тропинки и скрылся в лесной чаще.

Глава пятая

Ева знала, что добраться до населенного пункта под названием Камень-гура будет не легко. В лесу она заблудится, а на дорогах везде жандармские посты и военные патрули. Без пропуска комендатуры лучше и не показывайся. В другое время она ни за что не осмелилась бы на такое путешествие; но ей надо было узнать, жив или погиб Турханов, узнать во что бы то ни стало. Если погиб, она найдет его могилу, присядет на свежий холмик и выплачет свое горе...

Выйдя на шоссе, Ева прошла не больше километра. Идти дальше было опасно: казалось, все немцы, проезжающие на автомашинах, смотрели на нее с подозрением. «Дождусь какой-нибудь гражданской машины и попрошу подвезти. «Может, согласятся за небольшую плату», — решила она.

Спрятавшись в придорожных кустах, она пропустила несколько грузовиков с солдатами. На некоторое время Дорога опустела. Потом появилась встречная колонна тяжелых грузовиков, груженных скотом. Были тут свиньи, телята и коровы. Должно быть, немцы вывозили в Германию скот, отобранный у польских крестьян. Машины шли медленно, обдавая Еву тяжелым запахом навоза. Наконец вдали показался попутный автобус. Скоро девушка увидела знак красного креста и обрадовалась. «Медики, кто бы они ни были, народ гуманный, не откажутся помочь одинокому путнику», — подумала она и, выйдя на дорогу, подняла руку. Автобус завизжал, тормозя, и остановился. Ева оторопела: в кабине рядом с шофером сидел немецкий майор. Но делать было нечего: бежать поздно и опасно. Пришлось обратиться к нему.

— Простите, пожалуйста! Не захватите ли меня с собой? — попросила она по-немецки.

— По глазам вижу — ты полька. Зачем же говоришь на этом собачьем языке? — не то с укором, не то с угрозой спросил майор по-польски на чистейшем краковском наречии.

Ева растерялась. Она не понимала, с кем имеет дело — с переодетым поляком или же с немецким провокатором, знающим польский язык.

— Извините, я думала, что вы немцы, — потупилась она.

— Садитесь, — разрешил майор. Шофер, не вылезая из кабины, открыл дверцу автобуса. Ева поспешно поднялась и увидела, что на том месте, где обычно в санитарных автобусах подвешивают носилки с больным или раненым, стоит гроб, обитый золотистым плюшем с траурной каемкой по краям крышки. Пока она размышляла, что бы это могло значить, машина тронулась.

— Надеюсь, документы у вас в порядке? — спросил Офицер, обернувшись.

— Я так спешила, что, кажется, позабыла их дома, — сказала девушка, роясь для виду в сумочке. — Да, забыла.

— Небось деньги тоже «забыли»? — с явной издевкой процедил сквозь зубы странный майор.

— Нет, не забыла. Деньги при мне. Сколько мне платить?

— Сто марок или триста злотых. Только настоящих, а не оккупационных.

— У меня только оккупационные.

— Тогда плати в два раза больше.

Ева отсчитала деньги и протянула офицеру. Тот передал их шоферу.

— А теперь залезайте в гроб и устраивайтесь там поудобнее. Смотрите только, не подавайте никаких признаков жизни, если кому-нибудь из контрольно-пропускного пункта вздумается открыть крышку гроба. Где вас высадить?

— У деревни Камень-гура.

— Знаю. Это далеко. Успеете выспаться, — сказал шафер по-немецки.

Девушке очень не хотелось ложиться в гроб, но, поразмыслив, она поняла, что иного выхода нет. Ее отказ мог рассердить хозяев автобуса, а главное — это единственный способ благополучно миновать проверочные посты. Поэтому пришлось покориться. Она подняла крышку гроба, залезла осторожно, положила сумку под голову и улеглась, а затем осторожно опустила тяжелую крышку. Лежать было жестко и неудобно. От недостатка кислорода и запаха карболки стало трудно дышать. Пришлось чуть приподнять крышку. Это заметили.

— Эй, ты! — крикнул майор. — Не вздумай вылезать! Особенно когда автобус остановится.

— Тут нечем дышать. Я задыхаюсь, — пожаловалась Ева.

— Привыкла у красных в лесу к свежему воздуху! Ничего, скоро над вами окончательно захлопнется гробовая крышка. Тогда не придется жаловаться, — со злобой проговорил офицер. Ева не ответила. Она не знала, что это за люди и как с ними вести себя. Между собой они говорили только по-немецки, и она догадалась, что шофер не знает польского языка. «Значит, он — немец, — подумала она. — А майор, очевидно, переодетый поляк, но из правых. Это все равно — черт коричневый или черный. Не надо с ним спорить, не надо раздражать, тогда, может, довезут».

— Опатув, — послышался голос шофера. — Здесь всегда проверяют документы.

— Ничего страшного. Мы им заткнем глотку. Останови! — приказал майор.

Автобус остановился. Послышались голоса, площадная брань, плач и причитание. Кого-то высаживали из машины, тот ругался по-немецки.

— Документы? — потребовал строгий голос.

— Пожалуйста! — ответил майор. Некоторое время было тихо. Потом щелкнула зажигалка. Должно быть, закурили — Ева отчетливо почувствовала запах табачного дыма.

— А это что? — спросил прежний голос.

— Разве не видишь — гроб!

— В гробу кто?

— Наша медсестра. Работала в инфекционном отделении, заразилась тифом и скончалась вчера. Везем в Люблин к матери. Она из фольксдойче. Хотите проверить?

— Нет, не надо, — ответил проверяющий. — Проезжайте скорее!

Дверь захлопнулась, и автобус покатил дальше. — Видал, как перепугался! — сказал майор. — Пожалуй, в следующий раз придется запастись настоящим трупом.

Что на это ответил шофер, Ева не слышала. Дорога была разбита тяжелым транспортом, гроб все время подскакивал. Девушка держалась изо всех сил, чтобы не вывалиться. Казалось, ее немилосердно колотили каким-то тупым предметом. Она закусила губы: было так больно, что хотелось кричать. В конце концов она все же не выдержала и открыла крышку. В это время шофер остановил автобус.

— Приехали, — сказал он громко. — Вот Камень-гура.

— Вылезай! — крикнул майор. — Тут недалеко, пройдешь пешком.

— Спасибо! Я очень вам обязана... Даже не знаю, как отблагодарить...

— Ее не дослушали — Дверца захлопнулась, и автобус покатил в сторону Завихоста. Ева осмотрелась. Солнце только что закатилось за дальние горы, и дневной свет еще не померк. Деревня действительно была рядом. К ней вела тропинка, проложенная через пшеничное поле. Ева стряхнула с себя опилки и мелкие стружки, прилипшие к одежде, когда она лежала в гробу, поправила прическу и медленно пошла к деревне. Слабый ветерок дул в лицо, приносил сладкий запах свежеиспеченного хлеба. Девушка вспомнила, что со вчерашнего дня во рту у нее не было ни крошки, и от голода сразу закружилась голова. «Деньги еще есть, зайду в крайний дом и попрошу продать мне что-нибудь», — подумала она и быстро зашагала по тропинке. Крайний дом оказался большим, каменным. Он прятался в глубине фруктового сада. Ева направилась к калитке, но невесть откуда выскочила здоровенная собака и с диким лаем набросилась на нее.

— Боже мой! — закричала она в ужасе. — Помогите! Тут же в калитке показалась женщина средних лет.

— Король! — крикнула она. — Назад! Иди в будку! А ну, кому говорю?

Овчарка еще раз со злобой взглянула на незнакомку, словно жалея, что не успела разорвать ее на куски, потом обернулась к хозяйке, но, видя, что та сердится, поджала хвост и обиженно поплелась в сад, где между деревьями стояла ее будка. Только тут девушка посмотрела на свою спасительницу. Как большинство женщин этих мест, она была в кошуле <Кошуля — платье из домотканого полотна>, голова повязана хусткой <Хустка — платок>, на ногах трепы <Трепы — тапочки на деревянной подошве>. Очевидно, она месила глину — руки были вымазаны до самых локтей.

— Простите, я вас оторвала... Вечер добрый, пани! — приседая, проговорила Ева.

— Вечер добрый, панночка! — приветливо откликнулась женщина. — Вы к нам?

— Я шла мимо, но хотела постучаться к вам, чтобы спросить, как называется эта деревня.

— Камень-гура. Видать, вы нездешняя.

— Я оттуда, — кивнула Ева в сторону Вислы. — Скажите, пани...

— Франтишка, — подсказала женщина.

— Пани Франтишка, не найдется ли у вас кусочка хлеба? Я вам заплачу, — сказала Ева, открывая сумочку.

— Что ты, господь с тобой! Заходи в дом, накормлю и так. Правда, у нас не очень-то густо, но все же не дохнем с голоду. Вот сказывают, будто у вас, в городах, совсем плохо.

Франтишка открыла калитку. Пропустив девушку вперед, она задержалась на минутку и внимательно посмотрела по сторонам, словно желая убедиться, не следит ли за ними кто-нибудь. Поблизости не оказалось ни единой души. Тогда она вздохнула с облегчением и тоже вошла во двор.

— Печка прохудилась, дымит, проклятая. Пришлось обмазать... Вы посидите вот тут, я пойду помою руки и приготовлю вам покушать, — предложила она, показывая на скамейку, и, не дожидаясь ответа, скрылась на кухне. Некоторое время оттуда слышалось бульканье воды, звон передвигаемой металлической посуды, хлопанье дверей, потом в открытом окне появилась голова хозяйки. Она приветливо улыбалась.

— Добро пожаловать, панночка! — пригласила она. — Заходите, у меня все готово.

Ева уже больше суток находилась в пути и страшно устала. С трудом поднявшись со скамейки, она посмотрела на запад. День уже погас. Лиловые тучи быстро темнели, а из-за Вислы уже надвигалась темная ночь, зажигая на своем пути мириады звезд. Слабый ветерок, еще полчаса назад ласково трепавший волосы девушки, усиливался с каждой минутой, сердито шумел в листве огромного каштана, росшего посреди двора. «Где же я проведу эту ночь?» — заныло у Евы сердце. Девушка съежилась, опустила голову и медленно зашагала к двери, откуда доносился запах печеной рыбы, поджаренного лука, укропа, петрушки и еще чего-то.

— Заходите, заходите! — приглашала Франтишка. — Сейчас я задерну занавеску и зажгу лампу. Светомаскировка прямо замучила! Уж второй месяц как вечер, так в деревне тьма, хоть глаз выколи. Ходим и натыкаемся друг на друга.

Хозяйка закрыла окна, задернула их плотной тканью и зажгла лампу. Яркий свет ударил в глаза. Ева заморгала и тут же увидела на степе портрет молодого мужчины в форменной одежде синей полиции. Это было для нее такой неожиданностью, что она чуть не вскрикнула. Хозяйка внимательно наблюдала за ней.

Некоторое время они стояли молча. У Евы от усталости и голода не осталось и следа. Ей захотелось тут же выбежать на улицу, уйти как можно дальше от этого страшного дома. Однако она быстро овладела собой и, глядя на портрет, спросила спокойно:

— Это ваш муж?

— Нет, младший сын. Старший погиб на войне, среднего увезли в Германию, а этот, чтоб остаться дома, поступил служить в полицию.

— Где же он сейчас?

— Поехал с отцом сети ставить. Страсть как любит рыбачить, хоть хлебом не корми. Приходит со службы, сбросит мундир, натянет парусиновые брюки и куртку — и поминай как звали. До полуночи, а то и до утра пропадают с отцом в камышовых зарослях... Сейчас я угощу вас печеным лещом с утреннего улова. Вы поди и не пробовали еще. В городах ведь больше любят жареную и отварную рыбу, а мы, деревенские, едим печеную.

Хозяйка вытащила из духовки огромного леща, величиной чуть ли не с лопату, подрумяненного, блестящего от жира, который натек даже на противень. При виде этого блюда Ева позабыла обо всем, даже о портрете полицейского, который смотрел на нее с противоположной стены, и набросилась на рыбу — ничего вкуснее она не пробовала в своей жизни.

За рыбой последовали сладкие вареники, а затем натуральный кофе с молоком. «Ничего себе, — думала Ева, — немцы не обижают полицейских. Что ж, хороший хозяин свою собаку никогда голодом не морит».

— Давно сын служит в полиции? — спросила она.

— С прошлой осени. Сама ему посоветовала. А то молодым парням стало совсем невмоготу в деревне: либо поступай в полицию, либо иди в партизаны, а то сразу заби2ают в Германию. Мы уж решили — в полицию, — пряча глаза, объяснила хозяйка.

— Разве тут и партизаны есть? — заинтересовалась Ева.

-А как же! Где их только нет? На той неделе вот захватили тут переправу, больше часа переходили через Вислу. Потом появились танки. Поднялась стрельба. Аж земля дрожала! Но немцы не успели перейти сюда. Мост взлетел на воздух. Так и разошлись враги в разные стороны.

Ева сразу догадалась, о каком бое идет речь. Ей хотелось расспросить поподробнее, но она боялась выдать себя. «Как будто не очень-то любит швабов, но все же — мать полицейского. Надо с ней поосторожнее...» Но Ева должна была узнать о Турханове-ради этого она и пришла сюда.

— Были, наверное, и убитые? — спросила она.

— Хоронили на другой день. Говорят, погибло восемь человек.

— Все поляки?

— Нет, какие-то азиаты. Народ хотел похоронить на кладбище, да ксендз не позволил. Кладбище-то католическое, а партизаны неизвестно какой веры. Жаль, конечно, бедняг. Даже креста не поставили на могиле. Положили какой-то камень, и все...

— А раненые были, не знаете?

— Там, где убивают, там и ранят... Но, должно быть, раненых партизаны увезли с собой. Здесь мы не видали ни одного.

«Да, теперь ясно: Володя погиб возле этой деревни... Куда же мне теперь деваться? На кладбище пойти? И остаться там навсегда...» Опять заныло у нее сердце.

— Спасибо, пани Франтишка, за гостеприимство, — сказала она, допив кофе. — Поела, попила, а теперь пора и честь знать.

Ева вышла из-за стола, взяла сумочку. — Ну куда же это вы на ночь глядя? Остались бы; переночевали у нас... Хотите, я вам постелю в отдельной комнате? Жила там моя дочь, да вот зимою вышла замуж. Там вам никто не помешает.

— Если честно, я и сама не знаю, куда мне идти. Но и оставаться...

—  «Страшно», хотели вы сказать? — перебила хозяйка, глядя на портрет сына. — Не бойтесь. Он такой славный, даже мухи не обидит.

— Нет, я хотела сказать, что мне неудобно вас бес покоить.

— Какое там беспокойство! — замахала Франтишка обеими руками. — Пойдемте, пойдемте. Я вижу, вы очень устали. Если торопитесь, завтра могу разбудить пораньше.

— Спасибо. Разбудите, пожалуйста...

Глава шестая

Всю ночь Еву мучали кошмары. Чего только не происходило с ней во сне! Она побывала под бомбежкой, блуждала по бесконечной степи, занесенной глубоким снегом, встречалась с людьми, которых давно уже нет в живых, в том числе со своей матерью, поссорилась с отцом из-за какого-то пустяка. Особенно страшен был последний сон. Почему-то она оказалась, вся голая, в каком-то просторном зале. Вдруг появились эсэсовцы. Лица, мундиры, руки у них были измазаны кровью. Увидев Еву, они начали и ее мазать кровью, но она не приставала к ней. Тогда какой-то фашист вытащил огромный нож, исполосовал все ее тело и начал снимать белую кожу один кусок за другим. Как было ей больно и страшно! Она пыталась вырваться, но не могла, руки и ноги не слушались ее, а когда позвала на помощь, из груди не вырвалось ни звука. Неожиданно грянул гром, и огромная двустворчатая дверь с шумом и грохотом раскрылась настежь. Сразу пахнуло могильным холодом. Фашисты отступили, в страхе прижались к стене. В зал вошел человек во всем белом. Шел он, вытянув обе руки вперед, как слепой, очутившийся, в незнакомом помещении. Поравнявшись с Евой, он остановился, повернулся к ней, медленно провел обеими руками по ее лицу, шее, плечам и, видимо не узнав, зашагал дальше. Ева узнала в нем Турханова, напрягла все свои силы, громко крикнула:

— Володя, это же я, Ева! Вернись, спаси меня от этих извергов!

Но Турханов ничего не слышал и не видел, дошел до противоположной стены, и стена сразу разрушилась, а он скрылся во мраке.

— Ха-ха-ха! — заржали фашисты. — Он мертв. Мы его убили. Не жди теперь. Никто не спасет тебя...

Тут Ева проснулась. Сердце бешено колотилась в груди, на лбу выступил холодный пот. Судорожным движением она сбросила с себя одеяло, ощупала лицо, руки, грудь, ноги и, только убедившись, что жива и невредима, поняла, что все это видела во сне. «О боже! — возмутилась Ева. — Разве мало наяву мучений, чтоб еще и во сне мучиться? За что такое наказание!»

Кругом царила тишина, покой. Спать уже не хотелось. В голову лезли всякие мысли, перед глазами, как на киноэкране, мелькали знакомые образы, среди которых, как Гулливер среди лилипутов, возвышался образ Турханова. Мысленно она говорила с ним, и постепенно реальное и вымышленное в ее воображении смешалось. Сон тихо и незаметно снова подкрался к ней, но вдруг где-то хлопнула дверь, послышались шаги, а через мгновение открылась калитка.

— До свидания, дорогие товарищи! Желаю вам успеха!

Счастливого пути! — явственно послышался знакомый мужской голос.

«Да это же его голос! — вздрогнула Ева. — Голос Володи. Но ведь он погиб... Неужели опять начинаются кошмары?»

— До свидания, товарищ полковник! Счастливо оставаться! — ответил незнакомый голос, и тут же послышался топот коней.

«Нет, это уже не сон, — догадалась Ева и, вскочив с постели, подбежала к окну. — Разговаривали самые настоящие люди. Одни остались здесь, а другие уехали на конях».

Лихорадочно нащупала шнур, резко дернула его, и занавеска раздвинулась. Окно выходило на улицу. Там было тихо и пустынно. Только где-то на другом конце улицы вдруг залаяла собака, к ней присоединились другие, но их разноголосая перекличка продолжалась недолго. Скоро все успокоились, и деревня, залитая холодным светом луны, погрузилась в предутренний сладкий сон.

«Неужели я ошиблась? — начала сомневаться Ева, внимательно вслушиваясь в тишину. — Наверное, все это мне только показалось... Может, я уже схожу с ума? Только этого недоставало! Нет, больше ни за что не лягу... Дождусь утра — и побыстрей отсюда...»

Вот наконец и утро. Свет луны незаметно потускнел, гасли, звезды одна за другой, все вокруг посерело. Ева открыла окно. С реки поднимался туман. Деревня медленно просыпалась. Пели петухи, скрипели и хлопали двери. Кто-то проехал на повозке. Послышались женские голоса. Пора было собираться в путь. Ева заправила кровать, быстро оделась и стала ждать хозяйку. Она уже хлопотала на кухне. Вскоре она осторожно постучала в дверь. — Доброе утро, панночка! — поздоровалась пани Франтишка. — О, вы уже на ногах. Что ж, ранняя птичка всегда сыта бывает. Я уже приготовила завтрак. Пойдемте покушаем.

Ева спала плохо, сейчас у нее болела голова. Есть не хотелось. Чтобы не обидеть хозяйку, она проглотила кусочек яичницы, выпила молока и, поблагодарив, вышла из-за стола. Пани Франтишка уговаривала гостью поесть еще, хотела наложить на дорогу домашних пирожков с мясом, но Ева отказалась. Ее мучило, действительно ли она слышала голоса людей, или же это ей только почудилось. Когда пани Франтишка вышла проводить ее, Ева все же осмелилась спросить:

— У вас ночью, кажется, были гости? Скажите, если не секрет, кто это был?

Женщина побледнела.

— Да что вы, панночка, какие могут быть гости в ночное время? Муж с сыном возвратились с рыбалки поздно, с тех пор никто не подходил к нашему дому, — сдержанно ответила она.

Чувствуя, что вопрос не понравился Франтишке, Ева поспешила переменить тему:

— А вы не знаете, кто хоронил партизан, о которых мы говорили вчера?

— Обычно такими делами занимается пан Войцех со своими сыновьями. Кажется, и на этот раз тоже, — ответила пани Франтишка.

— А где он живет?

Франтишка показала ей на огромный тополь со сломанной верхушкой, на котором был виден аист, стороживший свое гнездо.

— Вот под этим тополем дом пана Войцеха, — сказала она,

Ева еще раз поблагодарила за ночлег, за заботу и, тепло попрощавшись, направилась к тополю со сломанной верхушкой. К счастью, хозяин оказался дома. По просьбе девушки он довольно подробно рассказал, как хоронили погибших партизан, но, когда Ева спросила о раненых, он, как и Франтишка, поспешил замять разговор. Девушка никак не могла понять, почему здесь довольно охотно говорят о мертвых, а о живых не хотят вспоминать.

— В тот день, когда здесь произошел бой, пропал мой брат. Мне хотелось бы посмотреть, нет ли его среди мертвых. Вы не разроете могилу? Конечно, я вам заплачу, сколько нужно.

Услышав это, старик замахал руками.

— Что ты, господь с тобой! — опешил он. — Разве могилу можно разрывать!

— Но мне это так нужно, — настаивала Ева. — Помогите, пан Войцех.

— Да нет среди партизан вашего брата! Я в этом не сомневаюсь. Судя по вас, он русоволосый, а погибшие партизаны были все черные.

— Мой брат тоже брюнет. У нас только мать общая, а отцы были разные. Поэтому мы совсем не похожи. Помогите, дедушка! Ну, пожалуйста, выручите меня!

В конце концов старик сжалился. Он позвал одного из своих трех сыновей, тихо о чем-то пошептался с ним, потом оба взяли лопаты и через огороды направились к кладбищу.

Партизаны были похоронены за кладбищенской стеной. Старик с сыном перекрестились и принялись за работу. Грунт еще не успел как следует утрамбоваться, поэтому копать было легко. Скоро показалась плащ-палатка, которой были накрыты покойники. Старик приподнял один край. Лица погибших распухли, посинели, но все же сохранили прежние черты. Ева почти всех сразу узнала. Вот с края лежит каптенармус третьей роты — пожилой боец с седеющей бородой, рядом с ним — ружейный мастер, который как-то починил Еве часы... Турханова среди похороненных партизан не было. В этом Ева убедилась.

Она расплатилась с могильщиками и хотела уйти, но в это время рядом с ними появился человек в мундире полицейского и, размахивая пистолетом, заставил их поднять руки.

— А-а, это же пан Войцех со своим сыном — закричал он, издеваясь. — А я-то ломаю себе голову: кто, думаю, лишает партизан заслуженного отдыха? Или хотите воскресить мертвых большевиков, чтобы они снова принялись разорять нашу страну? Не выйдет, дорогие мои! Раз бог наказал их, человек ничем не поможет. Выходите из ямы, давайте прогуляемся немного на свежем воздухе!

Старик перепугался не на шутку, сын же его только угрюмо опустил голову, сначала сам вылез из глубокой ямы, а потом помог отцу.

— Пан Леманский, ничего плохого мы не сделали. Вот засыплем могилу и пойдем домой, — взмолился пан Войцех.

— Не спеши, дорогой мой! — продолжал издеваться полицейский. — Могила, может, еще пригодится. Может, хорунжий захочет зарыть в эту яму и ваши грешные тела. Сейчас мы это узнаем. Пошли в волость. Руки за спину... Шагом марш!..

Глава седьмая

Пан Леманский служил оккупантам не за страх, а за совесть. Старик всю дорогу умолял отпустить их, Ева попыталась предложить деньги, но на него не действовали ни уговоры, ни мольбы, ни подкуп. В конце концов девушка рассердилась на отца с сыном. «Не мужчины вы, а трусливые ягнята, — думала она с гневом. — Вместо того чтобы схватить за горло и задушить этого гада, унижаетесь перед ним, клянчите... Тьфу!»

Так они дошли до волостного отделения полиции. «Мне бояться нечего, — решила Ева, глядя на высокие окна с тюремными решетками. — Оружия при мне нет, компрометирующих документов тоже. Здесь меня никто не знает. Скажу, что разыскиваю брата, который занимался сплавом леса и внезапно пропал».

Однако на деле оказалось, что все совсем не так просто, как она думала. В кабинете начальника полиции, куда Леманский ввел задержанных, за столом сидел поручик Дубовский. При виде Евы глаза его вспыхнули, как у хищника, почуявшего добычу. Очевидно, в его голове с высоким красивым лбом тут же родился какой-то план, ибо он, выслушав полицейского, доложившего, как и где были задержаны эти личности, поспешно удалил всех, кроме Евы.

— Какая приятная неожиданность! Здравствуйте, товарищ Болеславская! — пожал ей руку поручик. — Как хорошо, что вы попали ко мне, а не к кому-нибудь другому. Ну, садитесь, рассказывайте, как дела, как ваше драгоценное здоровье?

— На здоровье не жалуюсь, а дела, сами видите, не важные: попала в полицию. Думаю, вы понимаете, как это неприятно для честного человека?

Дубовский закусил нижнюю губу, однако больше ничем волнения не выдал.

— Не огорчайтесь, не падайте духом, товарищ Болеславская, — заворковал он. — Сейчас мы выполним кое-какие формальности, и вы снова будете на свободе. Даю вам слово польского офицера. Но любовь, как говорится, должна быть взаимной. Если я вам доверяю, то и вы должны отвечать мне тем же.

— Я вас слушаю, пане поручик, — тихо сказала девушка, внимательно следя за Дубовским сквозь опущенные ресницы.

— Конечно, вас наверняка удивило мое присутствие в этом учреждении в качестве его шефа. На вашем месте я был бы удивлен не меньше. Другому я ни за что не открылся бы, но вам по секрету расскажу правду. Принял я этот малоприятный пост по прямому приказанию товарища Метека. Знаете такого?

— Впервые слышу. Очевидно, начальник воеводского полицейского управления, — прикинулась дурочкой Ева.

— Да нет же! Это наш довудца — командующий войсками Армии Людовой Келецкого воеводства. Я тут на нелегальном положении, — доверительно сообщил поручик.

— Никогда бы не подумала, что начальников полиции назначает командование Армии Людовой. Видно, я в самом деле оторвалась от жизни.

— Да вы опять меня неправильно поняли! Конечно, полицейские чины назначаются не командованием Армии Людовой. Но я попал сюда по личному настоянию товарища Метека для подпольной работы, чтобы помогать нашим партизанам.

— Ах вот оно в чем дело! — воскликнула Ева. — И часто вам приходится им помогать?

— Почти каждый день. Местные партизанские отряды поддерживают через меня связь с центром. Я же обеспечиваю их пропусками, а если кто-нибудь из подпольщиков попадается в руки полиции, выпускаю его на волю. Вот видите, даже в полицейской форме можно быть полезным родине...

— Я завидую вам, пане поручик, — вздохнула Ева. Начальник полиции понял, вернее, почувствовал, что ему не удалось обмануть Еву, но начатую игру надо было довести до конца.

— Теперь расскажите о себе, — предложил он.

— Не знаю, с чего начать...

— Начните с той памятной ночи в Яновских лесах, когда мы расстались, — подсказал Дубовский.

— Ах, да! Тогда вы бросили меня в лесу и ушли. Я вас ждала всю ночь и следующее утро, но вы так и не прислали обещанную подводу. Тогда я остановила какого-то лесника, проезжавшего мимо. Он пожалел меня и доставил в больницу. Там я провалялась все это время, а когда выписалась, пошла искать вас или пана плютунового. Тут то и попала в руки пана Леманского, который привел меня к вам. Вот и вся моя история...

Дубовский буквально кипел от ярости и, чтобы как-то укрыться от внимательного взгляда девушки, начал нервно ходить по кабинету.

— Мы вас искали по всем больницам и в Янове-Любельском, и в городе Красьнике, но нигде не нашли.

— Значит, плохо искали.

— Пусть будет так, — согласился поручик. — Скажите, пани Болеславская, а куда делся полковник Турханов?

— Какой Турханов? — спросила Ева.

— Как какой? — вспылил Дубовский. — Да тот советский полковник, который прилетел с нами!

— Ах, этот? Я уже забыла его фамилию... До утра мы сидели с ним у костра, а когда рассвело, он ушел по своим делам. С тех пор я о нем ничего не слыхала.

— Так и не слыхали? — впился глазами в лицо девушки Дубовский. — Нет уж, извините, милая Ева! Я вам выложил правду о себе, теперь и вы говорите правду.

— Я говорю такую же правду, как и вы, пане поручик.

Начальник полиции больше не мог сдерживаться.

— Последний раз спрашиваю! Скажешь правду или нет?

— Не понимаю, о какой правде вы говорите, пане полицай, — на немецкий лад, чтобы подчеркнуть, кому он служит, назвала его Ева.

— Ах, ты еще и оскорблять меня? — закричал начальник полиции. — Сука большевистская! Думаешь, мы не знаем, где ты была все это время? Не слепые мы и не глухие! Ты была не только радисткой партизанского отряда, но и любовницей его командира Турханова.

— Если знаете, чего спрашиваете? — вскочила со стула Ева. — А если уж говорить правду, то вот она: вы были и остались цепным псом санации <Санация — наименование фашистского режима, существовавшего в Польше в 1926–1939 гг.>, а теперь — немецкого фашизма, залившего нашу родину кровью...

— Молчать! — заорал поручик. — Я польский офицер! За оскорбление чести мундира — получай, что заслужила!

И поручик дал девушке пощечину.

— Мужчина, поднявший руку на женщину, не может называть себя не только офицером, но и вообще человеком. Запомни мои слова: тебе еще придется ответить за эту пощечину. Ох и посмотрю же я тогда на тебя, как змеей будешь извиваться, просить пощады у моих друзей! — воскликнула Ева.

— Нет, этого ты никогда не увидишь. Я тебя передам немцам, а они расправятся с тобой скорее, чем твои друзья доберутся до меня...

Глава восьмая

Угроза Евы подействовала на Дубовского. Он знал, что партизаны рано или поздно узнают об аресте своей радистки и постараются отомстить. Не зря же их называют народными мстителями. Предателям они не дают пощады. Поэтому прежде всего он выставил круглосуточную охрану не только в здании полицейского отделения, но и возле своего дома. Потом написал немецкому уездному коменданту подробный доклад, в котором высказал предположение, что Турханов при переправе отряда через Вислу был ранен, подобран жителями деревни Камень-гура, где и находится в настоящее время на лечении. Комендант связался с местными органами гестапо, где на Турханова уже было заведено досье. Там имелось донесение одного из агентов, проникших в партизанский отряд. В нем тоже говорилось об отсутствии в отряде командира. Поэтому с Дубовским согласились и решили провести в Камень-гуре повальный обыск.

Рота эсэсовцев численностью почти в двести человек окружила деревню рано утром. Солдаты согнали мужчин в центр деревни. Командир роты объявил, что кто-то, из них скрывает у себя партизанского главаря — советского полковника Турханова — и предложил выдать его добровольно. На размышление он дал тридцать минут. По истечении этого срока, если партизанский вожак не будет выдан, во всех домах произведут тщательный обыск.

— Если найдем полковника, те, кто его укрывал, будут расстреляны на месте, а все жители деревни, как враги рейха, отправлены в концентрационные лагеря. Засекаю время. Разойдитесь по домам и к указанному сроку приведите Турханова или укажите место, где он скрывается! — оповестил штурмбанфюрер.

Все почувствовали, какая страшная угроза нависла над деревней. Подобные массовые репрессии давно проводились немцами, и крестьяне об этом знали. Теперь, значит, наступила и их очередь. Спасения не было. Разве только человек, который скрывает у себя партизанского командира, ради своих односельчан выдаст его немцам. На это нельзя было рассчитывать. И действительно, прошли назначенные тридцать минут, а местопребывание раненого партизана оставалось неизвестным. Тогда эсэсовцы приступили к обыску. Они разбились на три группы и пошли по домам. Первая группа во главе с командиром роты подошла к крайнему дому.

— Здесь живет семья нашего полицейского Станислава Славинского. Люди вполне благонадежные. Можно не обыскивать, — сообщил поручик Дубовский.

Но штурмбанфюрер СС с ним не согласился.

— Знаю я эту вашу синюю полицию, — отмахнулся он, — За исключением отдельных преданных нам работников, вроде вас, все там либо аполитичные чистоплюи, либо скрытые противники рейха. Обыскать!

Одни эсэсманы <Эсэсман-рядовой войск СС> заняли все входы и выходы, другие вошли в дом, третьи начали осматривать все надворные постройки. Особенно усердствовал командир взвода, голубоглазый верзила в звании унтерштурмфюрера СС, до войны работавший в строительных организациях инженером. Он обошел все четыре комнаты дома Славянских, Пересчитал окна и двери, выстукал стены, а потом тщательно измерил длину дома снаружи и изнутри, после чего огорошил всех, заявив:

— В доме имеется еще одна комната. Надо только разыскать вход в нее.

Сначала никто ему не поверил, но, когда произвели соответствующие измерения, убедились в его правоте. Эсэсовцы насторожились. Офицеры выхватили пистолеты, Солдаты взяли автоматы. Подозрение пало на кухню. Одна стена была там загорожена огромным шкафом. Штурмбанфюрер приказал открыть его. Пани Франтишка — а дома она была одна — дрожащими руками, то и дело путаясь в связке ключей, открыла дверцы шкафа. Сначала ничего подозрительного там не обнаружили. Все полочки шкафа сверху донизу были заставлены посудой, но, когда убрали эту посуду, выяснилось, что задняя стенка шкафа одновременно служила дверью, ведущей в пятую комнату.

Теперь уже никто не сомневался, что в этой комнате прятались люди.

— Сколько их там? — спросил командир роты.

Хозяйка с минуту молчала, потом опустила глаза и ответила жалобно:

— Тринадцать.

Услышав это, немцы всполошились. Солдаты наставили на потайную дверь оружие, некоторые приготовили ручные гранаты, встали по обе стороны.

Штурмбанфюрер сделал знак, чтоб открыли дверь, Франтишка поспешила выполнить приказание.

— Выходи по одному! Руки вверх! — крикнул командир роты.

В ответ не раздалось ни звука. Тишина.

— Видно, там русские, не понимают по-немецки, — предположил Дубовский. — Разрешите, я переведу вашу команду на русский.

— Пожалуйста! Скажите им, что я буду считать до трех, а затем открываем огонь.

Поручик перевел слова штурмбанфюрера, но и на этот раз из темной комнаты не последовало ответа. Тогда немец начал считать:

— Раз...

— Подождите, не стреляйте! — закричала пани Франтишка. — Перебьете всех! Сейчас я их сама выгоню.

Она зажгла лампу и вошла в дверь. Послышалась какая-то возня, — видимо, кто-то не хотел идти, упирался.

— Иди, иди! — подгоняла Франтишка. — Выходи, ми лая, всех-то не съедят. И ты тоже!

В дверях появилась корова. Помотав головой, она выскочила на кухню. За ней выбрался из темной комнаты теленок. Должно быть, он впервые видел столько людей сразу и с недоумением оглядывался вокруг.

Пани Франтишка продолжала гонять скотину.

— Идите, идите! — ладонью шлепала она кого-то. — Покажитесь и вы господам хорошим.

Послышалось ленивое похрюкиванье свиньи, и скоро из двери высунулось свиное рыло. Тут только все вспомнили, что давно уже почувствовали резкий, запах навоза. Теперь штурмбанфюрер смело подошел к двери и заглянул в потайную комнату, оказавшуюся обыкновенным хлевом. Свинья, только что высунувшая рыло, отступила назад. Кроме нее там еще была одна свиноматка, кормившая маленьких поросят, и огромный хряк килограммов на двести — такой раскормленный, что, несмотря на удары пани Франтишки, никак не хотел вставать и на пинки отвечал только ленивыми вздохами и тихим хрюканьем.

— Ладно, не трогайте, хозяйка, — махнул рукой немецкий офицер. — От кого вы так спрятали эту скотину? Не от нас ли?

— Да что вы, пане начальник, разве от своих хоронят? — расплылась в улыбке пани Франтишка. — Прячем мы их здесь от партизан. Весною вот нагрянули в деревню, отняли весь скот. Только тут и удалось сберечь немного...

— Очень хорошо, — похвалил немец. — Всегда так де лайте. Ауфвидерзейн!

На этом у Славинских обыск закончился, но в деревне он продолжался до двух часов дня. Однако, несмотря на все старания, никаких партизан не обнаружили. Только у шинкарки пани Урсулы в спальне под кроватью нашли неизвестного молодого человека, но при проверке он оказался немецким ефрейтором, сбежавшим из воинского эшелона, который на прошлой неделе проследовал на фронт через ближайшую железнодорожную станцию. Дезертира эсэсовцы арестовали, у шинкарки выпили все вино и опустошили склады, а шинок приказали закрыть на три месяца. В два часа дня каратели, а вместе с ними и начальник полиции Дубовский покинули деревню Камень-гура.

Глава девятая

Станислав Славинский, младший сын пани Франтишки, поступил служить в полицию по заданию местной подпольной антифашистской организации, которой руководил его отец, бывший сельский учитель Онуфрий Славинский. В задачу Станислава входило предупреждение подпольщиков о возможных обысках и арестах, а также получение различной информации, необходимой для развертывания антифашистской работы в глубоком тылу у немцев. Сын выхлопотал Онуфрию разрешение на рыбную ловлю для «розничной торговли на дому, что давало возможность в любое время дня и ночи беспрепятственно переплывать на лодке Вислу, что было очень важно для поддержания прочной связи с центром, который находился в городе Красьнике на правом берегу Вислы. Славинский часто перевозил с одного берега на другой партизанских связных и других Нужных людей. То, что обыск в деревне Камень-гура оказался безрезультатным, было прямым следствием тайной работы этой организации. О предстоящем обыске в деревне Станислав узнал из телефонного разговора поручика Дубовского с немецким комендантом. Об этом он немедленно сообщил отцу, а тот, еще накануне, предупредил членов своей организации. Поэтому все, что надо было скрыть от Немцев, ночью было либо вывезено из деревни, либо надежно припрятано.

Примерно через час после того, как последние грузовики с эсэсовцами покинули деревню, пани Франтишка зашла с фонарем в закут, прогнала ленивого борова, разгребла солому и потянула кончик веревки, тщательно спрятанной под ней. Где-то внизу зазвенел звонок, и тут же Легко откинулась крышка люка. Освещая себе дорогу фонарем, пани Франтишка спустилась по деревянной лестнице в подземелье.

— День добрый, пане полковник! День добрый, пане доктор! — приветствовала она двух мужчин.

Полковник Турханов — а это был он — при виде приветливой хозяйки вскочил на ноги, поцеловал ей руку. То же самое проделал и человек, которого Франтишка назвала доктором. Это был действительно врач: Славинские пригласили его для лечения командира партизанского отряда,

— Вы, наверно, умираете с голода. Швабы ушли, собаку я спустила с цепи. Теперь можете выйти. Идемте, я вам приготовила поесть, — пригласила хозяйка.

Турханов не помнил, как попал в это убежище, которое члены подпольной организации называли «малиной».

В то утро, когда батальон Армии Людовой и отряд советских партизан переправлялись через Вислу, Онуфрий с сыном как раз вынимали сети и оказались свидетелями обстрела немецкой артиллерией хвоста партизанской колонны. Они хорошо видели, как один из снарядов разорвался позади командира, стоявшего возле лошади. Когда рассеялся столб дыма и пыли, лошадь и ее хозяин уже лежали на земле.

Как только немцы прекратили обстрел и ушли, Славинские подбежали к тому месту, где упал командир. Лежал он на спине, весь в крови. Но когда его вытащили из-под убитой лошади, выяснилось, что он жив и даже не ранен, а только оглушен и потерял сознание. Его быстро перенесли на лодку и доставили в этот погреб, привели в сознание, а вечером Станислав привез из города врача; давно связанного с подпольщиками. Контузия оказалась серьезной. Целую неделю полковник не мог вставать с постели. Однако опытный врач поднял его на ноги. Правда, ему еще требовался полный покой, он заметно заикался, но, учитывая сложную обстановку, врач согласился «выписать» его из «госпиталя» с условием соблюдения определенного режима, хотя, по правде говоря, никто не верил, что это осуществимо.

Связные, посланные Славинским на поиски Интернационального отряда советских партизан, вернулись еще вчера и доложили, что через штаб третьего обвода Армии Людовой им удалось установить местонахождение отряда, но партизаны по неизвестной причине не только не пустили их на территорию своей базы, а даже отказались вести с ними переговоры. Это удивило Турханова, и он решил как можно быстрее ехать в отряд. Подпольщики сказали, что нашли безопасный путь и по лесным тропинкам могут доставить его за две ночи к передовым постам партизан. Владимир Александрович с благодарностью принял это предложение и, тепло попрощавшись со Славинскими, выехал из деревни в сопровождении трех вооруженных подпольщиков.

Боевое охранение партизанской базы со стороны селения Смелово встретило их на открытой местности, у подножья крутой горы. Турханов по достоинству оценил прекрасную позицию, которую заняло боевое охранение. Партизан, замаскировавшихся на опушке густого елового леса, совершенно не было видно даже с близкого расстояния, их же наблюдатели своевременно могли заметить всех приближающихся к лесу, так как окрестности хорошо просматривались.

— Стой! Кто идет! — окликнули конников, когда они подъехали к лесу метров на сто.

Полковник узнал голос. Он принадлежал бойцу второй роты Ятманову, который в Яновских лесах не раз стоял часовым у штаба.

— Свои, — ответил Турханов по-чувашски. — Ятманов, или ты не узнал меня?

Крайний кустик зашевелился, и через мгновение на открытое место выскочил вооруженный человек.

— Товарищи! — закричал он, размахивая рукой. — Товарищи! Приехал командир! Полковник жив!

— Турханов жив! — послышались радостные голоса, и опушке леса появились еще человек десять.

Кавалеристам пришлось сойти с лошади. Первым прибежал Ятманов. Он хотел отрапортовать, как полагается по уставу, но Турханов не выдержал — обнял бойца, горячо прижал его к груди, как самого близкого друга.

Командир боевого охранения выделил проводника, и через полчаса Турханов был уже в штабе. Его появление обрадовало всех. Только капитан Савандеев чувствовал некоторую скованность: не представлял себе, как воспримет полковник неприятные новости, которые придется ему сообщить.

— Н-ну, как в-в-вы тут бе-без м-меня? — сильно заикаясь, спросил командир отряда. Потом, заметив, с каким удивлением посмотрели на него товарищи, добавил:

— Не обращайте внимания. Это от контузии. Скоро п-п-пройдет. Расскажите, что у вас нового?

Все повернулись к Савандееву. По старшинству он должен был доложить о состоянии дел. И. капитан подробно рассказал, что произошло в отряде после переправы через Вислу.

— Т-так, — вздохнул Турханов. — Значит, Айгашев отказался подчиниться п-п-приказу о присоединении роты к отряду. Этого можно было ожидать. П-п-придется прекратить переговоры через связных и выехать к нему кому-нибудь из ответственных к-к-командиров.

— Я давно предлагал, чтоб послали к нему меня с десятью бойцами, но товарищи не согласились, — глядя на Савандеева, сказал Соколов. — Самый правильней выход из положения — арестовать Айгашева.

— Зачем же п-предлагать? — спросил Турханов. — Ты — заместитель командира отряда, по-поэтому в интересах дела мог действовать самостоятельно. — Это я его удержал, — признался Савандеев. — Айгашев объявил себя командиром отряда. Мне казалось, что его арест люди могут воспринять как борьбу за пост...

— Вот это уж напрасно, — укорил его полковник. — В таких случаях надо д-действовать решительно. Люди, подобные Айгашеву, при отсутствии надлежащего контроля могут натворить все, что угодно. Заготовьте п-приказ о его аресте. Я думаю, п-приведут его в исполнение товарищи Комиссаров и Соколов.

Против этого никто не возразил.

— Я не вижу товарища Яничека. Где он? — спросил полковник после того, как приказ был написан.

— Вы его послали снять наблюдателей с железных дорог. С тех пор он не появлялся в отряде, — доложил начальник штаба.

— П-подождем, — сказал Турханов. — Он не подведет. Ему давно хотелось спросить о Еве. Он думал, что, узнав о его прибытии, она сама прибежит в штаб, но девушка не появилась, а товарищи ни словом не упомянули о ней. Больше того, создавалось впечатление, что они умышленно избегают разговоров на эту тему. Чутье подсказывало полковнику, что это все неспроста. Им овладело беспокойство, и наконец он не выдержал и спросил, как осуществляется связь со Штабом партизанского движения, надеясь, что речь сама собой зайдет и о радистке. Так оно и произошло.

— Связь с генералом Барсуковым нам не удалось установить, — со вздохом ответил Савандеев.

— Почему?

— Мы потеряли радистку, — ответил начальник штаба. Потом, заметив, как побледнел командир, тихо добавил:- Она ушла из отряда. Мы справлялись о ней везде, где могли, но ничего не узнали. Словом, как в воду канула.

Турханов уловил какое-то смущение, неловкость в голосе и тоне Савандеева. «Может, ее обидел кто-нибудь», — подумал он, но не стал спрашивать. «Спешить не нужно, — успокаивал он себя. — Надо все обдумать как следует».

— Рация цела? — спросил он после некоторого молчания.

— Да. Мы поместили ее в специальный блиндаж. Личные вещи Евы тоже находятся там. Если хотите, я вам покажу, — предложил Савандеев.

— Покажите. Попытаюсь сам установить связь со Штабом.

Затем Турханов посоветовал Соколову быть осторожным при аресте Айгашева, во всяком случае не доводить дело до кровопролития, но и ни в коем случае не упустить «этого карьериста и авантюриста». Соколов и Комиссаров обещали выполнить его указания и через день привести сюда не только Айгашева, но и всю его роту. Пожелав им успеха и доброго пути, полковник вышел из штабной землянки. Тут его ожидал почти весь отряд. Партизаны поздравляли его с выздоровлением, жали ему руку, спрашивали, как он себя чувствует, кто и как спас его от смерти, каким образом он разыскал отряд. Интересовали партизан и вопросы общего порядка.

— Мы тут много спорили о втором фронте, — сказал один молодой партизан. — Есть такие, которые говорят, что Мы в течение трех лет одни воевали против немцев, по этому сейчас нам надо прекратить наступательные бои и по всему фронту перейти к обороне. Пусть дальше воюют с фашистами союзники, без нас. Другие считают, что союзники видели, как нам тяжело, и искренне решили помочь, Поэтому мы тоже должны помогать им. Третьи утверждают, что армии Англии и Америки — это буржуазные армии, что они после разгрома Германии нападут на Советский Союз, так как мира между империализмом и социализмом не может быть. Скажите, товарищ полковник, кто из нас прав, кто ошибается?

— Вопрос важный и сложный. На эту тему мы проведем в ротах специальные беседы, а пока скажу следующее: открытие второго фронта — несомненный шаг вперед на пути полного разгрома гитлеровцев. Каждый день войны стоит всем народам неисчислимых жертв, с войной поэтому надо покончить как можно скорее, а значит, объединить усилия всех стран антигитлеровской коалиции. Мы должны помогать союзникам, а союзники — нам. Можно ли верить в искренность союзников? Трудно ответить на этот вопрос. Если бы они открыли второй фронт два года назад, как было обещано, мы верили бы им безусловно. Но они не сделали этого. Будущее покажет, насколько они искренни, а пока будем довольствоваться поговоркой; «Лучше поздно, чем никогда». Возможность нападения армий союзников на нас сразу же после разгрома фашистской Германии исключается. В империалистических кругах Англии и Америки сторонники такой авантюры, конечно, имеются, но народы обуздают их. Словом, воевать мы должны так же, как прежде, даже еще лучше, ибо никто за нас не убьет того фашиста, которого мы должны убить сами. Правильно я говорю? — спросил Турханов.

— Правильно!

— Конечно, правильно! — согласились с ним партизаны.

Глава десятая

Весь остаток дня Турханов провел у рации. Сначала он составил короткий рапорт на имя Барсукова, в котором изложил все важнейшие события, происшедшие в жизни отряда после прорыва фашистской блокады Яновских лесов. Потом зашифровал его, достал таблицу позывных, настроил рацию на нужную волну и начал передавать в эфир группы чисел по азбуке морзе. В переводе на обычный язык эти числа означали: «Утес»! «Утес»! Я «Сокол-5». Я «Сокол-5». Как слышите? Как слышите? Прием. Прием», Потом он переключил радиостанцию на прием, но слышал только шум и свист. Через несколько минут он снова переключал рацию на передачу и опять стал выстукивать ключом шифровку. Только вечером, когда солнце уже нырнуло в темно-синюю пучину Свентокшиских гор, долгожданный «Утес» откликнулся. Полковник передал радиограмму. Ответ пришел через два часа. Барсуков поздравлял его с выздоровлением и установлением связи со Штабом партизанского движения. Далее он напоминал о всей важности поставленной перед отрядом боевой задачи по выявлению характера подготовляемой немцами провокации против советских партизан. «Держите нас в курсе всех событий. Радируйте не реже двух раз в сутки. Желаю успеха», — говорилось в конце шифровки.

«Радировать два раза в сутки, — прошептал Турханов. — Это значит не меньше двух-трех часов сидеть у рации.

А кто же в это время будет заниматься моими делами? Эх, Ева, Ева, где же ты? Куда ты ушла? Почему?»

И вдруг он вспомнил о рассказе Станислава Славинского, которому он тогда не придал значения. Вернувшись со службы, молодой подпольщик между делом рассказал об аресте, одним из полицейских какой-то странной женщины, которая за большую плату упросила людей разрыть свежие могилы на кладбище. По словам Станислава, начальник полиции долго допрашивал ее, а потом передал немцам. Когда в полиции спросили его, что это за женщина, тот якобы ответил: «Душевнобольная. Вбила себе в голову, что должна выйти замуж за мертвеца. Вот и ходит по кладбищам, роется в могилах...» Славинский возмущался начальником полиции, который, вместо того чтобы отправить больную в лечебницу, вызвал немецких солдат и передал ее им.

Турханов тогда был занят другими мыслями, и рассказ Станислава пропустил мимо ушей. Теперь ему вдруг почудилось, что больной этой была Ева и разыскивала она не какого-то жениха, а его, Турханова. Он понял, почему Ева ушла из отряда. «Рискуя, она ходила, искала меня, я же в это время спокойно сидел в доме Славинских. Как жестоки удары судьбы! Надо что-то делать, надо выяснить, действительно ли синей полиции удалось арестовать Еву», — подумал он.

Необходимо было с кем-то посоветоваться. Обычно в таких случаях он обращался к Соколову, Яничеку или Кальтенбергу. Но Соколов уже ушел к Айгашеву, Яничек еще не вернулся в отряд со спецзадания. Кальтенберг же должен был находиться где-то здесь. За ним и послал Турханов своего связного, который, к его удивлению, пропадал всю ночь и только на следующее утро появился вместе с Конрадом.

— Товарищ полковник, ваше приказание выполнено! — доложил он.

— А ты не мог немножко поторопиться? — недовольно проворчал командир отряда.

— Я почти всю дорогу бежал, — стал оправдываться связной.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Турханов и вопросительно посмотрел на Конрада.

— Мы находимся вместе с обозом в пятнадцати километрах отсюда. Никаких дорог к нам нет. Поэтому посыльные иногда ищут нас по нескольку дней, а бывает, совсем не находят...

— Почему так далеко расположились?

— Из-за отсутствия дорог сюда не может пробраться никакой транспорт, в том числе и наш бронетранспортер. Вот и вынуждены жить на отшибе.

— И чем вы там занимаетесь?

— Было указание: без специального приказа не предпринимать никаких боевых действий, чтобы каратели по нашему следу не смогли разыскать обоз отряда. Ребята от скуки бегают в ближайшие деревни, а я рисую лесные пейзажи.

Турханов улыбнулся: он вспомнил, что Конрад увлекался живописью. Но ему было непонятно, почему тогда партизаны выбрали такое неудачное место для своей базы. «Надо будет спросить у Савандеева», — решил он, потом, отпустив связного, поведал Кальтенбергу, что его беспокоило.

— Да, похоже на то, что женщина, которую начальник синей полиции назвал сумасшедшей, была нашей радисткой. Иначе он ее не передал бы гестаповцам, — сказал Конрад после некоторого раздумья.

— Вы считаете, что Ева попала в лапы гестапо?

— А куда же еще? Синяя полиция давно сотрудничает с гестапо. Впрочем, партизанская радистка может заинтересовать и военную разведку.

— Абвер?

— Да. Если из полиции ее забрали солдаты вермахта, она, по всей вероятности, попала в абвер, если же эсэсовцы, то в гестапо. Об этом может сказать только сам начальник полиции. С вашего разрешения, я съезжу к нему, — предложил Конрад.

— Это идея. Но, кажется, в волостном центре сейчас находятся настоящие эсэсовцы. Встреча с ними может перепутать наши карты.

-Да, такая встреча нежелательна, но что поделаешь, придется рисковать.

— Нет, — не согласился с ним полковник. — Риск без крайней необходимости равносилен баловству. Мы на это никогда не пойдем. По-моему, лучше самим вызвать начальника полиции.

Кальтенберг с недоумением посмотрел на своего командира:

— Каким образом?

— Пусть его пригласит начальник «карательной экспедиции», которую возглавит переодетый партизан. Думаю, он не откажется.

— Это другое дело! — согласился Конрад. — Остается только обмозговать, куда и как его вызвать.

— В деревне Камень-гура у меня есть знакомые. Их сын служит в полиции. Он и передаст своему начальнику наше приглашение. Мы подождем его в их доме. Само собою разумеется, чтобы не навлечь на себя и на них неприятностей, начальника полиции после допроса придется уничтожить.

— Разумеется! Предатель вполне этого заслужил. Когда мы выедем?

— Вечером.

— Тогда я пойду подготовлю товарищей, пока они не разошлись. Ничто так не разрушает дисциплину, как длительное безделье, а мы вот уже две недели бездельничаем... После ухода Конрада Турханов пошел в штаб. Там его ждали командиры двух первых рот и начальники служб. Он собирался выслушать подробный отчет начальника штаба о проделанной работе, но вместо этого пришлось поговорить с собравшимися командирами, которые один за другим отрапортовали о состоянии дел во вверенных им подразделениях и службах. По правде говоря, рапорты эти больше походили на жалобы, чем на боевые донесения. Волжанин и Байдиреков были недовольны, что их роты, вместо того чтобы бить фашистов, занимаются строительством блиндажей и землянок, словно им придется здесь проторчать не только летом, но и зимою. Майор Громов, Жаловался, что подрывникам, чтобы подорвать вражеские автомашины, приходится таскать на себе взрывчатку за двадцать, а то и за тридцать километров, хотя шоссейная Дорога проходит всего в восьми километрах от партизанской базы. Алина Вольская упрекала штаб за то, что аптеку отправили с третьей ротой, оставив остальных без медикаментов. Доволен был только помкомотряда по МТО Зильберман. Ему удалось создать запасы продовольствия по крайней мере на два месяца.

— Теперь партизаны досыта едят не только хлеб и Мясные блюда из различных концентратов, но пьют чай, кофе, какао и курят вместо махорки настоящие сигареты, — с гордостью доложил он.

— Откуда у вас такое добро? — удивился Турханов.

— Мы разрешили реализовать часть золота и ювелирных изделий, захваченных у штандартенфюрера Шмидта, — признался Савандеев.

— У кого вы покупаете продукты? — спросил полковник.

-У спекулянтов, — ответил Зильберман. — А они приобретают их у немцев. Гитлеровские интенданты за золото готовы отдать не только продовольствие, но и оружие. Я уже достал десять пистолетов «парабеллум».

Турханов знал, что среди некоторых военнопленных, пришедших к партизанам после побега из немецких лагерей, наблюдаются нездоровые настроения, существуют ошибочные взгляды, на борьбу с фашизмом. Вместо того чтобы делать все для нанесения ударов по немецкому тылу, они ставят перед собой только одну задачу: выжить во что бы то ни стало. Такие люди не рвутся в бой, не ищут врага, а наоборот, стараются не попадаться на глаза, спрятаться от него, а если уж не удается избежать встречи, уклониться от серьезного боя. Доклады и рапорты командиров навели Турханова на мысль, что за последние две недели у командования отряда возобладало именно такое настроение. Выступление Савандеева только подтвердило это. Он сказал, что место для базы выбрал в глухом лесу, вдали от дорог, чтобы затруднить передвижение танков и бронемашин, если они будут сопровождать карателей. Кухни он поместил за два километра от расположения рот, дабы надежнее замаскироваться от воздушного наблюдения немцев. Строительство блиндажей, по его мнению, обеспечивало отряду возможность избежать ненужных потерь, если враг применит авиацию; в них можно будет жить не только летом, но и зимой.

Все это не понравилось Турханову, но он не хотел походить на тех ворчунов, которые обычно отвергают как негодное все то, что делалось до них или в их отсутствие. «Безусловно, многое нужно изменить, а кое от чего вообще отказаться, но положение мы исправим постепенно, в ходе боевых операций. Главное теперь-направить усилия всего отряда на выполнение нашей основной задачи — обнаружить и обезвредить орган, который готовит провокацию против партизан», — решил он.

— Я выслушал вас внимательно, — сказал полковник после паузы. — Давать оценку каждому из вас не стану. Работу нашу оценит Родина, Пока же могу сказать только одно: если мы и в дальнейшем будем действовать так, как до сих пор, то нами будут довольны только...

— Немцы, — подсказал Байдиреков.

— Я хотел сказать: трусы и предатели, которые пекутся только о спасении собственной шкуры. Но должен признаться, лейтенант Байдиреков тоже прав. Сами подумай те, почему бы немцам не быть довольными? Ведь мы им не причинили никакого беспокойства, никакого ущерба. Разве для этого существуют партизаны? Родина требует от нас неустанной борьбы с фашистами, борьбы не на жизнь, а на смерть. Я думаю, нам следует обсудить наши дела на внеочередном партийном, а затем на общем собрании партизан...

Глава одиннадцатая

Операция, которая впоследствии получила название «Спектакль», началась удачно. Как было предусмотрено по плану, вместе с разведгруппой Кальтенберга Турханов прибыл в дом Славянских сразу же после захода солнца. Хозяева были удивлены, больше того, испуганы, когда Владимир Александрович привел к ним «эсэсовцев», но недоразумение быстро выяснилось, и все приступили к делу. Конрад написал на имя начальника полиции письмо, в котором сообщил, что в районе населенного пункта Камень-тура им задержан неизвестный в форме советского полковника, который категорически отказался назвать себя и давать какие бы то ни было показания. «Зная, что Вы недавно разыскивали в этом районе какого-то полковника Турханова, которого якобы знали лично, — писал далее Конрад, — я решил пригласить Вас на опознание задержанного. Прошу Вас оказать мне помощь в этом важном деле, а следовательно — и великому фюреру, которому мы слупим». Письмо было написано по-немецки на официальном бланке штаба 4-го полка войск СС и подписано гауптштурмфюрером СС. По просьбе Турханова Станислав повез это письмо к Дубовскому на квартиру. Тем временем пани Франтишка накрыла стол, а ее муж достал бельевую веревку, которой связали руки Турханову. Чтобы предстоящий спектакль выглядел убедительнее, волосы его сильно растрепали, а на лице нарисовали синяки и кровавые ссадины. После этого полковника закрыли в отдельную комнату и поставили вооруженную охрану. Два партизана, один в форме шарфюрера, а другой — обершарфюрера <Шарфюрер — ефрейтор, обершарфюрер — старший ефрейтор войск СС>, с автоматами наизготове встали у ворот, а остальные расселись вокруг накрытого стола. Теперь надо было ждать прибытия «виновника торжества», ради которого и разыгрывался весь этот спектакль.

Ждать пришлось дольше, чем предполагалось. Луна давно взошла и, казалось, светила ярче, чем обычно. Небо ясное, звездное, лишь изредка медленно проплывали пушистые облака, сквозь которые все равно пробивался голубоватый свет. Запели петухи. В теплые ночи они поют раньше, вот и теперь ошиблись: до полуночи еще оставалось минут тридцать. Партизаны, переодетые в шарфюреров, тихо переговаривались у ворот. Наконец, вдали послышался топот коней, и они предупредительно постучали в окно. Там ждали этой минуты и сразу зашумели, словно разгулявшаяся компания. Кто-то заиграл на губной гармонике, и «пьяные» голоса тут же затянули популярную в немецкой армии песенку «Лятерне» <Лятерне — фонарь>. Когда конники — их было трое — приблизились к дому Славинских, партизаны, стоявшие у калитки, окликнули их по-немецки. В ответ послышался голос Станислава. Он, тоже по-немецки, сообщил, что едут свои, и назвал пароль. Тогда их пропустили во двор. Там конников встретил хозяин дома. Он принял лошадей, а сын вместе с Дубовским и Леманским, который после ареста Евы выполнял обязанности телохранителя шефа полиции, вошел на кухню.

— Как там? — спросил Станислав у матери.

— Да вот, шумят, — ответила та. — Каждый уже по бутылке, наверное, выпил. Достала последнюю четверть. Боюсь, и этого не хватит.

— Пока совсем не опьянели, нужно закончить дело, — поторопил Дубовский.

— Тогда помойте руки и за стол! — предложил Станислав.

Гости так и сделали. Славинский ввел их в большую комнату. На почетном месте за столом сидел Кальтенберг и дирижировал вилкой, остальные пели на разные голоса. При появлении новых лиц песня прекратилась.

— Господин гауптштурмфюрер! — начал докладывать Станислав. — Ваше приказание выполнено. К вам прибыли шеф волостной полиции поручик Дубовский и его охран ник пан Леманский. Прошу любить и жаловать.

Дубовский шагнул вперед и поднял руку в фашистском приветствуй.

-Рад с вами познакомиться, — сказал Кальтенберг, изобразив на лице радостную улыбку. — Прошу всех за стол. Оберштурмфюрер, налейте дорогим гостям! — добавил он, глядя на Юлека. Тот налил Станиславу и Леманскому по рюмке, а Дубовскому — целый стакан. — Герр поручик, выпьем первый бокал за великого фюрера! — За великого фюрера! — выкрикнул Дубовский и одним духом осушил стакан.

— Вы уже знаете из моего письма, почему я вас побеспокоил так поздно, — приступил к делу Кальтенберг. — Мои орлы захватили советского офицера. Он отказался отвечать на вопросы. Я уже хотел было разрядить в него свой пистолет, но герр Славинский сказал, что на днях вы тут искали какого-то советского полковника, и я решил показать его вам, прежде чем отправить к праотцам.

— Очень разумное решение, — одобрил Дубовский. — Ну-ка, покажите его!

Конрад подал знак, и Юлек привел Турханова. Дубовский, конечно, сразу узнал его.

— А-а, товарищ Турханов! — заговорил он, издеваясь, по-русски. — Вот поистине правы те, которые говорят, что гора с горой не сходятся, а человек с человеком обязательно сойдутся! Вот и сошлись с вами, хотя вы и запутали тогда свои следы. Ну, как самочувствие? Как успехи? Легко ли строить социализм на моей родине? — Потом, обращаясь к Кальтенбергу, добавил:

— Вы не ошиблись. Ваши орлы захватили действительно того самого полковника, которого мы ищем еще с ранней весны. Это — Турханов Владимир Александрович, командир Интернационального от ряда советских партизан. Мы с ним прилетели из Советского Союза на одном самолете.

— Спасибо, поручик! Теперь мы можем его спокойно вздернуть.

Лицо Дубовского приняло озабоченное выражение.

— Он вполне заслуживает такой смерти, но пока казнить его нельзя,

— Почему? Кто может мне запретить повесить партизана? Скажите, кто? — закричал Конрад, гордо выпятив грудь. — Оберштурмфюрер, приготовьте веревку!

— Послушайте, гауптштурмфюрер, нам с вами нужно поговорить наедине. Может, выйдем в соседнюю комнату? — предложил Дубовский.

Они вышли. Кальтенберг все еще «пылал гневом».

— Ну что такое? — спросил он.

— Турхановым очень интересуется полковник Планк, — доверительно сообщил поручик.

— А кто это такой? — пренебрежительно спросил Кон рад.

— Начальник абвергруппы 505.

— Плевал я на него! Абвер нам не указ.

— Да, это так. Но за Турханова Планк заплатит не меньше пятидесяти тысяч франков.

— Фюреру мы служим не за деньги. К. тому же эсэсовцам за поимку партизан не дают никаких вознаграждений.

— Это легко устроить. Советского полковника вы передайте мне, а я отправлю его к Планку. Тогда деньги поделим пополам.

Кальтенберг сделал вид, что задумался.

— Не верю я им.

— Полковнику Планку можно верить. Недавно я передал ему арестованную нами партизанскую радистку. За нее он тут же выложил двадцать пять тысяч.

— Это меняет дело. Повезем Турханова прямо к нему. Где находится этот плут?

— В имении графа Бохеньского.

Конрад смотрел на Дубовского с недоверием. Он слышал, что в этом имении с прошлого года расположилась полевая автомастерская.

— Не может быть, — возразил он после некоторого молчания. — Недавно мы проезжали мимо и хотели там остановиться на ночь, но часовой у ворот нас предупредил, что весь дворец занят работниками автомастерской.

Дубовский захихикал.

— Узнаю полковника Планка, — развеселился он. — Свою оперативную группу он всегда маскирует под какую-нибудь тыловую часть.

— Выходит, он обманул меня. Ну что же, за это он поплатится: Турханов обойдется ему не в пятьдесят, а в семьдесят пять тысяч марок. Мой заместитель сейчас же отвезет вас к нему. Договоритесь-с ним, до утра привезите деньги и получайте своего Турханова.

Дубовский боялся партизан. Он знал, что ночью они полные хозяева на дорогах. Поэтому он предложил отложить поездку к Планку на завтра. Но Кальтенберг не соглашался ждать. «Ну что ж, заплачу ему из секретного фонда полиции. А полковник Планк за Турханова не пожалеет и ста тысяч, В накладе не останусь», — решил предатель.

— Тогда повезем его к нам в полицию, — предложил он. — Там я его сдам под охрану, а вам пока заплачу свои деньги. По рукам?

— Ладно. Пойдемте, скрепим сделку бокалом вина и поедем к вам.

Конрад обнял поручика за талию и повел к своим товарищам. При этом он незаметно вытащил из кобуры Дубовского пистолет и спрятал его в свой карман.

Пока они вели переговоры, в соседней комнате партизаны уже начали разыгрывать следующее действие спектакля. Юлек неожиданно наставил на Леманского пистолет, его товарищи связали онемевшего от ужаса предателя, заткнули ему рот кляпом и бросили на пол. Турханов снял кожаное пальто, умылся и сел ужинать. За этим занятием и застал его Дубовский, когда вернулся из соседней комнаты. Он удивленно уставился на «эсэсовцев». Страшное подозрение вспыхнуло в его мозгу. Он хотел было спросить, что это значит, но, увидев на полу связанного телохранителя, все понял и схватился за пустую кобуру.

— Пане Славянский! — закричал он, отступая в ужа се. — Помогите!

Вместо помощи отец и сын схватили его, затянули назад руки, связали веревкой и втолкнули в комнату. Тут на него набросилась пани Франтишка. Она три раза ударила его по лицу, приговаривая:

— Подлый предатель! Это тебе за польский народ, это — за нашу армию, а это — за Еву.

— Вы повесите его у нас? — спросил Онуфрий.

— Нет. Прежде чем изменить своей родине, он дезертировал из армии. Поэтому мы передадим его в руки командования Армии Людовой. А пока обоих повезем на партизанскую базу, — ответил Турханов.

Глава двенадцатая

Операция «Спектакль» принесла партизанам двойную удачу. Во-первых, с арестом Дубовского немецкая военная разведка лишилась весьма ценного активного агента, во-вторых, партизаны узнали, где находится их радистка. Но эта радость скоро омрачилась тревожным сообщением о третьей роте. Комиссаров и Соколов, посланные с приказом командования, никого уже на месте не застали. В лесу, где должна была находиться рота Айгашева, они обнаружили только разбитые и разграбленные повозки да трупы лошадей. По всему было видно, здесь произошла жаркая схватка. Валялись стреляные гильзы, предметы солдатского обмундирования со следами засохшей крови. Нашли и братскую могилу — неглубокую яму, засыпанную свежей землей. Там лежали двенадцать бойцов. Большинство из них было убито выстрелом в. затылок. Это давало основания предполагать, что с ними» жестоко расправились, когда они попали в руки противника. Чтобы выяснить, какая судьба постигла остальных бойцов и командиров, отступивших в глубь леса, Соколов с пятью бойцами пошел по их следу, а Комиссаров с остальными партизанами возвратился в отряд.

Рассказ замполита произвел на Турханова тягостное впечатление.

— Как ты думаешь, сколько прошло с окончания этого боя? — спросил командир.

— Думаю, не меньше трех дней. Жалко роту, если ей не помочь, она едва ли спасется, — тяжело вздохнул Комиссаров.

— Боюсь, мы опоздали, а кроме нас, ее никто не выручит из беды. На всякий случай пошлем на разведку еще несколько групп. Вы с товарищем Савандеевым наметьте маршрут, по которому должны двигаться эти группы, а я ночью постараюсь связаться с командованием Армии Людовой. Может, там уже известно о судьбе роты...

Вот что произошло с ротой Айгашева.

Как-то под вечер бойцы обнаружили в лесу корову с теленком, по всей вероятности отставших от стада. Некоторые партизаны предложили отвести их в деревню и возвратить хозяину, что, по их мнению, способствовало бы установлению добрых отношений с местными жителями. Но командир роты отверг это вполне разумное предложение и решил полакомиться телятиной. По его приказанию теленка тут же зарезали и зажарили на вертеле. На еле дующее утро, по следам коровы и теленка, в расположение роты пришла пожилая женщина — жительница деревни Бохеньки. Ее доставили к Айгашеву. Она уже знала от партизан о судьбе теленка, поэтому просила возвратить хотя бы корову, которая стояла недалеко от землянки командира роты и жевала сухие листья. Но вместо того, чтобы вернуть корову, Айгашев затеял с ней спор.

— Почему пускаешь скотину в лес? — спросил, он.

— В деревню прибыл отряд НСЗ. Если не спрячешь скотину, обязательно отберут. Вот дочь и оставила корову на ночь в лесу. Пане начальник, верните корову — она единственная наша кормилица, — взмолилась женщина.

Айгашев не обратил на ее просьбу никакого внимания.

— Вчера в деревню я послал своих бойцов. Они не вернулись. Ты не знаешь, что с ними случилось? — спросил он.

— Утром солдаты из отряда НСЗ поймали каких-то, отобрали у них оружие, затем избили до смерти, а третьего передали немцам.

— И народ за них не заступился?

— А как тут заступишься, если у бандитов оружие, а у нас ничего нет? — удивилась женщина.

— Вы должны были хотя бы предупредить меня, — упрекнул Айгашев. — Я живо разделался бы с ними. Где они сейчас? Да, сейчас.

— Пируют у ксендза.

— Ну, раз вы не заступились за моих бойцов, придется зарезать корову. Передай всем: если и в дальнейшем будет так же, я прикажу сжечь всю деревню, — предупредил Айгашев. — Да, всю деревню! — добавил он.

— Корову зарезали на глазах у хозяйки, а затем плачущую женщину отпустили домой.

Объявив себя командиром всего отряда, Айгашев перестал считаться с мнением не только командиров взводов, но и своего заместителя по политической части. Больше того, выйдя из-под контроля штаба отряда, он присвоил себе неограниченную власть над своими подчиненными и начал явно злоупотреблять этой властью. После разговора с хозяйкой коровы Пуяндайкин предложил ему усилить охрану роты, послать патрулей в сторону деревни, предупредить командиров, что надо готовиться к внезапной атаке противника, Айгашев, однако, не принял во внимание эти советы.

— Не паникуй, замполит! — высокомерно бросил он. — Какая-то там жалкая банда может нагнать страху только «а таких храбрецов, как ты, а мне на них плевать. Да, плевать!

— Ох, майор! — горестно покачал головой замполит. — Как бы твои плевки не обернулись свинцовым дождем...

— Не каркай! — разозлился Айгашев. — Если тебе так уж страшно, уходи из роты. Плакать не станем. Да, не станем!

— И ушел бы, да жалко бойцов. Ты ведь погубишь их. Давай хоть постараемся выяснить численность противника.

— Истинный герой, когда бросается в бой, не считает врагов, а трус всегда преувеличивает опасность. Подумай ты своей глупой башкой, откуда реакционерам из НСЗ набрать столько сил, чтобы осмелиться напасть на целую роту советских партизан? Страшен не враг, который идет на тебя с оружием, а друг, который недооценивает свои силы и тем самым деморализует собственных бойцов... Иди ты отсюда, иди ради бога! Надоел ты мне хуже горькой редьки...

И он вытолкнул замполита из своей землянки.

Расплата за такую беспечность не заставила себя долго ждать. На следующее утро, когда только-только занималась заря и партизаны спали предутренним сладким сном, вдруг загремели выстрелы, грохнули взрывы гранат. Выскочив из своей землянки, Айгашев наткнулся на часового, который лежал, истекая кровью. Обе ноги его были перебиты автоматной очередью. Не обращая внимания на его стоны, перепуганный Айгашев бросился бежать в ту сторону, откуда не слышалось выстрелов. За ним кинулись и другие. Только замполиту удалось собрать небольшую группу коммунистов и комсомольцев, которая оказала организованное сопротивление врагу. Это дало возможность бойцам из хозяйственного отделения навьючить несколько лошадей боеприпасами и под прикрытием огня увести их за бежавшей ротой.

Враг преследовал партизан почти целый час, но за это время Айгашев не сделал ни одной попытки остановить роту и дать отпор наседавшему противнику. Только смелые действия группы Пуяндайкина позволили роте оторваться от преследователей. При этом ей удалось не только спасти роту от полного разгрома и благополучно выйти из-под огня, но и захватить пленного. Им оказался боец из отряда НСЗ, численность которого, по его словам, не превышала двадцати человек.

— Позор нам! — бия себя в грудь, воскликнул Айгашев, узнав об этом. — Пятеро одного испугались! Кто первый поднял панику? Скажите мне, кто этот сукин сын? Да, сукин сын.

Ему никто не ответил. «Все побежали — и я за ними, — думал про себя каждый. — Не оставаться же одному на верную гибель».

Когда подтянулись отставшие, командиры взводов проверили наличие бойцов. Отсутствовало, как выяснилось, пятнадцать человек, в том числе ординарец командира роты Сергеев. Это особенно расстроило Айгашева: он давно привык к этому преданному человеку. Ему очень хотелось есть, а все продовольствие захватил противник. «Сергеев-то нашел бы кусочек хлеба... У него вещмешок и карманы всегда были набиты всякой снедью. Жалко парня. Такого больше не найдешь», — тоскливо озираясь вокруг, думал майор.

Замполита угнетало другое: он убедился, что боеприпасов осталось всего на несколько часов боя. Многие партизаны хотя и захватили с собой винтовки и автоматы, однако не успели взять подсумки с патронами и запасные диски к автоматам. Пришлось выдать им патроны из тех вьюков, которые смогли вывезти.

Наступило время завтрака, но в роте не было буквально ни крошки. Надо было что-то придумать. Пуяндайкин подошел к Айгашеву.

— Куда мы идем? — спросил он.

— А я почем знаю? — сердито проворчал Айгашев. — Я думал, вот-вот выберемся из этого проклятого леса, а ему нет ни конца, ни края.

— Давай тогда сориентируемся по карте, — предложил замполит.

— Карта и все документы были в полевой сумке, а она осталась у ординарца, — соврал Айгашев.

На самом же деле он забыл сумку в своей землянке.

— Что же нам делать?

— Ничего, не унывай. Польша — это тебе не Сибирь, а здешние леса — не тайга. Куда-нибудь да выйдем. Главное — не сбиться с направления.

Но и эта надежда не оправдалась. Проблуждав более шести часов, они вышли к торной речке, на берегу которой отдыхали еще рано утром, когда только что оторвались от преследователей. Выходит, шесть часов потрачено совершенно зря. Беспомощность командира обозлила людей. Айгашев хотел было перейти речку и продолжать путь, но партизаны без разрешения растянулись на траве и никак не хотели вставать.

— Давайте зарежем одну из лошадей! — предложил Колпаков.

Эта мысль понравилась всем, особенно Айгашеву.

— Пока есть мясо, с голоду не помрем, — обрадовался он и, приставив дуло пистолета ко лбу битюга, выстрелил. Лошадь грохнулась на землю, забилась в конвульсиях и замерла. Только ее фиолетовые глаза по-прежнему смотрели на людей с изумлением.

Котелков почти ни у кого не оказалось, поэтому мясо просто поделили между всеми партизанами и решили заварить его либо на вертеле, либо на горящих угольях. Это заняло много времени, и обед закончился только вечером. В это время вернулись разведчики, посланные из первого взвода. Они доложили, что лес кончается примерно в трех километрах от места привала. Там, в долине неизвестной реки, раскинулись крестьянские поля, засеянные ячменем и пшеницей. Параллельно реке тянется асфальтированное шоссе. По нему часто проносятся автомашины. На той стороне реки — большая деревня, а дальше, через поле, опять синеют леса.

— Вблизи деревни нет леса? — поинтересовался Айгашев.

— На этом, берегу реки есть высотка, покрытая лесом. Река огибает ее с трех сторон, а с четвертой стороны прикрывает заболоченный луг, — доложил разведчик.

— Прекрасно. Доберемся до этой высотки и заночуем. Может быть, нам удастся договориться с крестьянами о помощи. Давайте, покажите дорогу! — приказал майор.

День клонился к вечеру, когда партизаны вышли на опушку леса. Как и докладывали разведчики, внизу расстилалась долина, посредине которой протекала довольно широкая река. Айгашев прежде всего разыскал глазами упомянутую разведчиками высотку. Она находилась от них примерно в двух километрах. Место это очень понравилось майору. «Если подготовить окопы полного профиля и добыть достаточное количество боеприпасов, одной ротой можно держать эту высоту не меньше трех дней против целого пехотного полка», — решил он. Впрочем, для чего надо было партизанам удержать эту высоту, он и сам не знал.

Колпаков, чей взвод шел впереди ротной колонны, по собственной инициативе послал разведчиков выяснить, нет ли на высоте немцев. Это не понравилось Айгашеву. После утренней паники он уже не раз замечал, что командиры принимают то или иное решение без его ведома, а если и советуются, то не с ним, а только с замполитом. «Пуяндайкин ходит сегодня в героях, — думал он. — Радуется. Еще бы! Но это ведь подрывает мой авторитет! М-да, слишком он зарывается. Придется осадить, напомнить, кто здесь командир... Нашелся бы только подходящий случай...»

И случай нашелся.

С вершины высоты разведчики просигналили, что в лесу немцев нет.

— Прекрасно! Через полчаса рота будет там, — сказал Айгашев. — Приготовиться!

— Не лучше ли подождать до ночи? — обратился к нему замполит. — По шоссе часто проезжают немцы. Они могут засечь нас. А ночью мы перейдем поле незаметно.

— Не бойся, замполит! — оборвал его Айгашев при всех. — Трусость до добра не доведет. Вперед, орлы!

Партизаны где шагом, а где и бегом двинулись в путь. Шоссейную дорогу они перешли благополучно, заболоченный луг тоже остался позади, но в это время на дороге показалась колонна грузовиков с солдатами. К каждой машине были прицеплены артиллерийские орудия. Партизаны кинулись к спасительному лесу, но немцы уже заметили их, быстро, развернули орудия и открыли огонь. К счастью, почти все снаряды разорвались впереди или немного в стороне. Рота добежала до леса. Там партизаны залегли и начали рыть окопы.

Немцы, видимо, решили до наступления ночи разгромить партизан. Под прикрытием артиллерийского огня около двух взводов пошло в атаку.

— Подпустите ближе! Стрелять только по команде! — крикнул Пуяндайкин.

Его команду подхватили командиры взводов, а за ними и командиры отделений. Цепи фашистов быстро приближались: в промежутках между взрывами хорошо было слышно, как под их ногами хлюпала грязь. Вот немецкие солдаты уже выбрались из болота и, стреляя на ходу, побежали вперед. Между противниками осталось меньше ста метров. Артиллерия замолкла: теперь снаряды могли попасть и в своих.

— Огонь! — крикнул Пуяндайкин. — Бей фашистского гада!

Грянул залп. Затрещали автоматы. Через несколько минут больше половины солдат из передней цепи уже лежало на земле, но им на смену приходили новые. Атака продолжалась. Партизаны усилили огонь. В дело вступили два из трех ручных пулеметов, которые были установлены на флангах для ведения кинжального огня. Ряды противника быстро редели, но не отступали. Вот они подошли на пятьдесят, на сорок метров. Еще немного-и они ворвались бы на огневые позиции партизан. И тут, впервые за долгое время, Айгашев принял правильное решение.

— Гранаты к бою! — крикнул он. — Огонь!

Там, где бежали фашисты, мгновенно образовалась стена из дыма, огня, вздыбленной земли и стальных осколков. Немцы не выдержали, повернули назад, бросились бежать.

— За Родину!

— За партию!

— За советский народ! — закричали коммунисты. — Ура!

— Ура! — подхватили остальные партизаны.

Люди выбежали из леса и, догнав убегающих немцев, в упор расстреливали их, били прикладами, кололи штыками. Только немногим фашистам удалось спрятаться в высокой болотной траве. Чтобы избежать ненужных потерь, командиры отдали приказ прекратить преследование и, захватив трофейное оружие с боеприпасами, возвратиться в лес.

Наступила ночь. Надо было решить, что делать дальше. Командиры собрались на совещание. Логика подсказывала, что под прикрытием ночи надо форсировать реку и уйти в леса на том берегу. Об этом и сказали Пуяндайкин с Колпаковым. Но от успеха, как известно, кружится голова.

— Покинуть без боя такие выгодные позиции может только трус или предатель, — заявил командир роты. — Сегодня мы взяли реванш за утреннее поражение, а завтра, если только немцы не удерут ночью, разгромим их полностью. Уничтожить целый артиллерийский дивизион противника силой одной стрелковой роты партизан — знаете, какое это событие? Наша блестящая победа навсегда войдет в историю партизанской войны. О ней заговорит весь мир! Вы как хотите, но я не покину эту высоту.

— И я! — решительно стал на его сторону командир второго взвода.

— Я тоже! — присоединился к ним командир третьего взвода.

Колпаков начал колебаться. «Кто знает, — думал он. — Может, Айгашев и прав».

— Хорошо, пусть будет так, — сдался он.

Чувство ответственности за жизнь людей, за порученное дело не позволило Пуяндайкину согласиться с ними.

— Давайте спросим у младших командиров и рядовых бойцов, посмотрим, что они скажут, — предложил он.

Это уже была глупость, и Айгашев не преминул воспользоваться ею.

— А кто тебе позволит устраивать плебисциты во время боя? — накинулся он на Пуяндайкина. — Уставами Красной Армии подобная чушь не предусмотрена, а отсебятиной заниматься я никому не позволю.

Замполит понял свою ошибку. Ничего не поделаешь, пришлось прикусить язык.

Так было принято решение остаться на месте и использовать ночь для укрепления позиций. Заняв круговую оборону и выставив боевое охранение, рота приступила к выполнению приказа командира. Правда, в душе многие надеялись, что немецкий артдивизион, по всей вероятности спешащий на фронт, не станет задерживаться из-за роты партизан и ночью уйдет своим путем. В самом деле, бить по неполной роте плохо вооруженных партизан из тяжелых орудий было бы равносильно стрельбе из пушек по воробьям. Но, как скоро выяснилось, немцы не собирались уходить. Около полуночи к артиллеристам подошли танки. Через некоторое время гул моторов послышался и с противоположного берега реки. Айгашев в это время безмятежно спал. Командир третьего взвода Юркин с трудом разыскал его и с не меньшим трудом разбудил.

— Что случилось? — спросил майор.

— С того берега вернулись разведчики, — доложил Юркин.

-На чем они переправились? — перебил его майор.

— Нашли небольшую рыбацкую лодку, она берет четырех человек. Сделали четыре рейса. Они видели, как в деревню прибыли солдаты. Насчитали около ста человек. Что будем делать?

— Как что? Будем бить фашиста.

— Но они нас окружают. К утру мы окажемся в мышеловке. Пока дверцу не захлопнули, может, переправимся через реку, уйдем отсюда, как советовал замполит? — спросил комвзвода.

— Об этом не может быть и речи! — строго сказал Айгашев. — Иди и. продолжай наблюдение за противником. Лодку держи наготове. Возможно, я сам переправлюсь на тот берег, посмотрю, чем занимается враг и как его лучше бить.

Юркин хотел еще что-то сказать, но майор нетерпеливо отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

«Да, дела, — размышлял Айгашев. — Пожалуй, мы правда попали в ловушку. Как же быть? Неужели это конец?»

Дрожь пробежала по телу. Впервые смерть предстала перед ним не как нечто отдаленное, возможное, а как вполне реальная опасность. Мысль его заработала лихорадочно. Остался ли хоть какой-нибудь шанс спастись? Вряд ли. В таких случаях люди говорят: «Погибать, так с музыкой». Но Айгашев привык рассматривать все, что делалось вокруг и что предстояло делать ему самому, с точки зрения: «А что мне это даст?», «А что я получу от этого?» И теперь, почувствовав близкую гибель, он не изменил своей привычке. «Конечно, — рассуждал он, — если смерть неизбежна, очевидно, следовало бы принять ее героически. Но Что мне это даст? Посмертную славу? Почет, уважение и материальные выгоды моей семье? Предположим, но какое мне дело до всего этого? Ведь меня тогда уже не будет!»

Тут он остановился и начал вспоминать случаи из жизни, когда люди «погибали с музыкой». Один боец в. сорок первом году, когда наши войска, не выдержав натиска врага, начали отступать, обвязался гранатами и бросился под немецкий танк. Танк взорвался, наши бойцы вернулись в окопы и отбили атаку врага, а героя посмертно наградили орденом Красного Знамени. Другой, молодой лейтенант, будучи в разведке, ворвался в немецкий штаб и из автомата расстрелял более двух десятков офицеров. Ему присвоили звание Героя Советского Союза, но тоже посмертно. Третий, кажется, майор, будучи в лагере военнопленных, лопатой раскроил череп одному из охранников, который особенно жестоко обращался с пленными. Немцы его в тот же день повесили на аппельплаце... »Все они совершили подвиг, но зато их давно нет в живых. А я вот не гонялся за славой и цел до сих пор. Конечно, если заранее знать, что останусь в живых, тоже стоило совершить героический подвиг, но ведь никто не может мне ничего гарантировать. Что ни говори, жизнь героя всегда короче жизни обыкновенных людей. Взять хотя бы ту же пулю, которую мы называем дурой. В кого она легче попадает? В героя, который первым идет в атаку, или в труса, лежащего на дне окопа? Значит, если хочешь дольше жить, не мечтай о славе. Вот мое кредо. Да, мое кредо», — прошептал Айгашев.

Он встал, проверил оружие, боеприпасы. Все было на месте. Посмотрел на небо — луны не видно, а звезды мерцали так же, как и миллионы лет назад.

«Лодка берет четырех. Возьму с собой трех бойцов и уйду из отряда, — решил он. — Конечно, меня назовут трусом, скажут: бросил роту на произвол судьбы. Ну и пускай говорят! Лишь бы выжить, а там уже что-нибудь придумаю...»

Он разбудил Колпакова и отвел его в сторону.

— Послушай, друг мой! — обратился он к нему. — Из всех моих подчиненных ты самый храбрый, стойкий и способный командир. Поэтому я решил оставить тебя временно своим заместителем.

— А разве вы уходите? — удивился и насторожился командир взвода.

— Да, друг мой! Только что с того берега вернулись разведчики. Они доложили, что в деревне встретили группу Кальтенберга. Я поеду с Конрадом в отряд и к утру приведу сюда одну или даже обе роты. Тогда мы наверняка разгромим немцев. Только не отступайте ни на шаг, защищайтесь...

— А если помощь не подоспеет?

— Об этом и не думай. Немцы до утра не станут атаковать, а на заре мы будем здесь, зайдем к ним с тыла и внезапным ударом уничтожим всех до единого.

Колпаков почувствовал что-то неладное. Слова майора не внушали ему доверия. Прямо сказать об этом он не мог, но все же не удержался от вопроса:

— Замполит знает об этом?

— Жалко его будить. Весь день был на ногах, умаялся, бедняга. Ведь он не строевик, походы ему даются тяжело. Пусть спит, утром скажешь.

О своем заместителе Айгашев всегда отзывался с пренебрежением, на сей же раз вдруг проявил заботу, и это обезоружило Колпакова. Он больше не стал тревожить командира вопросами.

— Хорошо, я постараюсь оправдать ваше доверие, — сказал он со вздохом.

— Я в этом нисколько не сомневался. Выдели мне трех бойцов, и мы переправимся на тот берег. А то боюсь, как бы Кальтенберг не уехал на своем бронетранспортере.

Скоро от берега отчалила небольшая рыбацкая лодка. Некоторое время она плыла по течению, придерживаясь тени деревьев, тихо дремавших на берегу, потом круто свернула налево, пересекла полосу воды, ярко освещенную луной, после чего скрылась в кустах на противоположном берегу.

Глава тринадцатая

Проводив командира, Колпаков пошел по взводам. Бойцы рыли окопы полного профиля, а кое-где соединили их ходами сообщения. Лопат не хватало, поэтому приходилось работать по очереди. Но все же за ночь сделали много. Колпаков уже сообщил о своем новом назначении, поэтому к нему везде обращались как к командиру роты.

— А что нам делать, если Айгашев не успеет? — не раз спрашивали его.

Он всем отвечал одинаково:

— Будем бить фрицев.

— Это так, — соглашались бойцы. — Но немцев ведь куда больше? Что же делать?..

— Каждый партизан стоит десятерых фашистов! Поэтому запомните: пока не уничтожите десять фрицев, из строя не выходить. Понятно?

— Вчера я убил двух немцев. Значит, мне остается еще восемь? — спросил, улыбнувшись, молодой боец.

— Вчерашний не в счет. Всех десятерых надо уничтожить сегодня.

— А если не успею?

— Накажу, — засмеялся командир. — Пошлю в наряд вне очереди.

Бойцы тоже рассмеялись. «Если командир шутит, значит, пока все в порядке», — думали они.

Позиции соседнего взвода обходил замполит. Он узнал об Айгашеве, но не поверил ни одному его слову. «Загнал нас в ловушку, а сам удрал. Трус проклятый, подлец! И как земля таких носит?» — возмущался он. Но чтобы не расстраивать людей, молчал.

Приближалось утро. Обычно на рассвете ветер, стихает, сегодня же дул по-прежнему. Скоро половину небосвода залило алым светом. Это напоминало о предстоящем кровопролитии. Проснулся ворон, проведший ночь на верхушке дуба, и сразу громко закаркал.

— Ишь как зазывает гостей! Чует, сволочь, пиршество, — плюнул на землю пожилой партизан.

— Да, крепенько нам сегодня достанется, — вздохнул другой, молодой боец.

— Выше головы, товарищи! Фашист, он смирных и горемычных бьет, а перед смелыми сам дрожит как осенний лист. Не бойтесь его, пусть он боится вас! — старался подбодрить их Пуяндайкин.

— За себя я не боюсь, — ответил пожилой, боец. — Я уже свое прожил. Жалко вот их, — показал он на молодых товарищей. — Погибнут, и никакого следа не останется...

— Нет, останется! — возразил замполит. — Останется — и не простой, а самый яркий след. Для гитлеровцев мы, чуваши, татары, марийцы и многие другие народы проживающие в Советском Союзе, являемся людьми низ шей расы. Давайте докажем им в бою, что это не так. Пусть они запомнят, как храбро дерутся советские люди. По нас они будут судить о боеспособности всех партизан. Вот это и будет тот яркий след, который надолго сохранится в памяти поколений.

На наблюдательном пункте командира роты Пуяндайкин встретил Эсфирь. Она еще больше похудела за эти дни. По всему было видно, что девушка провела ночь без сна: лицо ее совсем побледнело, вокруг огромных черных глаз образовались синие круги. Замполит подумал о предстоящем неравном бое, и ему до боли стало жаль ее.

— Товарищ замполит! — обратилась Эсфирь к нему. — Всех раненых мы перенесли в здание рудника.

— Какого рудника?

— До войны тут обнаружили какую-то руду, начали ее разрабатывать и построили дом. Он находится в лесу, за горой. Когда началась война, рабочие покинули рудник, а в доме поселился бедный рыбак. Он помог нам разместить раненых, а ночью попрощался и ушел из дома. Если вы тоже будете уходить, не забудьте взять нас...

— Много у вас раненых?

— Было девять человек. Трое умерли ночью, двое вы писались сегодня утром и ушли в окопы. Остальные вставать не могут, но в случае необходимости собираются стрелять прямо из окон. Я им достала винтовки и патроны.

— Молодец, Эсфирь! — похвалил ее замполит. — Мы вас не бросим. Раненые могут быть и сегодня. Идите, приготовьтесь...

Девушка, очевидно, хотела еще что-то сказать, но, должно быть, не решилась — постояла молча, махнула рукой, улыбнулась и убежала. Пуяндайкин подошел к Колпакову, сосредоточенно смотревшему в бинокль.

— Начинается, — пробормотал командир, опуская бинокль. — Теперь держись!

— А что? — спросил замполит.

— Слышишь, как ревут моторы! У врага появились танки. Они сейчас двинутся, а у нас всего одно противотанковое ружье. Эх, хоть бы заминировать самые опасные места, — проговорил с досадой Колпаков.

.. После непродолжительной артподготовки немцы действительно пошли в атаку. Впереди шли три танка с автоматчиками на броне. За ними бежали солдаты. По приблизительным подсчетам, их было около пятидесяти человек. Дойдя до середины болота, танк неожиданно остановился, выйти на оба фланга партизан, а третий танк пошел прямо разбрызгивая грязную воду. Партизаны не отрывали от него глаз. «Неужели пройдет? Наверно, пройдет и начнет давить нас, как сейчас — болотную траву».

Но опасения партизан оказались преждевременными. Дойдя до болота, два танка пошли в обход, намереваясь повернул вправо, влево, дал задний ход, но так и не сдвинулся с места, проваливался все глубже и глубже. Скоро заглох мотор, и экипаж покинул машину. Через некоторое время из черной жижи торчала только башня с длинным стволом. Другие два танка, стреляя из пушек, быстро приближались к партизанским окопам. Вот один из них уже миновал болото и направился к крайнему кусту, откуда, вели огонь из ручного пулемета. Партизаны усилили огонь и перебили почти всех автоматчиков, ехавших на броне. Но танк не остановился, шел вперед. Когда до куста оставалось всего шагов десять, на открытое место выскочил боец и метнул под гусеницы танка связку гранат. Фашисты тут же скосили храбреца из пулемета, но после оглушительного взрыва танк беспомощно завертелся на месте. Между третьим танком и расчетом противотанкового ружья произошла короткая дуэль. Удача сопутствовала партизанам: пэтээровцы подожгли танк. Сначала показался дым, затем языки пламени, и тут же раздался взрыв, от которого вздрогнула земля. Башня танка вместе с пушкой взлетела в воздух, потом грохнулась на землю, а из зияющей дыры на спине стального чудовища повалил густой черный дым.

Должно быть, это ошеломило немцев. Пехотные подразделения, следовавшие за танками, залегли на открытом месте, что дало партизанам возможность вести по ним губительный огонь. Заметался взвод, двигавшийся позади первого танка, застрявшего в болоте. Солдаты пытались укрыться в высокой траве, но пули партизан находили их и там. Скоро от взвода осталось меньше половины. Понеся большие потери, фашисты отошли на исходные рубежи. Пока партизаны вели бой с танками, мотопехота, прибывшая ночью в деревню на противоположном берегу, используя лодки местных жителей и подготовленные за ночь два плота, пыталась форсировать реку, чтобы обрушить на партизан сильный удар с тыла. Сопротивление бойцов сорвало и этот план. Метким огнем из винтовок и автоматов партизаны перебили почти всех фашистов, плывших на плотах и лодках, а тех, кто высадился на песчаный берег, забросали ручными гранатами.

Таким образом, первая атака карателей была отбита. По правде говоря, таких блестящих результатов не ожидали даже наиболее оптимистически настроенные партизаны. Теперь у всех появилась уверенность, что, если удастся удержаться до наступления ночи, в темноте не трудно будет вырваться из вражеского кольца, независимо от того, приведет Айгашев обещанную помощь или нет. Вместе с уверенностью появляется и сила. Хотя недостатка в боеприпасах пока не ощущалось, бойцы по собственной инициативе пошли собирать брошенные противником патроны и ручные гранаты. Правда, сначала им мешал экипаж подбитого танка, который отказался сдаться в плен и продолжал вести из кабины пулеметный огонь. Но смельчаки из первого взвода и тут нашли выход. Двое из них незаметно подползли к танку, быстро вскочили на него и все смотровые щели закрыли плащ-палатками. Тут же несколько других поднесли кучу хвороста, обложили им танк со всех сторон и подожгли. Конец наступил быстро. Загорелся в баках бензин, взорвались боеприпасы...

Затишье, наступившее после неудачной атаки карателей, продолжалось долго. Артиллерия вовсе прекратила огонь. Пехотинцы начали копать траншеи, словно собирались перейти в длительную оборону: должно быть, не исключали возможности перехода партизан в наступление с целью вырваться из окружения. Очевидно, партизанам так и следовало бы делать, но они все же не осмелились нарушить приказ Айгашева держаться во что бы то ни стало до прихода помощи, хотя многие уже серьезно сомневались в том, что она прибудет.

К полудню к карателям подошло новое подкрепление — две самоходки и три грузовика с солдатами. С наблюдательного пункта хорошо было видно, как они заняли исходные позиции для атаки.

— Теперь осталось ждать недолго, — сказал Колпаков. И он оказался прав. Ровно в час дня с юга послышался гул моторов, и тут же из-за горных вершин в небо над долиной поднялись самолеты.

— Неужели это на нас? — не поверил Пуяндайкин.

— Вполне возможно, — сказал Колпаков. — Мы им доказали, что нас голыми руками не возьмешь. Вот и реши ли применить против нас все виды боевой техники.

— Воздух!

— Воздух! — прокатился над позициями партизан сигнал воздушной тревоги.

Всего насчитали девять «юнкерсов-88». Они приближались быстро. Партизаны не предполагали, что каратели применят авиацию, поэтому к защите от воздушного нападения не готовились. Сверху их позиции были видны как на ладони. У них не было ни зенитной артиллерии, ни даже пулеметов. Должно быть, это знали и немцы. Поэтому самолеты смело пошли на снижение, и скоро мощный бомбовый удар обрушился на всю линию обороны партизан.

Пока в небе бесчинствовали воздушные пираты, их собратья на земле приготовились к атаке. Но атаковать было, по существу, некого. Бомбы перепахали все огневые точки партизан. При этом два первых взвода как боевые подразделения практически уже не существовали. Только отдельные бойцы, отстреливаясь от наседавшего противника, ушли в глубь леса.

Третий взвод в начале боя оказался в более выгодном положении. Перед воздушной атакой Юркин отвел своих бойцов подальше в лес. В результате бомбовый удар пришелся по пустому месту. Но пока партизаны спасались в лесу, реку форсировали вражеские подразделения. Попытка сбросить их обратно в воду не увенчалась успехом, и партизаны, понеся большие потери, вынуждены были отходить от берега. Тут на них с тыла напали каратели, которые легко прошли через разрушенные позиции первых двух взводов и спешили на помощь пехоте, переправившейся через реку. Очутившись между двух огней, бойцы почти все полегли в неравном бою. Двум командирам отделений удалось донести на руках тяжело раненного Юркина до здания рудника. Эсфирь бросилась к ним.

— Не надо, — махнул рукой Юркин. — Помогите легко раненным. Мой конец уже близок.

К дому со всех сторон бежали партизаны. Большинство из них истекали кровью, но оружия не бросали, отстреливались на ходу. Среди них были Пуяндайкин и Колпаков. Партизаны, находившиеся в здании рудника, подбежали к окнам и открыли по врагу сильный прицельный огонь. Фашисты вынуждены были отступить в лес. Колпаков со своими товарищами добежал до здания рудника, но замполит, был ранен. Эсфирь выглянула в окно: Пуяндайкин лежал на животе и, подобно пловцу, гребущему одной рукой, медленно полз к дому. Девушка схватила сумку с красным крестом и побежала к нему.

— Что с вами, товарищ замполит? — спросила Эсфирь, вытаскивая из сумки перевязочные материалы.

— Перебили ногу и левую руку. Помоги доползти до двери, — попросил Пуяндайкин.

— Надо остановить кровь.

— Потом. Помоги скорее. Не хочу попасть к немцам живым. Вот и они, — бессильно опустив голову на землю, тихо проговорил замполит. Эсфирь оглянулась. В двух шагах от нее стоял немецкий лейтенант. Очевидно, он только что вышел из леса и не знал, где скрылись партизаны, а те почему-то не стреляли.

— Оставь эту падаль червям, — сказал он, показав стволом автомата на Пуяндайкина. — Пойдем со мной! Перед смертью сама получишь удовольствие, и солдаты мои натешатся...

Тут произошло необъяснимое: Эсфирь, которая до сих пор ни разу не стреляла в людей, мгновенно выхватила свой пистолет и в упор выстрелила в фашиста. Затем потащила Пуяндайкина к двери.

— Спасибо, — прошептал замполит и потерял сознание.

— Ничего, товарищ политрук, вы еще будете сражаться... Дайте только остановлю кровь...

Но голос ее потонул в громе выстрелов. Немцы пошли в атаку.

— Бей гадов! — крикнул Колпаков. — Живыми не сдадимся!

И партизаны били. Били из винтовок и автоматов, а когда фашисты подошли к дому почти вплотную, метнули в них ручные гранаты. И тут случилось чудо: семнадцать партизан, среди которых больше половины получили серьезные ранения, отбили атаку двух взводов регулярных войск. Потеряв десятка два солдат, они откатились назад и залегли в лесу, после чего опять наступило затишье.

Пользуясь передышкой, Колпаков быстро написал на листке бумаги письмо, вырвал из общей тетради список личного состава роты, все это свернул в трубочку, засунул в пустую алюминиевую флягу, закрыл пробкой и выбросил из окна в крапиву.

— Что там? — спросил Юркин.

— Письмо. Может, кто найдет и прочтет. Тогда все узнают, почему и как погибла третья рота Интернационального отряда советских партизан...

Снаружи донесся шум моторов. Все выглянули в окно. На дороге, ведущей к зданию рудника, показались две самоходки. Выйдя на поляну, они остановились метрах в семидесяти от дома. Партизаны поняли, что начинается последний акт кровавой трагедии.

Эсфирь закончила перевязку и влила замполиту в рот глоток спирта.

Тот открыл глаза, приподнял голову, осмотрелся. — Помогите мне сесть, — попросил он. Тем временем немцы начали передавать по мегафону Обращение:

— Слушай, рус! — выкрикнул грубый голос. — Сопротивление бесполезно. Сложите оружие! Выходите из укрытия. Обещаем сохранить жизнь тем, кто сдастся добровольно. В противном случае вас ожидает смерть! Пять минут на размышление. Сдавайся, рус!

— Все слышали? — спросил Колпаков. — Решайте сами. Кто им верит, может уйти беспрепятственно.

— Знаем мы их. Испытали на собственной шкуре. Я остаюсь здесь! — решительно заявил Юркин.

— И я!

— Я тоже!

— Погибнем вместе... Прощайте, товарищи! — крикнул Колпаков.

Партизаны начали обниматься, прощаться друг с другом.

Замполит откашлялся и запел:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!..

Тут же разноголосый хор подхватил:

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем, тот станет всем!...

Пели обреченные на смерть. Голоса крепли, становились все звонче и сильней. Гимн коммунистов всего мира понесся над лесом. Большинство немцев не понимали по-русски, но все они хорошо знали, что поют партизаны. И вот люди, готовившиеся торжествовать победу, вдруг сникли, опустили головы, стыдливо спрятали глаза. Они почувствовали, что на свете есть сила, которую не сломить ни автоматными очередями, ни артиллерийским огнем. Они почувствовали, что разгром этой горстки храбрецов предвещает не радость победы, а страх перед будущим поражением.

Офицер, командовавший карателями, заметил, как внезапно изменились лица солдат. Он резко взмахнул рукой. Тут же грянули выстрелы самоходных орудий. Первые снаряды разрушили часть каменной стены здания рудника, но торжественный гимн продолжал звучать с прежней силой:

Это есть наш последний
И решительный бой...

Последовали еще два выстрела, и обвалилась половина здания. На несколько секунд пение прекратилось, но скоро зазвучало снова. Правда, теперь пели только два голоса — слабый голос умирающего Пуяндайкина и нежный, все еще сильный голос Эсфири.

С Интернационалом
Воспрянет род людской...

Офицер опять с яростью взмахнул рукой. Самоходки сделали еще по одному выстрелу, и там, где стояло здание рудника, остались только развалины. Фашисты постояли еще несколько минут, ожидая, не возобновится ли пение, но петь уже было некому...

Глава четырнадцатая

На Люблинщине ожесточенные бои между партизанами и немецкими карателями продолжались почти целую неделю. Карателям, которых к этому времени насчитывалось более тридцати тысяч, дважды удалось замкнуть кольцо окружения вокруг основных сил партизан — первый раз в Билгорайских лесах, а второй раз в Сольской пуще, но советские партизаны каждый раз прорывались из огненного кольца. 22 июня мощным штурмом они разгромили немецкие части на юге Сольской пущи, переправились через реку Танев и ушли в Жешувское воеводство, а оттуда в Карпаты к словацким партизанам.

Все это чрезвычайно осложнило работу Яничека — собрать партизанских наблюдателей, разбросанных вдоль четырех железнодорожных веток. Несколько раз пришлось вступать в стычки с немецкими патрулями, уходить в лес и скрываться там дня по два, но и тогда, когда все собрались в одном месте, пришлось потратить целую неделю, чтобы переправиться через реки Сан и Вислу. Только потом они двинулись туда; где, по мнению Зденека, должен был находиться отряд Турханова. Днем партизаны располагались на отдых в каком-нибудь лесу недалеко от населенного пункта. Яничек ходил по деревням, закупал там продукты, договаривался с кем-нибудь из крестьян — просил быть проводником группы на следующую ночь. К обеду они возвращались в лес, Яничек раздавал продукты и сам отдыхал до вечера. С наступлением ночи проводник уводил их по горным лесным тропам до следующего напеченного для отдыха пункта. Так они шли трое суток, на четвертый день утром партизаны услышали артиллерийскую канонаду. «Что это? — удивился Зденек. — На учебную стрельбу не похоже, а бой с применением артиллерии в таком глубоком тылу — явление весьма редкое. Уж не напали ли каратели на партизан? Ведь стреляют как раз там, где сейчас может находиться наш отряд?..»

Этими мыслями он поделился со своими товарищами. Партизаны решили не останавливаться, а поспешили спуститься с гор. Казалось, до долины, где гремела артиллерия, рукой подать, но они пробирались через лесные чащи почти полдня. За это время шум боя затих на несколько часов, потом возобновился с прежней силой. Теперь уже фашисты применили авиацию. Бомбардировщики дважды пролетели над группой Зденека — когда шли на бомбежку и когда возвращались на свою базу. Партизаны весь день шли без отдыха, но на опушку леса в отрогах Свентокшиских гор, откуда хорошо просматривалась вся панорама боя, вышли только к четырем часам вечера, когда немецкие самоходные пушки уже разрушили здание рудника, подавив последний очаг сопротивления партизан. Каратели подносили на носилках раненых и убитых к автоколонне, стоявшей на шоссе. Раненых грузили в санитарные автобусы, а убитых — на грузовики. Партизаны принялись считать потери немцев: убитых было сто сорок восемь, раненых — девяносто три. Закончив погрузку, фашисты тронулись в путь.

Когда колонна немцев скрылась в дальнем лесу, Яничек осторожно повел свою группу к месту боя. Они благополучно добрались до лесистой высотки на изгибе реки. В окопах и возле них лежали убитые партизаны: здесь поработала немецкая авиация. Многие трупы были полузасыпаны землей, кое-где из-под земли торчали только головы или руки. Партизаны внимательно всматривались в лица погибших.

— Это — Ярунгин, старшина третьей роты...

— А это — связной командира третьей роты Айгашева...

Погибших собрали в одно место. Всего их оказалось сорок четыре человека. Затем партизаны через лес вышли к берегу реки, где был разгромлен взвод Юркина. Здесь подобрали еще двадцать восемь трупов. Некоторые, очевидно, сначала были только ранены, и каратели их пристрелили: на одном пятачке лежало восемь трупов, и у всех головы были размозжены выстрелом в упор. Наконец следы боя привели партизан к разрушенному зданию, рудника. Яничек догадался, что последний акт трагедии разыгрался именно здесь. По всей поляне вокруг разрушенного дома валялись стреляные гильзы. Партизаны принялись разгребать обломки и вытащили труп. Зденек сразу узнал Колпакова. Потом один за другим откопали еще восемнадцать трупов, в том числе и тело Пуяндайкина.

— Похороним их на вершине этой высотки, — сказал Зденек.

Партизаны тут же принялись за дело. Смастерили носилки и, разбившись попарно, начали перетаскивать тела погибших товарищей на вершину безымянной высоты. Вдруг один заметил в высокой траве немецкую флягу. Она была целой, и партизан решил ее взять. Он отвинтил пробку и увидел внутри листок бумаги.

— Смотрите, что я нашел! — воскликнул он.

Его окружили товарищи. Листок извлекли из фляги и начали читать. Это было письмо Колпакова.

«Дорогие товарищи! Кто найдет это наше письмо, просим переслать в Советский Союз или передать его советским воинам.

Все погибшие здесь — бойцы и командиры третьей роты Интернационального отряда советских партизан. Нас предал командир роты майор Айгашев. Вчера вечером без особой необходимости он завязал бой с немецкими карателями, чьи силы в несколько раз превосходили наши силы, а ночью, когда понял всю безнадежность положения, покинул роту, приказав нам держаться до подхода подкрепления, за которым он якобы отправляется. Никакого подкрепления мы, конечно, не дождались и сегодня с утра ведем кровопролитные бои с немцами. Теперь нас в живых осталось всего двадцать человек. Многие ранены. Немцы нас окружили. У них самоходные пушки. Вот-вот начнут штурмовать. Будем биться до последнего. Вместе с этим письмом кладу во флягу список роты. Все они либо уже погибли, либо скоро погибнут смертью храбрых. Сообщите об этом нашим родным и близким. Прощайте, товарищи! Да здравствует Советский Союз! Да здравствует Коммунистическая партия! Да здравствует наша социалистическая Родина!

— Временно исполняющий обязанности командира роты старшина Колпаков».

В списке было и имя Эсфири. «Значит, она тоже погибла... — опустил голову Зденек. — Что ж... надо найти ее...»

Партизаны продолжали разгребать обломки и скоро вытащили тело Эсфири.

Лицо ее было мертвенно-бледным, глаза закрыты, но она еще дышала. Партизаны осторожно перенесли ее на траву. Каменная глыба, упавшая ей на ноги, раздробила правую берцовую кость, осколок пробил спину и застрял, по всей вероятности, в легких. Рану перевязали, но что делать с ногой, никто не знал.

— Надо как можно скорее доставить ее в отряд! — сказал Яничек. — Может, Алина спасет ее...

— А далеко до отряда?

— Километров десять-пятнадцать. Если сейчас же отправимся, к утру будем там.

— А как быть с похоронами?

— Пятнадцать человек останется здесь. Я пойду с остальными и понесу Эсфирь.

С ним согласились. Проводник остался помочь партизанам хоронить товарищей. Яничек с друзьями отправились в путь.

Глава пятнадцатая

Весть о трагической гибели третьей роты потрясла партизан. За сутки отряд лишился трети всего личного состава. Бойцы погибли смертью храбрых, но все понимали, что гибель эта не была неизбежной. Она явилась следствием преступной деятельности Айгашева.

— Я сам виноват, — с горечью признался Турханов. — Давно надо было отстранить его, а я все ждал, сомневался, хотел испытать его в бою. Вот к чему привела моя нерешительность!

— Виноваты мы с начальником штаба, — покачал головой Комиссаров. — Если бы Айгашева арестовали сразу, как только он попытался узурпировать власть в отряде, ничего подобного не произошло бы.

— Да, мы проявили беспечность, — согласился с ним Савандеев. — Что же теперь делать? Может быть, провести в отряде траурный митинг и осудить Айгашева?

— Подождем Соколова. Может, он приведет его? — предположил полковник.

— Где его найдешь? Небось ушел за сто километров, — махнул рукой замполит. — Однако давайте подождем...

Ожидания Турханова оправдались. В тот же день Соколов доставил в отряд связанного Айгашева. Лицо его, грязное, заросшее бородой, напоминало физиономию бандита, как ее рисуют карикатуристы. Он старался изобразить из себя несправедливо оскорбленного, обиженного, но ни у кого не вызвал сочувствия. Это разозлило Айгашева. Не зная о возвращении Турханова в отряд, он попытался командовать.

— Ты еще ответишь мне, — прошипел он, глядя на Соколова. — Говорят тебе — развяжи руки! Какое ты имеешь право связывать своего начальника? Скажите, командир я ваш или нет? — спросил он, обращаясь к партизанам.

— Нет! Ты не командир, а трус! — громко крикнул кто-то.

Партизаны одобрительно загудели. Ничего подобного, конечно, Айгашев не ожидал.

— Разве вам не зачитали мой приказ? Полковник Турханов перед смертью назначил меня своим преемником. Вы должны исполнить его последнюю волю! — продолжал он играть сбою роль.

В это время из землячки вышли руководители отряда. Увидев Турханова, живого и невредимого, Айгашев опешил. Теперь он понял, что надеяться ему не на что, но сдаваться все еще не хотел.

— Товарищ полковник! — обратился он к командиру отряда. — Прикажите развязать мне руки. Я ведь офицер, а насилие и издевательства, чинимые надо мной, могут подорвать авторитет не только мой, но и других офицеров. Да, и других офицеров.

Турханов не удостоил его ответом, повернулся к Соколову: Где вы нашли его?

— В селении Сходня. Выдали местные крестьяне. Они его приняли за атамана бандитской шайки — он со свои ми тремя бойцами, угрожая оружием, отнимал у них деньги. Увидев нас, его телохранители убежали в лес, а самого мы схватили, связали и привели сюда, — доложил Соколов.

— Правильно сделали, — одобрил полковник. — Сдайте его дежурному, а сами идите в столовую. После ужина мы все вместе приступим к делу...

Допрос Айгашева продолжался всю ночь. Командование отряда тщательно расследовало все его преступления. На следующее утро созвали партийное собрание. Коммунисты единогласно исключили Айгашева из партии и постановили предать его суду.

По рекомендации партийного собрания полковник Турханов утвердил партизанский военный трибунал в следующем составе: председатель — Комиссаров, члены — Громов и Байдиреков.

Глава шестнадцатая

Весь день Яничек не отходил от постели Эсфири. Во время операции ему пришлось исполнять обязанности хирургической сестры. К счастью, операция оказалась несложной, рана была не тяжелая. Алина Вольская извлекла осколок величиною в столовую ложку, застрявший в мягкой ткани спины. Правда, девушка потеряла много крови. Нужны были доноры. По просьбе врача в санчасть прибежали партизаны. Их оказалось больше тридцати человек, но первая группа крови была всего у троих, в том числе и у Зденека.

Бедная Эсфирь! Как она обрадовалась, когда, придя в сознание, увидела вокруг знакомые лица! С какой нежностью глядела она на Зденека, спасшего ее... Но радость ее омрачилась, когда Яничек рассказал ей об исходе последнего боя. Погибли ее товарищи, которых она успела горячо полюбить. Погибли Пуяндайкин и Колпаков, всегда проявлявшие к ней самые добрые чувства. Известно, что плохой человек быстро забывает о доброте, но всегда помнит обиду, а хороший, наоборот, не помнит обиды, а доброту запомнит на всю жизнь. Эсфирь была из тех, кто умеет ценить доброту. Поэтому она не смогла скрыть слез, когда поняла, что больше не увидит своих товарищей.

Оплакивая других, Эсфирь забыла о себе. А ее положение, хотя и не было безвыходным, все же внушало весьма серьезные опасения. Еще когда девушка находилась в бессознательном состоянии, Алина высказалась за ампутацию ноги. Яничек не согласился.

— Мы еще не все сделали, — возразил он. — Я уверен, можно избежать ампутации! Вы представляете, что значит для девушки на всю жизнь остаться калекой?

— Конечно. Но войдите и в мое положение! У меня же нет ни гипса, ни рентгена... А ей угрожает не только омертвение ткани, но и общее заражение крови.

— У вас будет все, что нужно. Подождите до завтра... После операции Яничек пошел к Турханову и рассказал об Эсфири.

— Да, ее надо спасти, — сказал полковник. — Что для этого необходимо?

— Прежде всего, деньги. На них можно приобрести Медикаменты даже у самих немцев.

Посоветовавшись с замполитом и начальником штаба, Турханов выдал Зденеку значительную сумму денег и немного золота, после чего тот отправился в путь...

В штабе отряда имелись сведения о некоторых участниках подпольных антифашистских организаций. Зденек тщательно просмотрел их. Были тут коммунисты, социалисты и сочувствующие им. Со многими из них партизанские разведчики успели познакомиться лично, а об остальных знали со слов других подпольщиков. Но, к сожалению, среди них не нашлось ни одного врача или аптекаря. «Ну что же, если нет, то мы их разыщем сами», — решил Яничек и на попутной машине отправился в город Кельце. Шофер высадил его на площади Жеромского. Город этот Зденек знал хорошо, так как, работая шофером в немецкой армии, не раз посещал его, однако среди жителей у него не было ни одного знакомого. Это, разумеется, затрудняло задачу Яничека. Побывал он в двух аптеках, но, кроме аспирина, ничего не купил. Проходя по улице Мельчарского, Зденек случайно обратил внимание на медную дощечку, прикрепленную к входной двери двухэтажного особняка, на которой была выгравирована следующая надпись по-польски и по-немецки: «Доктор Зенон Ягельский. Врач-стоматолог. Лечение и протезирование зубов. Прием больных с 10 ч. у. до 5 ч. в. ежедневно».

«Вот кто мне нужен», — решил Зденек и нажал кнопку звонка.

Дверь открыла высокая молодая женщина в ослепительно белом халате, очевидно медсестра.

— День добрый, пани! — поздоровался Яничек. — Можно ли попасть на прием к пану доктору?

— Проходите в приемную! — пригласила женщина. В просторной приемной, заставленной мягкой мебелью, больных не оказалось.

— Очевидно, пан Ягельский в городе недавно? — спросил Зденек.

— Почему вы так думаете? — удивилась женщина.

— Потому что нет больных. Должно быть, дорога сюда еще не всем известна.

— Работаем мы здесь давно, и больные хорошо нас знают, но для протезирования зубов сейчас ни у кого нет нужных материалов. Вот и сидим без дела. Как прикажете вас записать?

— Пишите: Эдмунд Янковский, коммерсант. Я хотел бы переговорить с паном Ягельским по весьма важному делу. Может быть, и не стоит включать меня в список ваших пациентов...

— Если не требуется лечения, не записываем. Учет пациентов ведется только для уплаты налогов.

— Тогда доложите без записи...

Доктор Ягельский, респектабельный мужчина лет сорока, принял Яничека приветливо, но в то же время и настороженно. Отрекомендовавшись краковским коммерсантом, Зденек стал рассказывать историю, из которой следовало, что ему, прибывшему в этот город всего на пару дней, в силу непредвиденных обстоятельств, придется задержаться на месяц, а может быть, даже больше.

— Случилось несчастье — жена попала в автомобильную катастрофу. Последствия весьма печальные. Сама-то она жива, но пришлось здорово потратиться, чтобы освободить ее от ответственности, а тут еще приходится покупать новую машину, да и квартиру снять. Наличных денег в злотых и марках у меня недостаточно, поэтому вынужден реализовать некоторые ценности и деньги в иностранной валюте. Зная нужду стоматологов, хочу предложить вам золото. Не купите ли вы у меня несколько червонцев? — спросил «коммерсант».

Глаза доктора вспыхнули, но больше он ничем не выдал свою заинтересованность в сделке.

— По сходной цене я купил бы у вас пяток червонцев, — сказал он спокойно.

Зденек выложил на стол пять монет и назвал цену, существовавшую на черном рынке Сталевой-Воли. Пан Ягельский не стал возражать, но расплатиться у него не хватило денег, и он решил послать медсестру к матери.

— Подождите, — остановил его Яничек. — Вместо денег вы можете расплатиться со мной медикаментами. Вот, посмотрите, найдутся ли у вас эти лекарства?

Зденек протянул ему список лекарств, составленный Алиной Вольской.

— Кроме пенициллина, все найдется. Уступлю за два червонца, — предложил доктор. — Простите за любопытство, зачем вам столько гипса?

— При автокатастрофе пострадала жена. Надо наложить гипс на ноги, и, возможно, не один, а два-три раза. Но это еще полбеды. Не знаю, как быть с рентгеном. В той местности, где я ее оставил, нет такой установки.

— А где вы ее оставили?

— В селе Талас.

— Это рядом с Сухеднювом? — вспомнил Ягельский. — Я вам помогу. Там в немецком госпитале работает один знакомый. За приличную плату он сделает вам сколько угодно снимков. Мои пациенты из Сухеднюва часто пользуются его услугами. Я вам дам рекомендательное письмо.

— Буду вам очень обязан...

Доктор написал письмо. Яничек положил его в бумажник, держа его так, чтобы собеседник заметил доллары и фунты стерлингов. Этим он окончательно расположил к себе пана Ягельского.

— Очень рад нашему знакомству, — сказал доктор, провожая гостя. — Если вам действительно понадобится квартира, я мог бы вам предложить кое-что.

— Квартира и приличная автомашина, — подсказал Зденек. — Как только закончу дела, связанные с лечением жены, с удовольствием заеду к вам за советом.

В тот же день к вечеру он благополучно добрался до партизанской базы.

Появление новых медикаментов и перевязочных материалов обрадовало больше всего Алину Вольскую. Она вся извелась, глядя, как мучается, страдает Эсфирь. Теперь Алина воспрянула духом.

— Мы обязательно спасем ей ногу! — с радостью воскликнула она, приступая к изготовлению гипсовой повязки. — Пусть только неподвижно полежит несколько недель и потом будет бегать, как раньше.

— Неужели я опять буду ходить? — спросила Эсфирь дрожа от волнения.

— Не только ходить, но и бегать, говорю же тебе! Если захочешь, то и танцевать и плясать. Конечно, не мешало бы просветить ногу, посмотреть, как вправлена кость, но ничего не поделаешь, придется обойтись без рентгена.

Яничек рассказал о рекомендательном письме пана Ягельского, но Эсфирь отказалась посещать немецкий госпиталь.

— Лучше уж останусь на весь век хромой, чем попрошу помощи у фашистских извергов, — сказала она.

Яничек подумал, что Эсфирь просто боится попасть немцам на глаза. Конечно, на это у нее имелись все основания: на оккупированных территориях нацисты охотились буквально за каждым евреем, а пойманных подвергали всевозможным унижениям, нечеловеческим пыткам, а потом уничтожали всех до единого. Но Зденек был уверен, что приятель пана Ягельского из немецкого госпиталя не подведет, поэтому попытался уговорить ее.

Девушка возмутилась.

— Я не хочу унижаться перед палачами! Я никогда не пойду на это! — решительно заявила она.

— Правильно! — одобрила Алина. — Обойдемся без помощи фашистов.

Зденек понял, что не боязнь, а ненависть удерживает Эсфирь от контакта с немцами. «Какой, однако, у нее характер! — подумал он, глядя на нее с восхищением. — Если полюбит, то самозабвенно, а если возненавидит, то уж на всю жизнь и ни на какие сделки с совестью не пойдет!»

— Хорошо! — согласился он. — Забудем пока о рентгене и приступим к делу...

Глава семнадцатая

Партизаны собрались на лесной поляне. Саперы соорудили стол, вместо стульев поставили колоды, подтащили стволы поваленных деревьев. За стол сели Комиссаров, Громов и Байдиреков.

— Судебное заседание трибунала народных мстителей объявляю открытым. Начальник караула, приведите арестованного, — распорядился председательствующий.

Два партизана, вооруженные автоматами, привели Айгашева. За ночь он заметно осунулся. При виде состава суда лицо его побледнело.

— Айгашев, партизаны обвиняют вас в нарушении присяги — в трусости и дезертирстве с поля боя. Вы признаете себя виновным? — спросил Комиссаров.

— Нет, не признаю, — пряча глаза, тихо ответил Айгашев. — Я не дезертировал, я пошел искать вас, чтобы просить выручить мою роту из беды.

— Тогда почему же вы не спешили в отряд, а застряли в деревне и занялись грабежом?

— Среди трех бойцов, которых я взял с собою, оказались бывшие уголовники. Грабили они, а не я, — ответил Айгашев.

— Хорошо, мы спросим у них. Все они сегодня утром явились в отряд. Дежурный, пригласите свидетелей! Бойцов ввели. Айгашев смутился, опустил голову.

— Подсудимый, повторите-ка свое показание об этих бойцах, — предложил председательствующий. — Назовите, кто из них оказался уголовником?

— Я не говорю прямо, что они уголовники, я только про себя подумал, что, может быть, среди них были уголовники, — попытался отвертеться Айгашев.

Партизан это возмутило.

— Негодяй!

— Сволочь!

— Чего с ним возиться? Вздернуть на суку, и дело с концом!.

Айгашев со страхом смотрел на партизан, но не встретил ни одного сочувственного взгляда. Теперь он понял, что начал неправильно. «Надо было не сразу все отрицать, а признаться в чем-то незначительном, а более важное отрицать. Не то я всех восстановлю против себя. Наши люди привыкли к покорности, поэтому терпеть не могут тех, кто не хочет раскаиваться. Подпущу-ка я слезу», — решил он.

Как и предполагали, среди бойцов, взятых Айгашевым с собой, не оказалось ни одного уголовника, никто из них не подбивал его к совершению преступлений, наоборот, торопили в отряд, но тот и слышать не хотел никаких советов.

— Да, товарищи: я оговорил их. Ребята они хорошие, как все вы. Простите меня, пожалуйста! Я смалодушничал. Уверяю вас, это первый и последний раз! Хотя я майор, но готов воевать даже простым командиром взвода. Даю слово, что оправдаю ваше доверие! Да ваше доверие! — патетически воскликнул Айгашев.

Но слова его не произвели того впечатления, на которое он рассчитывал. Вместо того чтобы смягчить людей, они еще больше разгневали их.

— Ишь какой умный нашелся: мало ему одной роты, хочет еще взвод загубить. А по зубам не хочешь? — крикнул кто-то.

— Тихо, товарищи! — поднял руку Комиссаров. — Сначала выслушаем его, а потом может выступить каждый. Айгашев, отвечайте: два с половиною месяца назад командование вам доверило роту, в которой насчитывалось сто двадцать человек. Скажите, где эта рота?

— Не знаю, — пробормотал подсудимый.

— Вы не знаете? Тогда послушайте! — И председательствующий громко зачитал письмо Колпакова, обнаруженное во фляге. — Слышали?

— Это ложь! — закричал Айгашев. — Вы его сочинили сами, чтобы восстановить людей против меня! Колпаков не мог написать это, а если и написал, не смог передать его вам!

— Боец Васильев, расскажите, где вы нашли это письмо! — предложил Комиссаров одному из партизан, прибывших в отряд вместе с Яничеком.

Тот подробно рассказал обо всем, что они обнаружили вокруг лесистой высотки на излучине реки.

Письмо Колпакова и рассказ этого бойца произвели на партизан огромное впечатление. Они готовы были разорвать негодяя.

— Товарищ замполит! — обратился к председательствующему один из пожилых партизан. — Не тратьте на него дорогого времени. Он не заслуживает суда. Таких мерзавцев надо давить как мух!

— Дайте его нам! — крикнул кто-то из молодых. — Уж мы с ним расправимся!

— Потерпите еще немного, — успокоил их Комиссаров. — Свое он получит сполна! А пока выслушаем показания лейтенанта Соколова.

К столу подошел стройный, подтянутый Соколов.

— Товарищи! — начал он своим звонким голосом. — Не хочу скрывать от вас: этот тип мне никогда не нравился. Я сомневаюсь, что он звание майора получил законным путем. Но не об этом будет мой рассказ. О преступлениях Айгашева я узнал вчера. И с тех пор один вопрос ни на минуту не дает мне покоя: как могла вырасти эта поганка на нашей советской земле? Думал-думал и вот к какому выводу пришел.

Все притихли. Очевидно, подобный вопрос возник не у одного Соколова.

— Говори, лейтенант, — подбодрил его Турханов.

— Вчера он мне всю дорогу рассказывал о своей прежней жизни. Многое он выдумывал, много заслуг приписал себе, не имея на то никаких оснований, но одно мне стало ясно. Не знаю, кто именно — то ли родители, то ли кто другой — с раннего детства вбил ему в голову, что он лучше других, а следовательно, и жить должен легче и лучше. Этот урок он усвоил прекрасно и всю жизнь руководствовался им. Причем он никогда не спрашивал себя, чем же он отличается от других, за какие заслуги люди должны не только уважать его, но и работать за него. Постепенно он привык считать себя единицей, а всех остальных — нулями. С таким самомнением он пришел и в армию. По его понятиям, другие должны переносить все тяготы, связанные с военной службой, а он будет только получать звания и награды. Он убежден, что и погибнуть должны другие. Поэтому, когда надо было стоять насмерть, он бросил оружие и сдался в плен. Будучи в лагере, Айгашев видел, как другие пленные продолжают борьбу против фашизма, но он не вмешивался в эту борьбу, не помогал антифашистам. Из плена его освободили партизаны. Ему, как офицеру, доверили роту. Но он по-прежнему смотрел на людей только как на средство для достижения своих корыстных целей — и загубил роту. Он и сейчас уверен, что выйдет сухим из воды!

— Не выйдет!

— Теперь-то он за все ответит!

— Никакой пощады негодяю! — раздались возгласы.

— У него есть свои определенные принципы, так скатать, своя философия, — продолжил Соколов. — В солдатской песне поется: «Смелого пуля боится, смелого штык ре берет». Айгашев убежден в обратном. Он считает, что пуля в первую очередь поражает смелых, а трусы остаются в живых. Я думаю, пора доказать ему обратное. Пусть все знают, что трусов и предателей настигает заслуженная пуля. Пусть этот пример послужит хорошим уроком для тех, кто разделяет мнение Айгашева, если среди нас есть подобные люди.

— Правильно! — закричали партизаны.

Теперь Айгашев надеялся лишь на чудо. «Эх, хоть бы нагрянули каратели, — подумал он, с тоской обращая свой взор на запад. — У них бы я сумел вымолить пощаду». Но каратели и не думали о спасении Айгашева. Пришлось до конца держать ответ перед партизанами.

— Подсудимый, вы приняли присягу. Скажите, помните ли, в чем поклялись? — спросил Комиссаров.

— Помню в общих чертах.

— Вы поклялись быть честным, храбрым и дисциплинированным бойцом и беспрекословно выполнять все приказания командиров. Так?

— Так, — подтвердил Айгашев.

— Вы поклялись беспощадно мстить врагу, мстить до полной победы. Так?

— Так.

— Вы поклялись, что никакие трудности и опасности не остановят вас на пути борьбы с врагом человечества — германским империализмом и нацизмом. Помните?

— Да.

— Вы поклялись справедливо относиться к польскому народу и помогать ему в освободительной борьбе. Так?

— Да, так.

— И наконец, вы говорили: «...если я по злому умыслу, или по своей трусости, или по другим низменным побуждениям отступлю от моей торжественной клятвы, то пусть меня постигнет суровая кара и всеобщее презрение». Помните эти слова?

— Помню.

— Почему же вы нарушили присягу?.

— Виноват, товарищ замполит! — пробормотал Айгашев. — Простите, товарищи!..

— Я вам не товарищ! — прервал его председательствующий.

— Простите, гражданин старший политрук!

— У кого есть вопросы к подсудимому? — спросил Комиссаров. — Вопросов нет. Подсудимый, вам предоставляется последнее слово. Что вы скажете?

— Товарищи! Я понял свою вину. Но прошу учесть, я не такой уж пропащий... Я готов сражаться с врагами в качестве рядового... Не лишайте меня жизни! Я вам еще пригожусь...

Слова эти прозвучали фальшиво. Это почувствовали все. Айгашев сам понял, что своим поздним раскаянием никого не убедил. Поэтому, не закончив, махнул рукой и тяжело опустился на скамью.

Суд удалился на совещание. В напряженном ожидании прошел час. Наконец судьи вышли из штабной землянки. Все встали, когда они приблизились к партизанам. Комиссаров огласил приговор. Трибунал народных мстителей лишил Айгашева воинского звания «майор» И, признав виновным по всем пунктам обвинения, приговорил к смертной казни через повешание. Партизаны встретили этот приговор всеобщим одобрением.

Айгашева била лихорадка. Он бросился на колени перед Турхановым:

— Товарищ полковник!

— Я не бог, нечего на меня молиться. Вставайте, Айгашев! — строго сказал Турханов. Но тот растянулся на земле и пытался обнять его ноги. — Поднимите его! — крикнул полковник. Айгашева схватили, поставили на ноги. — Говорите, чего вы хотели!

— У меня две просьбы. Первая: семья меня считает пропавшим без вести. Пожалуйста, не сообщайте им о приговоре. Пускай для них я навсегда буду без вести пропавшим...

Приговор суда обязателен для всех. Я обязан сообщить о нем в райвоенкомат по месту вашего призыва, чем заключается вторая просьба?

— Прошу избавить меня от позорной смерти на виселице... Если нельзя сохранить мне жизнь, то лучше уж расстреляйте...

Турханов некоторое время постоял в раздумье, потом посоветовался с Комиссаровым.

— Хорошо! Товарищ дежурный, расстреляйте приговоренного Айгашева перед строем всего отряда! — приказал он.

Глава восемнадцатая

Теперь одним из первоочередных дел было освобождение Евы из немецкого плена. Отряду позарез нужна была радистка, способная в любых условиях обеспечивать надежную связь со штабом партизанского движения. Да и трудно было примириться с тем, что Ева, надежный, преданный человек, прекрасный товарищ, погибнет в застенках гестапо...

Чтобы приступить к решению этой задачи, предварительно надо было собрать как можно более полные данные об абвергруппе 505. Это дело поручили Кальтенбергу и Яничеку. Кальтенберг сразу перевел свою группу поближе к имению помещика Бохеньского, где, по словам поручика Дубовского, находилась резиденция полковника Планка, целях конспирации партизаны решили называть эту резиденцию «Осиным гнездом». Яничек выехал в город Сельцы, где, выдавая себя за крупного валютчика, начал завязывать нужные связи.

Группа Кальтенберга взялась за разведку. Имение Бохеньского было расположено рядом с горным ущельем, через которое проходила дорога из деревни Бохеньки к Магистральному шоссе. Недалеко от господского двора, на вершине горы, покрытой еловым лесом, партизаны установили свой наблюдательный пункт. Помещичье имение и близлежащая местность просматривались отсюда так хорошо, что даже простым глазом можно было увидеть каждого, кто заходил в графский дворец. Наблюдателям сразу стало ясно, что немцы успели превратить господский двор неприступную крепость. Он был обнесен высоким забором с колючей проволокой и пулеметными вышками на углах. У ворот, которые охранялись часовыми, снаружи шли еще два пулемета на турелях, а во дворе было установлено артиллерийское орудие. Оно могло держать под обстрелом не только вход в господский двор, но и выход из горного ущелья в сторону деревни Бохеньки.

Кроме графского дворца со спортивной площадкой и великолепным садом здесь находились еще два каменных строения. Очевидно, раньше это были конюшня и свинарник, а теперь немцы их переоборудовали в казарму и тюрьму.

Как показали дальнейшие наблюдения, в крепости существовал строгий распорядок дня. В шесть часов утра по сигналу горниста из казармы выбегали солдаты на зарядку, которая продолжалась ровно тридцать минут. Это дало партизанам возможность сосчитать солдат. Оказалось, их пятьдесят человек. Кроме того, на наружных постах одновременно несли службу шесть часовых, два пулеметчика и два артиллериста. Если учесть, что все посты были трехсменными, то общее число рядовых и младших командиров составляло восемьдесят человек. Кроме того, в абвергруппе служило двадцать офицеров. Все они ежедневно, либо рано утром, либо по вечерам, на бронетранспортерах выезжали на рыбалку. Таким образом, гарнизон крепости насчитывал всего сто человек. Кроме того, были и женщины. Одна из них весь день сидела у окна и работала на пишущей машинке. Две всегда ходили в белых халатах и в платках с красными крестами. Заметили партизаны еще трех женщин. Одна из них была толстая, как пивная бочка, две другие — стройные, молодые. Большую часть дня они проводили под открытым небом, причем две либо прогуливались по садовым дорожкам, посыпанным золотистым речным песком, либо сидели на скамейках и читали книги, а третья, самая молодая, чаще всего забиралась в укромное место в саду, раскрывала этюдник и писала целыми часами. Ровно в полдень все три садились в легковую машину и в сопровождении двух мотоциклистов выезжали из ворот, а через два часа возвращались обратно.

Партизаны долго не могли понять, какое место занимают эти женщины в жизни немецкого гарнизона. Конрад решил проследить, куда они отправляются днем. На четвертый день это ему удалось. Оказывается, женщины ездили на озеро купаться, а вооруженные мотоциклисты были их телохранителями. Вечером Кальтенберг вместе с двумя товарищами посетили это озеро. Оно находилось в лесу метрах в трехстах от шоссе. Немцы недавно проложили туда дорогу, а чтобы посторонние не заходили, объявили местность запретной зоной.

«Если начальник абвергруппы обеспечивает их личной Охраной, это неспроста, — думал Конрад. — Они не работают, только отдыхают. Значит, они вовсе не служащие. А кто же? Уж не родственницы ли самого полковника Планка, приехавшие в Польшу на летние каникулы? Если это так, то почему бы не захватить их, а потом обменять на Еву».

Чтобы согласовать дальнейшие действия, Кальтенберг поехал в отряд. Прибыл он туда почти одновременно с Яничеком. Яничек за это время успел обосноваться в Кельцах, снял квартиру, приобрел автомашину и, совершая различные валютные сделки, познакомился с некоторыми должностными лицами из оккупационной администрации. Опасаясь разоблачения, они обычно приобретали золото через подставных лиц или же через своих родственников.

— Сегодня у меня были мать и жена полковника Планка. Я им продал два обручальных кольца. Должно быть, готовятся к какой-то свадьбе. Заказали жемчужное ожерелье, за которым заедут через два дня. Надеюсь получить кое-какие сведения о Еве, — сказал Зденек.

— Опишите внешность этих женщин, — попросил Кон рад.

— Мать полковника Планка — довольно полная женщина лет пятидесяти, с массивным подбородком, свидетельствующим о ее арийском происхождении, — улыбнулся Зденек. — Представилась она как фрау Маргарита фон Планк. Жена полковника — стройная, полногрудая красавица с каштановыми волосами, ей, по всей видимости, нет и тридцати. Зовут ее Бертой. По ее словам, к ним недавно приехала золовка по имени Эльза.

— Это они! — воскликнул Кальтенберг. — Не тратьте на них ни золота, ни драгоценных камней. Я их приведу сюда бесплатно.

— Как? — заинтересовались руководители отряда. Конрад доложил о результатах своих наблюдений за «Осиным гнездом».

— Как видите, нападение на эту крепость — дело весьма сложное и может обойтись нам слишком дорого. Поэтому я предлагаю захватить кого-нибудь из родственниц начальника абвергруппы, скажем красавицу Берту, и по том обменять на нашу радистку, — закончил Кальтенберг.

— Почему только одну, а не всех? А вдруг полковнику Планку жена давно надоела? Тогда он только поблагодарит нас, что мы избавили его от нее, — засмеялся Яничек.

— Всех не могу. Увезти их придется на их же машине. А если туда сядет фрау Маргарита, для меня места не останется. Возьму лучше жену и сестру полковника, — улыбнулся и Конрад.

— Мне не хотелось бы вступать в переговоры с начальником абвергруппы, а обмен, сами понимаете, без переговоров невозможен, — вздохнул Турханов.

— Поручите это мне. Я все сделаю сам. Заверяю, что через несколько дней Ева будет здесь, — заявил Конрад.

Соколов сразу поддержал друга.

— В самом деле, — сказал он, — давайте сначала попробуем обменять, а если не выйдет, придется уж скрестить оружие.

У Комиссарова пока определенного мнения не сложилось, а Савандееву явно понравился план Кальтенберга. Турханов колебался некоторое время, но, тщательно взвесив все «за» и «против», согласился. Затем Конрад подробно рассказал, как он мыслит провести всю операцию. Казалось, он все предусмотрел, поэтому план по существу не вызвал никаких возражений.

— Товарищи, мы знаем, как обращаются фашисты с пленными партизанами, — сказал полковник. — Давайте не будем подражать зверям и при всех обстоятельствах останемся людьми. Надеюсь, что женщины, пока будут у нас, не испытают никаких обид!

— Будьте уверены! — с жаром воскликнул Конрад. — Мы с ними будем так вежливы и учтивы, что, уверен, им захочется еще раз побывать в плену у партизан...

Глава девятнадцатая

Операция, которую партизаны в шутку назвали «Умыканием», началась в полном соответствии с утвержденным командованием отряда планом. В назначенный день, еще на рассвете, Кальтенберг сосредоточил всю свою группу в лесу между озером и границей запретной зоны. На утренней заре к озеру на бронетранспортерах подъехали офицеры. Ровно в полдевятого они собрали снасти и поехали обратно. Теперь можно было подойти поближе к озеру и спокойно ждать появления голубого «мерседеса» в сопровождении двух мотоциклов «БМВ».

День обещал быть жарким. Солнце уже с утра припекало немилосердно. В лесу стояла тишина. Поверхность воды, чистая и гладкая, сверкала словно зеркало. Партизанам хотелось бы сбросить с себя обмундирование и прыгнуть в воду. Но все знали, что об этом можно было только мечтать. Война не только оторвала их от родных и близких, но и лишила возможности удовлетворять самые простые человеческие желания. Они знали, что, пока не уничтожен фашизм, никто не может жить спокойно и радостно, поэтому безропотно переносили все тяготы и лишения.

Солнце уже почти стояло в зените, когда, шурша по песку, на поляну выскочила голубая машина, а за ней — два мотоцикла. Красавица Берта сидела за рулем. Рядом с ней была молоденькая русоволосая девушка, а все заднее сиденье занимала непомерно толстая женщина с крашеными волосами, собранными в пышный пучок. Машина остановилась у самой воды. Женщины сбросили легкие шелковые халаты. Берта и ее золовка сразу бросились в воду и быстро поплыли почти на середину озера, а фрау Маргарита улеглась на горячем песке. Их телохранители поставили мотоциклы метрах в сорока от легковой машины. Кальтенберг взял их на мушку и дал из автомата короткую очередь. Один из охранников ткнулся лицом в землю, другой, нелепо размахивая руками, пытался убежать, но вторая очередь и его пришила к земле.

Услышав выстрелы, фрау Маргарита вскочила на ноги и начала звать на помощь, а Берта и Эльза поплыли к противоположному берегу. Заметив это, Конрад направил на них автомат.

— Эй вы, русалочки! — крикнул он, выскочив из-за кустов. — Живо на берег! Даю три минуты и, если за это время не приплывете, пеняйте на себя! А вы молчите! — добавил он, обернувшись к фрау Маргарите, которая тут же упала в обморок.

Хотя поведение эсэсовцев, расстрелявших охранников, было совершенно непонятно, однако, услышав немецкую речь, купальщицы немного успокоились и приплыли к берегу.

— Что это значит? — с возмущением спросила Берта.

— Это значит, что нам пора ехать, — спокойно ответил Конрад. — Садитесь в машину, фрау Планк!

Там уже сидели два партизана — один за рулем, другой на заднем сиденье. Женщины взяли полотенца, вытерлись, потом сели в машину. Причем, по указанию Кальтенберга, Эльза заняла место рядом с шофером, а Берта — рядом с автоматчиком на заднем сиденье. Конрад вытащил из кармана письмо и засунул его за лифчик лежащей в обмороке фрау Маргариты, потом тоже сел в машину. Берта поняла, что дело принимает серьезный оборот. Сначала она подумала, что эсэсовцы по ошибке приняли их за полек, грубо нарушивших приказ о запретной зоне, но, когда их назвали по фамилии, а арестовавший их офицер оставил при свекрови какое-то письмо, у нее не осталось никаких иллюзий. Но ей не хотелось признать себя побежденной, и она продолжала играть роль незаслуженно обиженной, но гордой женщины.

— Ну, сели, а дальше что? — спросила она.

— А дальше, милые мои, надо одеться, — бросая им обеим на колени халаты, усмехнулся Конрад.

— Я думала, вам так приятнее...

— Дело не во мне, а в вас, — сквозь зубы процедил Конрад. — Вы не красотки из ночного бара, чтобы голыми разъезжать по дорогам.

Женщины оделись. Кальтенберг выбросил из окошка третий халат и приказал шоферу ехать. Машина в сопровождении двух мотоциклистов, на которых вместо расстрелянных солдат вермахта уже сидели переодетые партизаны, быстро помчалась по дороге. Берта думала, что их повезут в графское имение, но, выйдя на шоссейную дорогу, «мерседес» повернул в обратную сторону.

— Предупреждаю, никаких эксцессов! — твердо сказал Кальтенберг. — Сидите смирно и делайте вид, что с вами ничего не случилось.

Берта еще раньше заметила, что у него в руках пистолет. Конечно, о сопротивлении или бегстве нечего было и думать. Пришлось покориться.

-Герр гауптштурмфюрер, скажите хоть, куда вы везете нас? — спросила она упавшим голосом.

— Когда приедем, увидите!

Мужество покинуло Берту. От этого неясного, но многозначительного ответа ее бросило в дрожь. По правде говоря, они с мужем начали бояться неприятностей с той самой минуты, когда узнали об отстранении от должности начальника абвера адмирала Канариса. Это было еще в феврале. Полковник Планк понимал, что рано или поздно посыплются удары и на близких друзей и сотрудников адмирала, а себя он считал одним из сподвижников бывшего начальника абвера. От жены он ничего не скрывал. Но хотя Берта и ожидала неприятностей, она никогда не думала, что дело может дойти до ареста. «Наверно, гестаповцы решили погубить его и начали с меня, — с ужасом подумала Берта. — Теперь пойдут допросы, пытки. Но ведь мой муж никогда не выступал против фюрера, он всегда был лоялен...»

Эльза тоже была уверена, что их арестовали настоящие эсэсовцы. Причем эту крайнюю меру со стороны гестапо, учитывая некоторые обстоятельства ее жизни, она считала даже обоснованной.

У ее родителей было три сына, а дочь одна. Сыновья рано пошли на военную службу и все добились больших чинов. Особенно далеко пошел Ганс, связавший свою судьбу с абвером. Надо признаться, что этот военный разведчик еще ребенком проявлял непомерную жестокость. В раннем детстве он любил ловить самых красивых и ярких бабочек и обрывать им крылья. В школьные годы покупал черепах, морских свинок, хомяков, ежей и часами, а иногда и сутками мучил их, применяя для пыток электрический ток и раскаленные металлические предметы, причем не успокаивался, пока жертвы не околевали. В старших классах свои опыты он перенес на товарищей или даже на учителей. Многие из них жаловались родителям, но те всегда оправдывали своего сына-садиста. Опыты эти ему пригодились впоследствии, когда он стал одним из ближайших сотрудников адмирала Канариса. Трудно сказать, сколько людей было замучено по его прямому приказанию в оккупированных странах, где он в разное время возглавлял оперативные группы абвера.

Эльзу, как единственную дочь, тоже баловали в семье, но, несмотря на это, она была прямым антиподом своему брату Гансу: добрая, терпеть не могла обмана, с детства заступалась за слабых, помогала бедным и всех старалась выручать из беды, а когда ей это не удавалось, плакала, не скрывая слез. «Не в нас пошла», — сокрушалась фрау Маргарита. «Даже на каменистой почве вырастает чудесный цветок», — удивлялись другие. И действительно, среди Планков Эльза оказалась исключением: ее внимание никогда не привлекали погоны, наоборот, она всегда относилась к военным иронически. Как ни странно, хоть она и выросла в семье, где никто никогда по-настоящему не любил искусство, в Эльзе рано пробудилась любовь к живописи. Родители сначала приняли это за очередной каприз взбалмошной барышни, но скоро выяснилось, что увлечение девочки было серьезным. По ее настоянию они пригласили домашнего учителя живописи, а когда она окончила среднюю школу, отдали в художественное учебное заведение. Теперь она кончила школу и мечтала стать профессиональным живописцем. Родителям такой выбор не понравился. Мать плакала и упрекала себя, что сразу не запретила, дочери заниматься рисованием. Муж успокаивал ее: «Ничего, Гретхен, выйдет замуж и образумится. Надо только подобрать жениха, который понравился бы не только нам, но и ей».

И они начали устраивать по всякому поводу и даже без повода приемы, куда приглашали молодых людей, главным образом офицеров, которые, хотя многим из них не было и тридцати, успели получить высокие чины и награды. Но, к великому огорчению родителей, Эльза никем из них не увлеклась. Более того, все эти летчики, моряки и пехотинцы казались ей переодетыми палачами, так как всегда хвастались, что сбивали самолеты, топили корабли и расстреливали десятки и сотни людей из пулеметов и автоматов.

Иногда мать спрашивала у дочери, понравился ли ей тот или иной герой, на что Эльза неизменно отвечала: «Герой-то он герой, но не моего романа...»

«А что, если показать ей военного не на приемах и не в гостиных, а на фронте, когда он совершает подвиги?» — спросил однажды Ганс.

Эта мысль понравилась родителям. Вот тогда-то ее и привезли в Польшу. Однако она и здесь интересовалась только живописью. В конце концов брат не выдержал и как-то попросил прямо:

— Эльзхен, милая, хватит тебе писать пейзажи. Хотя бы на память о своем пребывании на фронте возьми и напиши портрет нашего доблестного героя.

— Я бы написала, да нет подходящей натуры, — засмеялась сестра.

— Не говори глупости! — поморщился брат. — Было бы желание — я тебе найду хоть десяток...

— Например? — недоверчиво посмотрела на брата Эльза.

— Возьми хотя бы моих следователей. Ну чем не герой Альтаус? Или Петерс? Или Хеттель?

— Эти троглодиты? — удивилась девушка. — Чем они тут занимаются?

— Весьма нужным делом. Разведку и контрразведку принято называть невидимым фронтом. Они — рыцари этого фронта. Познакомься с их деятельностью, и, может, тебе захочется написать картину под названием «Рыцари невидимого фронта».

— Хорошо, я попытаюсь, — подумав, согласилась Эльза.

Через несколько дней ее пригласили в кабинет старшего следователя майора Альтауса.

— Садитесь, фрейлейн Эльза! — показал на мягкое кресло хозяин кабинета. — Мне приказано познакомить вас с работой следователя. Должен признаться, в ней мало внешних признаков благородства, но работа эта очень трудная, нужная и, стало быть, полезная. Меньше обращайте внимания на внешнюю сторону дела, постарайтесь уловить ее суть.

— Благодарю вас! — сдержанно ответила Эльза, садясь. — Сделаю, как смогу.

— Самое важное в деятельности следователя — умение допрашивать. Поэтому мы и начнем с допроса. Вы убедитесь, как трудна наша работа. Иногда кажется, что легче целый день рубить дрова, чем один час допрашивать врага.

— Не понимаю, — пожала плечами девушка. — Что тут может быть трудного? Следователь задает вопросы, а арестант отвечает.

— Эх, фрейлейн! Вы еще не видели настоящего врага, поэтому говорите так. К нам попадают чаще всего коммунисты, а они страшнее дьявола. Для начала я вам покажу одну девицу...

Он нажал на кнопку, и через несколько минут надзиратель, похожий на гориллу, ввел в кабинет девушку с кандалами на руках. Платье на ней было изорвано, и видно было, что все тело ее в синяках. До сих пор Эльза представляла себе арестантов как людей пугливых, униженно просящих о снисхождении у тюремщиков. Эта же девушка явно не собиралась вымаливать пощады. Лицо ее со следами побоев было спокойно, только немножко дрожали руки да глаза горели ненавистью.

— Доброе утро, Ева! — притворно сладким голосом приветствовал ее Альтаус. — Сядьте, и поговорим нормаль но, по-человечески.

Девушка опустилась на табуретку, положила закованные руки на голые колени, после чего ответила, не поднимая глаз:

— Нам не о чем говорить.

— Да будьте вы наконец благоразумной! — воскликнул следователь. — Поймите, ради бога, то, что мы вам Предлагаем, — в ваших же интересах. Помните, я предлагал вам написать письмо командиру партизанского отряда Турханову. Вы тогда отказались. Надеюсь, теперь передумали?

— Никаких партизан и их командира Турханова я не знаю. Никаких писем писать не буду. Мой ответ можете считать окончательным.

— Не торопитесь! Еще раз предлагаю вам быть благо разумной. Поймите, ничего плохого мы не желаем ни вам, ни Турханову. Мы просто хотим установить с вами дело вые отношения.

— Такие же деловые отношения, которые существуют между пчелами и медведями? Не ищите дураков, господин следователь, вы их не найдете, — усмехнулась девушка.

— Жаль, — вздохнул Альтаус. — Сегодня я всерьез надеялся договориться с вами. Видимо, придется отправить вас опять в карцер.

Ева побледнела, но больше ничем не выдала волнения. В комнате воцарилась напряженная тишина. Наконец следователь не выдержал.

— Молчите? — спросил он. Девушка не ответила. — Нет! Я и не таких заставлял говорить! Ты будешь не только говорить, но и делать все, что я хочу. Слышишь?

— Бить, калечить и убивать вы научились, но вам ни когда не удастся превратить честного человека в предателя, — решительно сказала Ева.

— Нет, удастся! Мы можем! Мы все можем! — истерически закричал следователь. Потом вытянул руку и с силой ударил девушку по лицу.

Ева вскочила на ноги и вдруг плюнула следователю в лицо.

— Если бы не эти цепи, вы получили бы от меня другой ответ! — крикнула она, потрясая кандалами. — Но запомните мои слова: придет время, и оно уже близко, когда вас, палачей, призовут к ответу. Ох и плохо же вам придется тогда! Народы Европы спросят с вас сполна за наши муки и слезы, за наши загубленные жизни! Знайте же, вас уничтожат как бешеных собак!..

Следователь сжал зубы. Видно, готов был растерзать девушку, но не мог; в кабинете была сестра его начальника. Он вытащил из кармана носовой платок, вытер с лица плевок, после чего вызвал надзирателя.

— В карцер! — крикнул он. — На три дня. Без воды, без еды и без сна. Жалоб не принимать! На вызовы не отвечать!..

Эльзе стало дурно. Прибежала Берта и отвела ее в спальню. Там она повалилась на кровать и весь день проплакала. Тогда-то она и задумала отомстить «бешеным собакам», как назвала та арестантка Альтауса и других абверовцев. И она написала картину, изобразив допрос пленной партизанки следователем абвера. Измученная пытками, но гордая партизанка стояла перед майором, гневно потрясая кандалами. Следователь же, хотя с виду и смахивал на сильного, откормленного жеребца, сидел жалкий и пришибленный, стыдливо пряча глаза, вытирая лицо платком.

Полковник Планк долго стоял перед картиной сестры.

— Что он делает? — спросил он наконец, показывая на майора, чье сходство с Альтаусом было поразительным.

— Стирает с лица плевок партизанки, — ответила сестра, усмехаясь.

— И как ты думаешь назвать картину?

— Как ты заказывал: «Рыцари невидимого фронта».

— Я бы назвал ее «Позорное поражение на невидимом фронте». Знаешь что, милая сестра, сожги-ка ты ее пока не поздно. Если увидит Альтаус, тут же донесет на тебя в гестапо. А там шутить не любят, — посоветовал сестре полковник Планк...

Теперь, когда неизвестные эсэсовцы арестовали их, Эльза сразу вспомнила историю с этой картиной. «Проклятие! Не иначе как кто-то донес на нас в гестапо, — с возмущением думала она. — И я тоже хороша. Вместо того чтобы послушаться совета брата и тут же уничтожить картину, оставила ее в своей комнате. И надо же быть такой беспечной! Ведь знала, что вокруг одни шпионы и доносчики! Что же мне придумать в свое оправдание?»

Но не успела Эльза что-нибудь решить, как автомашина, круто свернув с шоссе, помчалась по еле заметной лесной дорожке. Это уже было совсем непонятно. Хотя Эльза плохо разбиралась в военных делах, она знала, что такие организации, как гестапо, в лесах не размещаются. «Что же это такое? — недоумевала она. — Уж не хотят ли они завезти нас в лес и надругаться?»

Тем временем дорога кончилась, и машина некоторое время двигалась по лесу, лавируя между огромными стволами деревьев, а потом остановилась.

— Дальше немножко пройдем пешком, — объявил Конрад. — Вам это будет не совсем удобно. Прошу извинить!

Идти по густому лесу, заросшему кустарником, действительно оказалось делом нелегким для женщин, у которых на ногах были только пляжные туфельки. В этот день они впервые испытали силу комариных укусов, узнали, что такое обжечься крапивой и как больно впиваются в тело шипы обыкновенной ежевики. Наконец все остановились на довольно крутом берегу реки.

— Думаю, вам никогда не приходилось кататься на лодке по такой бурной реке, — сказал Кальтенберг, показывая на мутную бурлящую воду. — Острое ощущение! Предупреждаю по-дружески; когда сидите в лодке, не вздумайте вставать или даже шевелиться. Лодка легко теряет равновесие и переворачивается, а спасать утопающих — занятие не из приятных.

С этими словами Конрад вывел своих «гостей» на песчаную отмель. Скоро от того берега отчалила узкая длинная лодка и минут через десять причалила к песчаной косе. Лодочник в форменной одежде лесника выпрыгнул на землю, втащил лодку на песок и пригласил женщин садиться. Те молча уселись. После этого лодочник столкнул лодку в воду, потом трое мужчин — Кальтенберг с автоматчиком и лодочник — вскочили в лодку и с бешеной скоростью понеслись по течению. Перепуганные женщины сидели как прикованные. К счастью, путешествие по воде тоже закончилось благополучно. Скоро лодка зашла в тихую заводь, и мужчины перенесли женщин на берег, а человек в форменной одежде лесника, попрощавшись с Конрадом и его автоматчиком, с трудом поплыл на своей лодке вверх по течению. Когда он скрылся за ближайшим поворотом, Кальтенберг громко два раза свистнул. Вскоре прибежал еще один молодой человек в форме эсэсмана. Он доложил, что по неизвестной причине подвода еще не прибыла, и пригласил всех к себе.

— А покушать найдется? — спросил Кальтенберг.

— Могу приготовить уху из свежей рыбы, — ответил эсэсман.

— Прекрасно! — ободрил Конрад. — Конечно, мои да мы не привыкли есть из солдатского котелка, но это все — таки лучше, чем ничего. Пойдемте!

Они прошли по тропиночке шагов сто и оказались возле небольшой землянки. Хозяин землянки сначала угостил их рыбацкой ухой, потом два раза подносил горячий чай, густо заваренный свежими цветами зверобоя. Только когда солнце скрылось за горами, прибыла пароконная повозка. Кальтенберг не стал допытываться у ездового, почему тот опоздал, а велел поскорее нарвать травы, положить ее на дно, накрыть сверху плащ-палаткой и посадил женщин.

— Дальше вам придется ехать по чужим владениям. По правилам войны противникам в таких случаях завязывают глаза. Вот вам платки. Завяжите глаза сами, но как следует. Имейте в виду, всякая попытка подглядеть пресекается самым решительным образом...

Эльзе все это казалось увлекательным приключением. Она вспомнила, как в старинных книгах описывались романтические похождения разбойников, похищавших девиц из благородных семейств и увозивших их в дремучие леса. «Нас тоже похитили! — думала она. — Разбойники, как и полагается, теперь могут разъезжать только в форме эсэсовцев. Их атаман в мундире гауптштурмфюрера. Это несомненно храбрый, умный и обходительный человек... Как интересно!»

Однообразно поскрипывала повозка, храпели лошади, щелкала плеть, посвистывал возница... Эльза давно уже потеряла представление о времени. Ей казалось, что они едут всю ночь, а то, что ночь настала, она не сомневалась, ибо стало совсем свежо, и она так продрогла, что начала стучать зубами. В это время кто-то осторожно накинул ей на плечи китель, она коснулась рукой офицерского погона и, снова вспомнив о романтических разбойниках, улыбнулась.

Девушка чувствовала, что за ней наблюдают, иначе не заметили бы, как она озябла, и не накинули бы китель. А теперь стало приятно и тепло. Кто-то заботится о ней! Ей хотелось выразить свою благодарность, но она не знала, как это сделать. Постепенно она успокоилась, и ее начало клонить ко сну.

— Тпру! — неожиданно остановил возница лошадей.

— Приехали! — послышался голос офицера. — Можете снять повязки!

Женщины быстро сбросили с глаз повязки. Оказывается, повозка остановилась перед одиноким деревянным домиком в глухом лесу. Свет луны, с трудом пробиваясь сквозь густые кроны многовековых дубов, еле освещал вход в старенькую избушку, заваленную разбитыми ульями. Тут же валялись рамы с сотами.

— Некоторое время вам придется пожить здесь, — объявил Кальтенберг. — Для вас приготовлено все необходимое. Заходите и располагайтесь как у себя дома!

— А вы сами тоже здесь живете? — спросила Эльза.

— Нет. Тут останавливаются только наши гости.

— Но мы боимся одни... — протянула Берта голосом капризного ребенка.

— О, бояться нечего! Вас будет охранять надежная стража. До свидания! Спокойной ночи!

С этими словами Конрад взял у Эльзы свой китель, накинул его на плечи и по узенькой тропинке зашагал в лес. Скоро его фигура растаяла в ночной темноте.

Глава двадцатая

Руководители отряда решили не показываться членам семьи полковника Планка, поэтому допросить их поручили Кальтенбергу. Конрад вызвал к себе Берту. Вооруженный конвоир привел ее в землянку рано утром, когда лес, залитый лучами восходящего солнца, был наполнен чудесным ароматом и птичьим гомоном.

— Доброе утро, фрау Планк! Как провели ночь? Надеюсь, никто вас не беспокоил? — спросил Конрад, как учтивый хозяин.

— Благодарю вас! — иронически поблагодарила Бер та. — С непривычки я не могла уснуть.

— О, не беспокойтесь! Вы быстро привыкнете и, если мы договоримся, будете потом с удовольствием вспоминать о пребывании здесь.

— А если не договоримся? — сверкнула она глазами.

— Тогда вам ничего вспоминать не придется, — много значительно сказал Кальтенберг.

Берта съежилась. Нервы у нее были взвинчены до предела. Эльза, как только добралась до постели, заснула как убитая, а Берта не могла уснуть всю ночь. С той минуты, когда машина свернула с шоссейной дороги в лес, она не сомневалась, что попала в плен к партизанам, но никак не могла понять, почему их не расстреляли вместе с солдатами из охраны, а когда привезли в лесную избушку, решила, что партизаны, прежде чем убить, хотят их изнасиловать. Эта мысль не давала ей покоя. При каждом шорохе казалось, что вот-вот в избу ввалятся мужики, охваченные животной страстью... Но проходило время, а никто в избу не заходил, никто не нарушал их покоя. Когда в маленькое окошечко проникли первые лучи восходящего солнца, страх ее прошел. «Преступники для своих черных дел обычно выбирают ночь, — подумала она. — Если нас не тронули ночью, днем наверняка не тронут». Эта мысль ее успокоила, и она начала было засыпать, но в это время за ней пришел вооруженный боец.

— Скажите, о чем нам надо договориться? — опуская глаза, спросила она.

— Вы должны нам рассказать о вашем муже, о его сослуживцах, о том, чем они занимаются, чего хотят добиться и что уже успели сделать. Предупреждаю заранее, ваша дальнейшая судьба во многом будет зависеть от правдивости этого рассказа. Начинайте!

Берта ничего подобного не ожидала. Она думала, что этот молодой человек, очарованный ею, прежде всего предложит вступить с ним в интимную связь. Она растерялась.

— О муже я ничего такого не знаю. Он является начальником полевой авторемонтной мастерской и, по-моему, делает свое дело, как полагается каждому офицеру, — ответила она, не поднимая глаз.

— Сказки об автомастерских рассказывайте кому-нибудь другому. Мы знаем, что это только маскировка, что бы скрыть от посторонних преступные дела, которыми давно занимается ваш муж и его шайка. Скажите, с какой целью прибыла в Польшу абвергруппа 505, которой руководит полковник Ганс Планк?

— Я об этом слышу впервые. Мой муж в свои дела никого из членов семьи не посвящает. Связан он с какой-нибудь абвергруппой или нет, мне неизвестно, — решительно заявила фрау Планк.

Она действительно была невероятно красива. Кальтенберг долго разглядывал идеальные черты ее лица, пышные волосы, окаймлявшие это прекрасное лицо подобно золотой раме. «Такая красавица, избалованная жизнью, несомненно больше всего боится смерти, — думал он. — У нее не может быть идеи, ради которой она пошла бы на смерть. Значит, надо поставить ее перед выбором: или пусть расскажет правду и останется в живых, или тут же погибнет».

— Надеюсь, это не последние ваши слова, — испытующе посмотрел на нее Кальтенберг.

Берта побледнела как полотно. Под пронизывающим взглядом Конрада она почувствовала себя совсем плохо, но, собрав последние силы, решила не сдаваться.

— Я сказала все, что мне известно. Пытайте, бейте, хоть жгите на огне, но добавить мне нечего, — сказала она дрожа всем телом.

— Ни бить, ни пытать, ни тем более жарить на огне мы не станем. Я верю, вы действительно ничего не знаете о преступлениях вашего мужа. Но тогда вы нам просто не нужны. Вернер! — позвал Конрад. В дверях показался конвоир. — Выведите ее из землянки, отведите подальше и расстреляйте, а сюда приведите вторую.

— Слушаюсь! — стукнул каблуками боец.

Приказание он принял всерьез, поэтому, щелкнув затвором, вставил патрон в патронник, потом подтолкнул женщину прикладом:

— Пошли!

Берта похолодела. Она кинулась к Кальтенбергу, но тот уже сидел к ней спиной и возился со своим пистолетом.

— Господин гауптштурмфюрер! Господин гауптштурмфюрер! — закричала она. — Ну хоть дайте мне собраться с мыслями!

Кальтенберг резко повернулся, но посмотрел не на женщину, а на конвоира.

— Вы слышали мое приказание? — спросил он.

— Так точно! — снова стукнул каблуками боец.

— Тогда чего же торчите здесь? Идите и исполняйте!

Конвоир схватил женщину за руку и поволок к выходу. Но у самой двери Берта вырвалась, упала на колени и закричала не своим голосом:

— Не убивайте меня! Я все расскажу! Ради бога, не убивайте!

Конвоир снова схватил ее и потянул к двери, но офицер остановил его:

— Подождите, Вернер! Пока выйдите, но далеко не уходите! А вы, фрау Планк, садитесь!

Умело разыгранная сцена убедила Берту, что ее жизнь и правда висит на волоске. Теперь, услышав об отсрочке, она с трудом поднялась с земляного пола, потом, обессиленная, повалилась на нары и громко зарыдала.

Конрад знал, что в таких случаях твердость помогает куда лучше, чем сочувствие. Поэтому он спросил резко:

— Долго мне еще ждать?

И действительно, Берта медленно поднялась и села. Придерживая одной рукой полы халата, другую протянула к Кальтенбергу:

-Простите, пожалуйста! Я сейчас... Нет ли у вас глоточка воды?

Конрад поднес к ее рту котелок. Дробно стуча зубами о край, она сделала несколько глотков, после чего заметно успокоилась и вытерла слезы.

— Да, мой муж является начальником абвергруппы 505, — поспешила она признаться. — Сюда мы прибыли в октябре прошлого года. По указанию адмирала Канариса из дивизии «Бранденбург» в распоряжение мужа выделили неполную роту солдат с офицерами. Офицеров всего двадцать, половина из них работает непосредственно у мужа, остальные в Охране.

— Чем занимается абвергруппа?

— Подбирает из военнопленных людей и после подготовки засылает в различные партизанские отряды. Там они собирают нужные сведения и присылают в абвергруппу. Мой муж составляет сводные отчеты на основе этих донесений. Потом представляет их в штаб армии, какой именно, я не знаю.

— Назовите мне фамилии агентов абвера, засланных к партизанам.

— Я плохо запоминаю имена русских и поляков. Кроме того, у нас их называют не по фамилиям, а только по номерам.

Далее, по требованию Конрада, Берта дала подробную характеристику каждому офицеру, служащему у ее мужа, рассказала о расположении отдельных служб абвергруппы. Очень неохотно отвечала она на вопросы о тюрьме на территории господского двора, о заключенных, там содержащихся.

— Есть среди них женщины? — спросил Кальтенберг.

— Зимою было много. Теперь как будто бы осталось две или три.

— Кто они такие?

— Я их не видела, не интересовалась. Слыхала, что польки. Вообще в тюрьме содержатся в основном поляки. Правда, попадаются и русские.

— Какова судьба заключенных?

— Точно не скажу. Одних увозят куда-то, других засылают к партизанам, а третьи умирают.

— Сами?

— Откуда мне знать? Я же там не бываю. Вижу из окна, как хоронят.

— Еще что вы знаете?

— Больше ничего. Поверьте мне, ничего больше не знаю.

Кальтенберг сделал недовольную мину, хотя и получил довольно определенное представление о характере деятельности полковника Планка и его приближенных. Но интуиция подсказывала ему, что Берта выложила далеко не все. Поэтому он решил еще раз испытать на ней действие, страха. Сложил листы бумаги, куда записал показания, аккуратно вложил их в полевую сумку, мельком взглянул на Берту, словно давая понять, что потерял к ней всякий интерес, медленно встал.

— Ничего нового вы мне не сообщили. Все это я давно знал. Вернер! — крикнул он, не глядя на женщину.

Берта снова насмерть перепугалась.

-Подождите, господин гауптштурмфюрер! — закричала она, протягивая к нему руку. — Кажется, я еще кое-что вспомнила.

В дверях показался конвоир, но Конрад сделал ему знак удалиться.

— Я слушаю, — сказал он, садясь с явной неохотой и не доставая бумаги из сумки, что означало: ничего интересного от дальнейшей беседы он не ожидает.

— Я вам сообщу что-то очень важное, но обещайте, что вы не убьете меня! — попросила Берта, чуть не плача.

— Хорошо, обещаю. Только учтите: обмануть меня вам не удастся. Я тщательно проверю ваши показания.

— О, можете не затруднять себя! Я скажу вам только правду... Вот, слушайте... Моему мужу поручено подготовить физическое уничтожение всех, кто вышел из рода графов Бохеньских. Об этом я узнала совершенно случайно. Как-то недели две назад Ганс встал очень рано и, не одеваясь, сел писать письмо. Я подумала, что письмо это частное, так как все служебные бумаги он составлял в служебном кабинете и писал их не от руки, а диктовал машинистке. Когда-то у него была в Берлине любовница, я знала, что он до сих пор не порвал с ней. Меня разбирало любопытство. Когда он, закончив писать, пошел умываться, я быстро встала, вытащила письмо из незаклеенного конверта и прочла...

Берта замолчала. Видно было, что она сильно волновалась, в ней происходила борьба — продолжать рассказ или нет? Надо было помочь ей, и Конрад спросил:

— Что же вы там прочли?

— Письмо было адресовано адмиралу Канарису. Муж докладывал, что подготовка к физическому уничтожению членов рода графов Бохеньских и всех, кто лично знал Казимира Бохеньского, в основном закончена. Остается только захватить младшего сына графини, Тадеуша Бохеньского, который находится на нелегальном положении и командует батальоном подпольной Армии Крайовой. Дальше в донесени говорилось, что приняты меры для скорейшей поимки поручика Тадеуша Бохеньского, после чего можно будет приступить к выполнению основной части плана «Финдлинг» <Финдлинг — подкидыш>. Потом это письмо муж запечатал сургучной печатью, лично передал своему адъютанту Остерману, а тот повез его в Берлин к Канарису... — Но позвольте, — прервал ее Конрад. — Ведь адмирал Канарис с февраля не работает в абвере, зачем же начальнику абвёргруппы 505 посылать свои донесения ему, а не полковнику Ганзену, заменившему его на посту начальника абвера?

— Не знаю, — покачала головой Берта. — Об этом я не могла спросить мужа, а сам он ничего не сказал.

— Что вам известно о плане «Финдлинг»?

— Ничего. О нем я прочитала только в этом донесении.

— Не знаете, почему абвер собирается уничтожить весь род Бохеньских? Насколько мне известно, фашисты воюют не против дворянства...

— Да, обычно дворян щадят, особенно богатых. Но члены семьи Бохеньских нередко выступали против нас. Казимир Бохеньский написал книгу антифашистского содержания, а его младший брат Тадеуш служит в Армии Крайовой, которая тоже собирается напасть на нас.

— Кроме Казимира и Тадеуша, кто еще жив из семьи Бохеньских?

— Графиня Матильда, которую наши прозвали старой ведьмой, и ее дочь Марианна. Они живут в домике садовника и находятся под охраной.

То, что рассказала Берта, несомненно представляло интерес, поэтому Кальтенберг достал из своей сумки листки бумаги и все подробно записал. Это успокоило фрау Планк. Теперь она поняла, что опасность миновала и этот странный офицер сдержит обещание сохранить ей жизнь. А это для нее было главное. Она даже вспомнила о своих неотразимых чарах и как бы случайно приоткрыла полы халата. «Только бы остаться живой, а там посмотрим, — думала она, уже без стеснения разглядывая Кальтенберга, который писал, не поднимая головы. — Он еще совсем молодой, почти юноша, а у таких кровь кипит в жилах и выдержки хватит ненадолго. Пройдет несколько дней, и он еще будет валяться у моих ног, как я сегодня валялась в его ногах».

Закончив писать, Конрад поднял голову и сразу же заметил хитроумные проделки фрау Планк. Но это не вызвало у него раздражения, наоборот, он даже повеселел.

— Знаете что? — улыбнулся он. — Если бы не война и если бы вы не были замужем, я вряд ли сумел бы говорить с вами только о деле...

— Вы меня удивляете. Разве мое замужество может служить помехой нашим добрым отношениям? — спросила она, еще больше открывая халат.

— Думаю, да! У офицеров не принято оскорблять старших по званию.

— Вы думаете, мой муж узнает о том, что здесь происходило?

Кальтенберг не ответил. Он собрал свои бумаги, опять положил их в сумку и встал.

— Пока на этом закончим. В лесной избушке вас ожидает завтрак. Идите, поешьте, отдохните, подумайте на досуге.

— Тогда вы меня снова вызовете? — спросила Берта.

— Если вспомните еще что-нибудь об абвере, возможно, вызову.

— Постараюсь к вечеру вспомнить, — сверкнула она глазами. — До свидания!

Конрад передал ее на попечение конвоира, предупредив, что до допроса Эльзы их надо изолировать, чтоб они не могли разговаривать друг с другом, но тот его не понял и тут же привел девушку. Кальтенберг как раз собирался завтракать.

— В чем дело? — спросил он у конвоира.

— Вы сказали, чтобы они не переговаривались, вот я и решил их разлучить... Та, другая, здесь, у входа.

— Хорошо, пусть зайдет.

За ночь Эльза хорошо выспалась, отдохнула, поэтому настроение у нее было совсем не такое мрачное, как у Берты, когда та шла на допрос. Очевидно, свое пребывание в плену она все еще воспринимала как увлекательное приключение, а партизан — как смелых рыцарей. Войдя в землянку, она шутливо приложила руку к виску, как это делают военные, когда отдают честь, и звонко выпалила:

— Здравия желаю, товарищ капитан!

Услышав это, Конрад не удержался от веселого смеха.

— Во-первых, — сказал он тоном начальника, делающего замечание подчиненному, — к пустой голове руку не прикладывают, как говорят в казармах. Во-вторых, с каких это пор гауптштурмфюрера СС называют товарищем?

Девушка не растерялась. В глазах офицера она ясно прочитала, что он только делает вид, будто сердится.

— Во-первых, голова моя вовсе не пустая, а только без шляпы, — продолжала она так же шутливо. — Во-вторых, не станете же отрицать, что вы такой же эсэсовец, как я партизанка.

— Вы догадливы, — с любопытством взглянул на нее Конрад. — А знаете, что в наш век — век фюреров и дуче — умные головы недолго держатся на плечах?

— Я не из пугливых, — возразила девушка. — Впрочем, оттого, что моя голова слетит с плеч, ни для фюрера, ни для дуче ничего не изменится.

«Интересное существо, — подумал офицер, не отрывая от нее пристального взгляда. — На самом деле она такая беззаботная или только притворяется?»

Чтобы сбить ее, надо было переменить тему разговора. Конрад спросил:

— Вы сегодня завтракали?

— А разве здесь еще и кормят?

— Кормят, товарищ барышня, да еще как! Если вы согласны, я могу поделиться с вами своим завтраком.

Конрад поставил перед девушкой плоский солдатский котелок с пшенной кашей и мясом, протянул самодельную дюралевую ложку. Каша пахла дымом, ложка была велика и неудобна, но, несмотря на это, Эльза съела свою порцию с аппетитом. Вместо чая пришлось опять довольствоваться горячим настоем зверобоя. Девушке он тоже нравился.

— Благодарю! Никогда так вкусно не завтракала. Партизан всегда так кормят? — спросила она.

— К сожалению, не всегда. Все зависит от того, удается ли нападение на автоколонны с продовольствием, предназначенным для вермахта. Скажите, как вы догадались, что мы партизаны?

— Очень просто! Где же еще могут быть такие смелые люди? Увезти из-под носа полковника его жену и сестру, к которым была приставлена специальная вооруженная охрана... Одно мне непонятно: зачем мы вам понадобились?

— Затем, чтобы доказать вам смелость и отвагу партизан, — усмехнулся Кальтенберг.

— Вы все смеетесь, а я говорю серьезно. О беззаветной отваге партизан я знала и раньше.

— Откуда?

— Сама видела, — и она рассказала о допросе Евы и о своей картине.

«Она жива! — обрадовался Конрад. — Молодец Ева! Даже в тюрьме продолжает борьбу. Такое отношение Эльзы к партизанам — разве это не ее победа?»

— Не слушайте брата, не уничтожайте свою картину. После войны мы поместим ее в музей, где будут собраны ценные экспонаты, рассказывающие об антифашистской борьбе нашего народа.

— Нашего? Какого?

— Немецкого.

— Разве вы тоже немец? — изумилась Эльза.

— Такой же, как и вы. Я родился и вырос в Германии, там же получил общее и военное образование, участвовал в африканском походе фельдмаршала Роммеля, был тяжело ранен в боях за фюрера...

— Но как же вы стали партизаном? — ничего не могла понять Эльза.

— Гитлер предложил немцам два пути: либо стать палачом, либо — антифашистом. Я избрал второй.

— Но ведь не все немцы — палачи! — запротестовала девушка.

— К сожалению, палачами можно считать не только тех извергов, которые рубят головы, но и тех респектабельных граждан, которые вручают им топоры.

— Выходит, и мы — я, жена моего брата, моя мама, не говоря уж о самом брате, — тоже палачи?

— Подумайте хорошенько, и вы сами ответите на свой вопрос. Я видел позади господского двора, где вы жили до вчерашнего дня, новое кладбище. Оно расширяется с каждым днем. Подумайте, кто ответствен за гибель мучеников, которых хоронят на этом кладбище?

— Боже мой, мне страшно! — схватилась за голову девушка. — Я давно подозревала, что убийство этих несчастных происходит не без участия моего брата... Впервые я подумала об этом после одного странного случая...

— Какого? — быстро спросил Кальтенберг.

— Парадный зал дворца Бохеньских украшен различными произведениями искусства. Особое место занимают среди них две картины знаменитого художника Садковича. На одной из них изображен торжественный выход семьи графа к местным крестьянам, пришедшим поздравить их с праздником Христова воскресения. По парадной лестнице спускаются граф и графиня, за ними идут их дети: старший сын Казимир в форме кавалерийского ротмистра, его брат поручик Тадеуш и их сестра Марианна. В раскрытые двери видна ликующая толпа крестьян и крестьянок. На втором полотне был запечатлен момент встречи графини со старшим сыном. На фоне дворца Бохеньских красовалась нарядная легковая машина с раскрытой дверцей, из которой, должно быть, только что вышел и бросился в объятия матери старший сын Кази мир, одетый в дорожный костюм. Тут же стоят Тадеуш и Марианна. Вот эти картины почему-то не понравились моему брату. Художника разыскали, привезли во дворец и заставили переделать свои творения, как угодно было моему брату.

— А как ему было угодно?

— В то время у нас гостил некто по фамилии Матковский. На обеих картинах лицо Казимира заменили физиономией этого человека, а когда Садкович завершил работу по подделке собственных произведений, его пристрелил часовой. Правда, нам сказали, что убийство произошло случайно, но я этому не поверила.

— Почему?

— Потому что во владениях моего брата никаких случайностей не бывает. Очевидно, в смерти талантливого художника виновен не один только часовой.

— А для чего вашему брату понадобилось заставлять художника подделывать картины?

— Я много думала об этом. По-моему, в данном случае решающее влияние оказали соображения политического характера.

— Что вас заставляет думать так?

— В день отъезда Матковского брат устроил прием. Обычно на торжественных обедах мама сидит за столом в центре, по правую руку от нее брат, по левую — Берта. На сей раз Ганс предложил посадить Матковского между мамой и Бертой. «Чтобы я сидела рядом с каким-то прощелыгой? Никогда!» — закричала мама. На это Ганс спокойно возразил: «Говорят, Юзеф Пилсудский не был дворянином, но на официальном приеме сидел рядом с самим Гинденбургом. Ежи Матковский сейчас всего-навсего мелкий плутишка, но кто знает, кем он будет после войны? А вдруг — вторым Пилсудским?» После этого мать уже не возражала...

Конрад в душе ликовал. Все, что он услышал сегодня от Берты и Эльзы, по его мнению, было очень важно для дальнейшей борьбы с абвером. Об этом надо было немедленно доложить командованию отряда, и он поспешил закончить допрос. Эльзе это явно не понравилось.

— Говорят, на фронте убивают пленных, после того как выпытают нужные сведения. Я вам рассказала все, что знала. Неужели теперь меня ждет такое же наказание? — спросила она изменившимся голосом.

Конрад взял ее за плечи и внимательно посмотрел в лицо.

— Подобным образом расправляются с пленными только фашисты. Мы невинных не трогаем. На сегодня хватит, больше я вас не стану мучить. Возвращайтесь в дом пасечника и спокойно отдыхайте.

— Но зато у меня к вам масса вопросов, — улыбнулась Эльза.

— Мы еще поговорим. Впереди у нас много времени. До свидания! — сказал он, пожимая ей руку.

Глава двадцать первая

Доклад Кальтенберга вызвал огромный интерес у командования отряда. Было решено продолжать допросы женщин еще несколько дней. Поэтому Юлеку, который должен был вести переговоры с полковником Планком об обмене его сестры и жены на радистку отряда, приказано было ждать особого распоряжения.

Турханов поспешил сообщить генералу Барсукову новые сведения об абвергруппе 505. В тот же день был получен ответ. Партизанам предлагалось усилить бдительность, добытые сведения до поры до времени хранить в строжайшей тайне и, продолжая держать «Осиное гнездо» под неусыпным наблюдением, попробовать внедрить в него своего представителя. Это озадачило командира отряда. Кого же послать? Конрад исключается, его уже видели члены семьи начальника абвергруппы, и, кроме того, на него наверняка в абвере имеется досье. Можно было бы послать Яничека, но его тоже знают жена и мать полковника Планка; кроме того, Зденек прочно обосновался в Кельцах, связался с представителями различных оккупационных учреждений, в том числе даже с одним из гестаповцев, и через них добывает весьма ценные сведения. Юлек также не подходит, у него уже была встреча с адъютантом Планка. В отряде больше нет ни одного человека, которого можно было бы выдать за немца и который мог бы справиться с таким важным поручением.

Пока Турханов ломал голову над этой трудной задачей, Яничек и его шофер Вацлавик, молодой поляк, принятый в отряд по рекомендации Келецкой подпольной организации ППР, ввели в штабную землянку связанного человека в форме капитана вермахта, но с повязкой на рукаве, на которой было написано «РОА» — опознавательный знак армии предателя Власова.

— Привез к вам земляка, — сообщил, показывая на него, Яничек. — Познакомился в поезде. Я проиграл ему пятьсот злотых, и он, видно, решил совсем ограбить меня.

Не отставал, не отпускал ни на шаг. В Кельцах вместе зашли в комендатуру, он отметил командировочное предписание и спросил, как добраться до резиденции полковника Планка. Ему объяснили. А когда вышли из комендатуры, я предложил ему доставить его «к моему другу Гансу». Он и поверил. В лесу мы его с шофером скрутили, заткнули рот, завязали глаза и прямым маршрутом доставили сюда. Но самое интересное — его физиономия. Вот сами посмотрите!

Он снял тряпку, которой была обмотана голова власовца, и вытащил изо рта кляп. Турханов посмотрел на него и чуть не ахнул: он был так похож на Соколова, будто они были близнецами.

— Как его фамилия? — спросил полковник.

— Вот документы. Если верить им, его зовут Астаховым.

Яничек выложил на стол бумажник с деньгами и документами. Из удостоверения личности, выданного на имя капитана Астахова, следовало, что он с осени сорок второго года служит в разведотделе штаба армии Власова, за успешное выполнение заданий командования дважды награждался орденом железного креста. Там же были документы на эти кресты, а сами они были приколоты к кителю предателя. В. командировочном предписании было сказано, что капитан Астахов временно командируется в распоряжение абвергруппы 505. Оно было подписано самим Власовым и его начальником штаба, что свидетельствовало о том, что миссия эта была весьма важной.

— Ты чуваш? — спросил Турханов.

— С чувашом — чуваш, с русским — русский, с немцем — немец, — нагло ответил изменник.

— С сатаной — сатана? — усмехнулся Турханов. — Значит, не очень-то разборчив?

— Я не гурман, что подают, то и лопаю.

— А больше всего — фрицевы объедки. Так, что ли?-- Полковник подождал, но ответа не последовало. — Чем конкретно занимаешься в штабе РОА?

— Подготовкой агентуры для засылки к партизанам.

— И много подготовил?

— Достаточно. Одни только мои бывшие ученики помогли уничтожить двенадцать партизанских отрядов в Белоруссии.

— Правда или хвастаешься?

— Не верите — не спрашивайте, а идите и сосчитайте сами.

— Лично убивал партизан или пленных военнослужащих Красной Армии?

— Когда надо было, не церемонился.

— Сколько человек убил?

— Не считал.

— Как настоящее имя? Откуда родом.

— Не помню. А зачем это вам?

— Чтобы сообщить родным о твоем расстреле.

— Не стоит беспокоиться: у меня нет родных.

— Так я и думал, что без рода без племени. С какой целью ехал к полковнику Планку?

— Спросите у него. Он вызвал меня, а не я его. Но думаю, он хотел воспользоваться моими услугами, чтобы уничтожить вас.

— То есть заслать к нам?

— Возможно. Думаю, если бы я попал сюда при иных условиях, обдурить своего земляка мне было бы проще простого.

— А не слишком ли ты о себе высокого мнения? На словах ты смел как лев, хитер как лиса, а на деле трусливее мыши и глупее осла. Не успел подойти к партизанам, а уже очутился в плену. Не знаю, за что только кормят немцы вас, дармоедов, — с презрением взглянул на него Турханов. Потом, обращаясь к Зденеку, добавил:

— Отведите и сдайте в разведотдел. Пусть там допросят как следует и о результатах доложат мне вечером.

Вацлавик схватил предателя за шиворот и потащил из штаба. Яничек последовал за ними, а Турханов остался один и задумался. Сначала в голову ему пришла мысль перетянуть этого предателя на свою сторону, взять у него подписку и заслать к полковнику Планку. Ради спасения своей шкуры, возможно, Астахов и пошел бы на сотрудничество с партизанами. Но где гарантия, что он второй раз не предаст Родину? А возиться с изменником только ради того, чтобы выяснить, можно ли на него положиться, не было ни времени, ни смысла. Тут Турханов вспомнил о поразительном сходстве этого негодяя с лейтенантом Соколовым. «А что, если послать Соколова к Планку с его документами?» Чем больше он думал, тем больше убеждался, что эта мысль заслуживает серьезного внимания. Тогда он решил посвятить в свои планы замполита.

Однако Комиссаров отнесся к ним без особого энтузиазма. В душе он недолюбливал молодого лейтенанта.

— Справится ли он с такой сложной задачей? — усомнился замполит. — Слишком уж много в нем детского, Несерьезного. А идти в абвергруппу — все равно что в ад спуститься...

— Конечно, задача не из легких, и Соколов, как все люди, не без недостатков. Но, во-первых, в верности его сомневаться не приходится, думаю, в этом и вы убеждены. Во-вторых, он, когда надо, умеет быть и серьезным и находчивым. Вспомните, ведь это он организовал партизанский отряд. Причем привлек на свою сторону не только товарищей по плену, но и немецкого офицера. Я уж не говорю, о том, что настоящий — момент как нельзя лучше подходит для засылки в «Осиное гнездо» нашего агента.

— Что вы имеете в виду? — не понял Комиссаров.

— Покушение на Гитлера.

— А какое отношение это имеет к нашему плану?

— Самое прямое. По радио передают о повальных арестах в Германии. Причем на этот раз не среди коммунистов, а в высших сферах. За решеткой очутились уже многие генералы и даже фельдмаршалы. Видно, у них переполох и неразбериха. Я уверен, что все это затронет и абвер. Враг в панике, и нам следует этим воспользоваться.

Замполит чувствовал, что аргументы Турханова весьма убедительны. Паникой во вражеском стане, несомненно, надо воспользоваться. После некоторого размышления он согласился с идеей командира.

— А пойдет на это Соколов? — вдруг усомнился полковник.

— Соколов? — удивился Комиссаров. — Да он будет в восторге! Предложи ему сейчас поехать и убить Гитлера, через час он уже будет в пути.

— Такой человек нам как раз и нужен. Главное, не надо даже подделывать документы. Соколову достаточно сбрить усы и надеть форму власовца...

Глава двадцать вторая

В стане врага и в самом деле было неспокойно. Правда, в абвергруппе 505... до паники еще не дошло, но нервы были напряжены до предела. Началось с того, что из Берлина была получена радиограмма о покушении на жизнь «великого фюрера», совершенном в его ставке. В радиограмме, говорилось, что при этом погибло много лиц высшего командного состава армии и флота, но Гитлер не пострадал — само провидение, несомненно, на стороне фюрера. В заключение сообщалось, что создана особая комиссия для расследования обстоятельств покушения и решительной ликвидации заговора.

Полковник Планк немедленно собрал офицерский состав в парадном зале Бохеньских и, сообщив о содержании радиограммы, предложил помолиться богу за фюрера, после чего отпустил, приказав провести среди солдат соответствующую работу, а сам вернулся в кабинет и задумался о возможных последствиях этого события. По опыту он знал, что каждое покушение на жизнь фюрера — а их было не мало всегда влекло за собой чистки и террор, причем жертвами пали не только явные противники фашистского режима, коммунисты и социалисты, но и те, кто были как будто бы сторонниками фюрера, но почему-либо не нравились сначала Гейдриху, потом заменившему его на посту начальника имперского ведомства безопасности Кальтенбруннеру или же неугодны были самому рейхсфюреру Гиммлеру. Полковник Планк знал, что начальники абвера, и Канарис и полковник Ганзен, у этих лиц никогда не пользовались особой симпатией. Отсюда он делал вывод, что на сей раз удар может обрушиться и на некоторых деятелей абвера.

Полковник Планк нервно зашагал по кабинету. Кроме грозы, которая явно собиралась на политическом горизонте, он еще почувствовал какую-то неприятность личного порядка. Сначала он никак не мог понять, откуда исходит эта тревога. Вдруг он обратил внимание на бой часов. Было три пополудни. Обычно в это время он со своей семьей заканчивал обед, а сегодня почему-то никто не пригласил его к столу. Удивленный неаккуратностью своей матери, в обязанности которой входило строгое соблюдение режима дня, он позвал адъютанта.

— Узнайте, почему запаздывает обед, — попросил он.

— Обед давно готов, но женщины еще не вернулись с озера, — доложил лейтенант Остерман.

— Как так не вернулись? — удивился Планк. — Надо съездить за ними. Может, машина испортилась или еще что-нибудь случилось.

— С вашего позволения, я сейчас поеду. — Поторапливайтесь!..

Исполнительный молодой офицер сел на мотоцикл с коляской, который находился в его личном распоряжении, и тут же помчался по направлению к озеру, а через считанные минуты вернулся назад вместе с насмерть перепуганной фрау Планк.

— Что с вами, мама? — бросился к ней Ганс. — Где остальные?

Но мать не могла произнести ни слова, только обнимала сына и плакала навзрыд. Сын подал ей стакан воды. После этого она немного успокоилась и начала рассказывать:

— Когда мы купались, внезапно появились эсэсовцы, убили солдат из охраны, а затем арестовали и увезли с собой Эльзу с Бертой...

— Да что вы говорите! — перепугался полковник. — Зачем же гестаповцам убивать наших солдат? Они и без того могли арестовать их. Может, это были партизаны?

— Да нет! Я слышала, как они говорили. На чистейшем немецком языке. Кстати, они оставили какое-то письмо. Тебе лично. Вот оно... Прочти!

Фрау Маргарита отвернулась и, достав из-за лифчика запечатанное письмо, протянула его сыну. Тот разорвал конверт и, быстро пробежав глазами записку, упал в кресло.

— Что случилось? — теперь уже бросилась к нему мать. — Где они? В гестапо?

— Нет, мама. Они в другом месте... Ты пока иди, распорядись насчет обеда, а мы с лейтенантом подумаем, как им помочь.

Мать вытерла слезы и ушла в свою комнату, а полковник предложил адъютанту сесть. Такое торжественное начало совсем перепугало Остермана.

— Вот что, мой милый Фридрих! Для тебя, как и для всех нас, наступает решительный момент. Но прежде чем посвятить тебя в некоторые тайны, мне хотелось бы узнать, каковы твои намерения относительно моей сестры...

— Самые серьезные, господин полковник. Я женился бы на ней хоть сейчас. Но фрейлейн Эльза ведет себя со мной как с мальчишкой и на все мои ухаживания отвечает шутками...

— Ничего, избалованная девчонка всегда капризничает. Теперь она и Берта попали к партизанам, и, если ты мне поможешь освободить их, в глазах Эльзы ты будешь прямо-таки сказочным героем...

— Ради нее я готов идти в огонь и в воду.

— Пока этого не требуется. Партизаны предлагают обменять Эльзу и Берту на их радистку, которая находится в наших руках. Я пойду на такой обмен. Но опасность в том, что наши могут пронюхать о такой сделке, что весьма нежелательно.

— О, я понимаю! — просиял Остерман. — Сохраню все в строжайшей тайне, чего бы это мне ни стало, а если понадобится, унесу эту тайну с собой в могилу...

— Я тебе верю, мой милый Фридрих! Значит, договорились: о наших переговорах с партизанами должны знать только мы с тобой. В награду за верность получишь мою сестру.

— Приказывайте, господин полковник. Я к вашим услугам!

— Прежде всего возьми мою машину и отвези трупы двух солдат из охраны куда-нибудь подальше от озера и оставь в лесу. Для всех они пропали без вести. Потом иди к старшему надзирателю тюрьмы, пусть освободит партизанку, а ты сам отведи ее в лазарет. Пусть с ней до поры до времени обращаются наилучшим образом, а по том ты же отвезешь ее к партизанам и привезешь наших женщин.

— Я понял вас! Разрешите выполнять?

— Действуй, дорогой!..

Остерман, обласканный начальником, которого не просто уважал, а прямо-таки боготворил, ободренный обещанием выдать за него Эльзу, поспешил выполнять приказание.

Глава двадцать третья

Карцер в абверовской тюрьме представлял собой железобетонную коробку, без окон и вентиляционных устройств. Койки не было, вся обстановка состояла из прикрепленного к полу металлического стула и грязного ведра без дужки. Стены этой каморки всегда были покрыты плесенью, а с потолка капала вода. Человек, попавший сюда, чувствовал себя заживо похороненным. Спать приходилось только сидя, но если заключение в карцер сопровождалось лишением сна, то вместе с человеком запирали сюда здоровенного пса, который тут же набрасывался на человека, если тот садился или же падал на пол в полном изнеможении.

Человек, брошенный в эту яму, часто терял не только представление о времени, но и рассудок. Некоторые, не выдержав, кончали жизнь самоубийством.

Еве тоже назойливо лезли в голову мысли о смерти. Особенно тяжко было, когда после двух-трех дней вынужденной голодовки приносили страшно соленую рыбу, а потом сутками не давали ни капли воды. Возможно, она и на самом деле покончила бы с собой, но мысль о том, что Турханов жив и не может не прийти, ей на помощь, удерживала ее. «Он меня спасет. Спасет.!.. Спасет!.. — твердила она себе, стоя перед собакой, которая бдительно следила, чтобы она не присела. — Раз они предлагают написать ему письмо, значит, он жив. А если жив, обязательно выручит меня...»

Последний раз сам начальник абвергруппы полковник Планк направил ее в карцер на пять суток, причем трое из них без пищи и без сна. Она уже не надеялась увидеть больше дневного света. Ей казалось, что она вот-вот лишится сознания, упадет на пол и злая овчарка загрызет ее до смерти. От слабости кружилась голова, она оперлась о стену, и собака угрожающе зарычала. Вдруг темноту прорезал яркий свет.

— Выходите, фрейлейн Ева! — послышался ласковый голос старшего надзирателя.

Так еще к Еве никто здесь не обращался. Сначала она подумала, что все это ей почудилось, что она бредит, но, когда ее чуть ли не на руках вынесли из карцера и она увидела солнечный свет, пробивающийся в коридор через решетчатое окно, она поняла, что это не бред и не сон.

— Разве уже прошел срок? — удивилась она.

— Нет, оставалось сорок восемь часов, но поступил приказ освободить вас. Вот, идите с господином лейтенантом, — тихо проговорил надзиратель, показывая на Остермана.

Ева ничего хорошего не ждала от немцев, она знала, что чувство жалости им незнакомо. Тогда почему же ее освободили из карцера преждевременно? «Я никого не предала, ни на одно их предложение не согласилась. В чем же дело? — со страхом думала измученная девушка. — Может, они собираются затеять со мной новую игру? Надо быть начеку».

Они вышли из мрачного здания тюрьмы. От яркого света и свежего воздуха у нее закружилась голова, и, чтобы не упасть, она схватилась за перила.

— Что вы тут рассматриваете? — рассердился лейтенант. — Идите! Мне некогда с вами возиться...

Девушка с гневом посмотрела на него. «Молокосос! — выругалась она про себя. — Тебя бы в этот карцер! Вот посмотрела бы я, как бы ты тогда запел!»

— Подождите, — попросила она. — У меня ноги подкосились.

— Это от радости, — буркнул лейтенант. — Вам повезло.

— Хотела бы я, чтобы вам так повезло, — со злостью сказала Ева и, собравшись с силами, зашагала рядом с офицером.

Тот ее ввел в лазарет и передал женщине в белом халате.

— Приведите ее в порядок, обмойте, накормите, поместите в отдельную палату, но, кроме нижнего белья, никакой одежды не давайте. В ожидании дальнейших моих распоряжений содержите в строжайшей изоляции. Пусть ест, пьет и спит когда хочет и сколько хочет.

— Понятно, — кивнула женщина-врач. — Будет исполнено.

Довольный, что первая часть задания выполнена в точном соответствии с указаниями, Остерман вернулся к полковнику Планку. Тот выслушал его и в знак одобрения похлопал по плечу, отчего молодой человек даже зажмурился, как кошка, когда ее гладят по спине.

— Теперь садись на мотоцикл и поезжай к партизанам. Они будут тебя ждать вот в этом лесу у перекрестка дорог, — показал полковник точку на карте.

— Ехать без охраны? — трусливо пряча глаза, спросил Остерман. — Ведь они и меня могут захватить в плен.

— В данном случае охрана бесполезна. Если захотят, расправятся с тобой и при наличии охраны. Особенность обстановки заключается в том, что как мы, так и они вынуждены играть честно, ибо на карту поставлена жизнь трех женщин, в сохранении которой мы все заинтересованы. Будь осторожен, ни в коем случае не затевай ссоры.

— Даже если они оскорбят фюрера?

— Даже тогда. Было бы наивно ждать от врага похвал в его адрес. В данном случае ты выполняешь дипломатическую миссию. А дипломат должен быть бесстрастным. В этом его сила и мудрость. Не забывай об Эльзе. Ее судьба в твоих руках.

— Я понимаю.

— Вот и прекрасно. Выслушай их условия обмена. Причем, пока не доложишь мне, не принимай их, но и не отвергай. Предупреждаю еще раз, никому об этом ни слова. Особенно остерегайся людей из гестапо... Итак, к вечеру жду тебя обратно. А пока желаю всяческих удач!.. Да, чуть не забыл: захвати вот этот мешок. Здесь одежда для наших женщин, — добавил полковник.

Глава двадцать четвертая

Редко кто сомневается в беспредельной силе любви. Вспыхнув в сердце, одних она делает счастливыми, других испепелит в своем жарком пламени. Впервые в своей жизни Конрад почувствовал это на Келецщине летом сорок четвертого года.

С самой весны, когда вся природа пробуждалась от зимнего сна, он ощущал: ему чего-то не хватает. Конечно, он был рад, что наконец-то наступило долгожданное время, когда он может отомстить фашистам за гибель родителей, за свое раннее сиротство, за то, что миллионы подобных ему молодых людей оторваны от родных и близких, от любимых занятий, от своей матери-родины, гибнут в чужом краю за бредовые идеи фюрера о мировом господстве. Советские партизаны приняли его как родного брата, облекли доверием и даже представили к правительственной награде. И все же оторванность от родного народа, от страны, где он родился и вырос, порою нагоняла на него тоску. Иногда он чуть ли не физически ощущал боль разлуки. «Вот кончится война, — думал он, сидя где-нибудь на замшелом стволе поваленного дерева, — мои товарищи по отряду вернутся на свою родину, где их встретят родные и близкие с почетом и уважением, как встречают победителей. А куда мне деваться? Вернуться в Мюнхен? Но там меня никто не ждет. Поехать в Гамбург, где когда-то работали мои родители-коммунисты? Но там едва ли остался в живых хоть один человек, кто их знал. Нет у меня ни дома, ни родных и близких... Неужели весь век так и бродить по свету, не зная ни счастья, ни любви?..»

И вот в его жизнь вдруг ворвался яркий луч света. Каким-то шестым чувством Конрад уловил, что в Эльзе он нашел то, чего ему всегда недоставало. Как всякий молодой человек, да еще офицер, много повидавший, он встречал немало женщин и девушек, но ни одна из них не произвела на него такого впечатления, как Эльза, ни одна из них до сих пор не нашла места в его сердце. Эльза же, хотя и была родственницей врага, с которым он вступил в смертельную схватку, сразу завладела его душой. Почувствовал он это, еще когда они ехали на повозке в домик пасечника. Девушка тогда сидела с завязанными глазами и ничего не видела, зато он ее разглядывал, как яркое творение гениального художника, которое, будучи выставлено в музее, сразу привлекает к себе пристальное внимание любителя искусств. Правда, своей внешностью она уступала жене брата. Та была красавица. Природа, создавая ее, строго учла все пропорции, не пожалела самых ярких и сочных красок, Эльзу же многим обделила. Но, несмотря на это, худенькая девушка растрогала его до слез и, когда он заметил, как она начала дрожать от вечерней прохлады, снял с себя китель и накинул на ее узенькие плечи. Это было с его стороны первым знаком внимания, вызвавшим в ней ответное теплое чувство.

В тот вечер больше ничего не произошло, а на следующее утро они встретились на допросе. Девушка безо всякого нажима с его стороны рассказала все, что его интересовало. Вот тогда-то они оба особенно остро почувствовали, как родственны их души. К сожалению, Конрад не мог продлить их встречу хотя бы еще на час. Девушка, привыкшая по своему усмотрению распоряжаться временем друзей, была разочарована таким необычным для нее поведением. Чего только не передумала она в тот день, ожидая его вызова!

На следующее утро Берта и Эльза еще крепко спали, когда Конрад вошел в избушку пасечника.

— Здравствуйте! — весело крикнул он, приветствуя их. — Просыпайтесь! И посмотрите, что я вам привез!

Он положил на стол две кучки аккуратно сложенной одежды, поставил небольшую корзину с едой и на пол — две пары дамских туфель.

— Боже мой! — воскликнула Берта и, сбросив с себя плащ-палатку, которой накрывалась вместо одеяла, полуголая подбежала к столу. — Это же мое платье, мое пальто, мои туфельки!

Эльза с укором посмотрела на нее и покраснела.

— Берта, в каком ты виде? Постеснялась бы чужого мужчины...

— Милая ты моя девочка! — покачала головой Берта. — Если бы женщины стеснялись мужчин, мы с тобой никогда бы не появились на свет божий! К тому же господин гауптштурмфюрер вовсе не чужой, а, как ты сама уверяла, чистокровный немец.

— Бесстыдница... — пробормотала девушка.

— Ошибаешься, милая, — просто я не ханжа. Потому не стыжусь показываться людям в таком виде, в каком нас создал господь бог по образу и подобию своему.

Берта взяла свое платье, взглянула на Конрада, словно ожидая от него одобрения, но, не дождавшись, надулась, повернулась к нему спиной и начала медленно одеваться.

— Извините, милые дамы, не буду вам мешать... Одевайтесь, позавтракайте, а примерно через час начнем работать, — сказал Кальтенберг.

— Кого из нас вы сегодня вызовете первой? — поинтересовалась Берта.

— Кого бог пошлет, — пошутил Конрад.

— Бог всегда милостив ко мне. Значит, встретимся через час?..

Кальтенберг действительно решил начать с допроса Берты. В назначенное время конвоир привел ее в землянку. Она была уже одета, скромно и аккуратно, как женщина, идущая на работу в учреждение или контору. На ней было темное шерстяное платье с длинными рукавами, закрывающее шею и колени. По всей видимости, сама Берта была недовольна своим нарядом. Конрад заметил это и решил подтрунить над ней:

— Извините, фрау Берта, но мне кажется, что полковник Планк не особенно балует вас нарядами...

— Все мужья глупы как пробки, — презрительно надула она губки. — Мой Ганс в этом отношении не составляет исключения. Присылая мне это платье, он, конечно, надеялся, что в нем я буду выглядеть как настоящее пугало и не привлеку внимания чужих мужчин. Но у него, как всегда, не хватило ума, чтоб сообразить простую вещь: женщина в случае необходимости может снять платье...

Конрад прервал ее.

— Нам предстоит серьезный разговор, фрау Планк, — сказал он строго.

— Надеюсь, сегодня вы не станете пугать меня расстрелом?

— Нет, беседа у нас будет мирной... Вчера вы упомянули о лейтенанте Остермане. Вчера же вечером мой помощник встретился с ним. Адъютант вашего супруга попытался подкупить моего помощника, чтоб тот за определенную плату устроил ему свиданье с Эльзой. Меня это удивило. Если он выполнял волю своего начальника, то должен был бы прежде всего встретиться с его любимой женой. Не так ли?

— Конечно, так. Но на этот раз он выполнял не его волю, а свою собственную...

— То есть?

— Бедняга по уши влюблен в мою золовку, а мы вся чески его поощряем, ибо он единственный сын очень богатых родители и к тому же — славный малый. Если можете, устройте им свидание.

Конраду хотелось спросить, как относится к нему сама Эльза, но, поразмыслив, решил, что Берта сразу же истолкует его вопрос так, как ей будет удобнее. «Спрошу лучше у самой Эльзы, — подумал он. — Если захочет, расскажет...»

— Я подумаю, — пообещал он. — Вчера вы также упомянули о графине Бохеньской и ее дочери. Где они находятся в настоящее время?

— В домике садовника, в строжайшей изоляции. Входить к ним могут только трое: мой муж, старший следователь и солдат, доставляющий им еду.

— К чему такие строгости, не понимаю...

— Чего тут непонятного? — удивилась Берта. — С одной стороны, они служат приманкой для Тадеуша Бохеньского, с другой стороны, систематически подслушивая их разговоры между собой, мой муж узнает о польском сопротивлении...

— Неужели ваш муж, полковник вермахта, стоит за дверью и подслушивает разговоры женщин?

— Зачем же ему делать это самому? — презрительно фыркнула жена полковника. — За него работает техника. В стенах дома садовника установлены микрофоны.

— Вот оно что! А польза-то есть от такого подслушивания?

— Думаю, что есть. Как-то муж говорил об аресте одного доктора, большого друга семьи Бохеньских. Будто бы адрес его конспиративной квартиры, где он скрывался, узнали, подслушав разговоры этих женщин. Муж надеялся выяснить у доктора, где скрывается Тадеуш, но он неожиданно скончался в тюрьме,

— Наверно, не выдержал пыток?

— Вы думаете, у нас пытают?

— Не думаю, а знаю. В немецких тюрьмах повсюду творятся беззакония. Тюрьма полковника Планка не исключение, — сухо сказал Конрад, глядя ей прямо в глаза.

— Почему вы так на меня смотрите? Разве я виновата, что в наших тюрьмах не соблюдают законы?

Лицо Берты вдруг омрачилось. Она вспомнила о первом допросе, когда она чуть не стала жертвой этого странного человека, то любезного и внимательного, то строгого, жестокого, и невольно съежилась, будто ее облили холодной водой. «Нельзя мне спорить с ним, нельзя раздражать его, — подумала она. — Ни на минуту нельзя забывать, что моя жизнь в его руках».

— Виноваты все немцы, потому что терпят такие по рядки. Но бог с ним, с этим несчастным доктором... Лучше расскажите, что вам известно о взаимоотношениях вашего мужа с руководителями абвера? Только прошу помнить о нашем уговоре: вы будете откровенны, а я — справедлив к вам.

Берта хотела было ответить отрицательно, ссылаясь на неосведомленность, но предупреждения Конрада снова подействовали на нее отрезвляюще, и она решила ничего не скрывать. «Ласковый теленок двух маток сосет», — подумала она.

— В «Лисьей норе», как называли резиденцию адмирала Канариса в Берлине, на Тирпитцуфер, семьдесят четыре, к моему мужу всегда относились хорошо, как к одному из самых исполнительных работников абвера. Особым доверием он пользовался у адмирала и, мне кажется, адмиралу отвечал тем же. Поэтому, узнав об отстранении Канариса, он даже решил подать в отставку...

Берта вдруг замолчала. Сначала Кальтенбергу показалось, что она силится припомнить что-то, но, посмотрев в ее глаза, увидел страх и отчаяние.

— Дальше что? — тихо спросил он.

Вместо ответа она схватилась за голову и горько заплакала. «Черт побери! — выругался про себя Конрад. — Опять хочет разыграть истерику. Как только ей не надоест!» Но, взглянув на нее внимательнее, он понял, что на сей раз она не притворялась.

— Да, нет мне спасения, — прошептала она сквозь слезы. — Если вы не убьете, со мной расправится муж или еще страшнее — замучают в гестапо. Лучше уж вы расстреляйте! По крайней мере, умру честно, а не как преступница, выдавшая государственную тайну...

Подлинное горе не может не тронуть отзывчивое сердце. После того как в тридцать третьем году фашистские штурмовики сначала избили мать Конрада, а потом увели в тюрьму и там убили, он стал глубоко презирать мужчин, истязавших женщин. Теперь он сам невольно оказался в роли мучителя. Осознав это, он с другой точки зрения взглянул на драматическую ситуацию, в которой оказалась Берта помимо своей воли, и хотя прекрасно понимал, что она враг, а не друг, но как женщину ему стало ее жаль. Он подошел к ней сзади и положил руки на плечи.

— Знаете, фрау Берта, есть еще один выход, — сказал он тихо.

— Какой?

— Не мучиться из-за этого. Государственная тайна, которую вы собираетесь открыть, является преступной тайной, а раскрытие преступления не может быть бременем для совести...

— Но они все равно меня убьют.

— Если узнают. Но в том-то и дело, что ни абвер, ни гестапо никогда не узнают о нашем разговоре, если вы сами не расскажете...

— Мне страшно, — вздрогнула она. — Но... Да, я рас скажу. Что еще мне остается?

И Берта рассказала следующую историю...

Полковник Планк регулярно вел дневник, который хранил за семью замками. Но от любопытной жены ничего не спрячешь. Берта прочитала дневник мужа, в котором с тщательностью были записаны все встречи и переговоры сначала с адмиралом Канарисом, а потом с полковником Ганзеном. Одна из многочисленных записей в изложении Берты звучала примерно так:

«13 октября 1943 года. Мой шеф (имеется в виду Канарис), несомненно, обладает гениальной способностью предвидеть будущее на основе анализа прошлого и настоящего. Так, например, я еще в прошлом году понял, что он нисколько не верит в нашу победу в этой войне. Теперь он сам ясно дал мне это понять. Когда мы с ним вдвоем выехали на его машине за город, он неожиданно заговорил об истории, вернее, о политике. «Мой друг, — сказал он обычным своим вкрадчивым голосом, — я должен напомнить тебе одну старую истину. Формы правления меняются не так уж редко, еще чаще меняются правители. Но система правления, строй остаются при этом неизменными. Я имею в виду капиталистическую систему, опирающуюся на монополии Крупна, Тиссена, «И. Г. Фарбениндустри», «Сименс» и прочие. Эти монополии определяют политику. После войны наше правительство, отражая интересы монополий, конечно, захочет иметь на своих границах государства, нас поддерживающие. Вот мы и должны уже сейчас позаботиться о том, чтобы во главе этих государств стояли нужные нам люди. Кое-что в этом направлении уже сделано, кое-что делается...

— Вы имеете в виду Гейнлейна, Квислинга, Лаваля, Хорти, Тисо? — спросил я.

— Нет. В свое время они нам послужили верой и правдой. Но после войны всем им висеть на одной веревке. Нам нужны другие, которые сейчас будут в тени, а в свое время появятся на политической арене. Меня больше всего беспокоит будущее Польши.

— Какой Польши? — удивился я. — Вы говорите о генерал-губернаторстве?

— Генерал-губернаторство просуществует только до тех пор, пока туда не вступит Красная Армия. Потом союзники восстановят независимую Польшу. Вот нам и надо позаботиться, чтобы во главе этого государства был преданный нам и в то же время полностью зависимый от нас человек.

— Думаю, вы уже подобрали подходящую кандидатуру, — выразил я надежду.

— Перебрал всех возможных кандидатов. Для нас наиболее подходящим был бы генерал Андерс. Он ненавидит Советы не меньше самого правоверного фашиста. Но, отказавшись воевать с нами на Восточном фронте, Андерс потерял авторитет, и после войны поляки едва ли захотят, чтоб он был премьером. Миколайчик тоже не подходит. Он давно продался со всеми потрохами англичанам и американцам, поэтому будет служить только им. В Варшаве скрывается командующий Армией Крайовой Бур-Коморовский. Но этот гнилой либерал и бездарный генерал еще до конца войны наверняка полностью себя скомпрометирует. Есть еще несколько претендентов, но мы уже не успеем обработать их.

— Тогда что же нам делать?

— Как завещал Вольтер: если нет бога, его следует выдумать. Если нет подходящей кандидатуры на пост будущего диктатора Польши, нам следует самим создать его.

— Как? — не понял я.

— Подкинем полякам верного человека, как подкидывают ребенка к бездетным супругам. Я подыщу его, а ты выедешь в Польшу и займешься уничтожением всех его потенциальных противников. Операцию мы назовем «Финдлинг». Только запомни: о ней должны знать только два человека — я и ты... Если узнает хотя бы еще один, виновный исчезнет навсегда, — предупредил шеф.

— Неужели вы мне не доверяете? — обиделся я.

— На свете я доверяю двум существам: моему псу — Зеппелю и тебе. Больше я не верю никому, даже самому себе. Надеюсь, ты оправдаешь мое доверие...

Сравнение с Зеппелем для меня было не особенно лестным, но оправдать доверие шефа я должен в любом случае...»

«5 марта 1944 года. В прошлом месяце фюрер отстранил Канариса от должности начальника абвера и на этот пост назначил полковника Ганзена. Для меня это был такой удар, от которого я не надеялся оправиться. Встал вопрос: как быть с планом операции «Финдлинг»? Продолжать выполнять его или предать забвению? Помчался в Берлин. Прежде всего надо было встретиться с Канарисом, только что принявшим пост начальника управления экономической войны. Он принял меня радушно. Казалось, адмирал нисколько не был опечален происшедшей переменой — шутил, изрекал истины, вел себя как обычно. Я спросил о «Финдлинге».

— Он остается в силе, — кратко ответил он.

— А если новый шеф спросит, чем занимается абвергруппа 505 в Польше?

— Полковник Ганзен — наш человек, но о «Финдлинге» должны знать только мы с тобой. А чтобы оправдать в глазах нового начальства существование абвергруппы 505, надо придумать что-то грандиозное. Например, поссорить поляков с русскими.

— Как? — удивился я.

— Вот как. Людей, лично знавших Казимира Бохеньского, — а их, по твоему утверждению, в Польше выявлено более двухсот человек — в назначенный день мы думали собрать в костеле деревни Бохеньки и уничтожить силами зондеркоманды, выделенной из нашей дивизии «Бранденбург». Теперь это можно было бы сделать руками советских партизан, натравив их на поляков при помощи нашей агентуры, специально подготовленной для этой цели и засланной в ближайший партизанский отряд. После же того, как партизаны осуществят расправу, солдаты из твоей охраны нападут на них под предлогом защиты поляков, большинство перебьют тут же, а остальных захватят в плен. Потом мы организуем громкий судебный процесс над «извергами», куда непременно пригласим представителей прессы, радио и кинохроники. Тогда о «зверствах русских» заговорит весь мир, что в данных условиях, когда Красная Армия вот-вот ворвется в Европу, весьма выгодно для немецкой пропаганды. Как видишь, мы убьем сразу трех зайцев: во-первых, успешно выполним план «Финдлинг», во-вторых, восстановим польский народ против русских как раз в тот момент, когда их армии подходят к польским восточным землям, и, в-третьих, лишний раз завоюем симпатию фюрера, — закончил адмирал Канарис.

Это была гениальная мысль. Я тут же отказался от своего намерения подать в отставку, за два дня закончил свои личные финансовые дела и поспешил вернуться в генерал-губернаторство, чтобы с удвоенной энергией, продолжать работу по осуществлению плана «Финдлинг»...»

Кальтенберг был вне себя от радости. Наконец-то удалось разгадать тайну абвера, которая давно беспокоила не только партизан, но и генерала Барсукова.

— За это сообщение вы заслуживаете награды! — воскликнул он, улыбаясь.

— Какой? — с любопытством спросила фрау Планк.

— Увидите позже. Схожу за ней. Встретимся после обеда. До свидания!

Глава двадцать пятая

Предстоящую засылку Соколова в «Осиное гнездо», несомненно, надо было держать в строжайшей тайне, поэтому Турханов о своем замысле сообщил только самому Соколову и Комиссарову, но, узнав о результатах последнего допроса Берты, решил открыть эту тайну и Кальтенбергу. Конрад полностью одобрил планы командования отряда и дал ряд полезных советов. Первоначально перед Соколовым ставились следующие две задачи: первая — получить более подробные данные о характере и сроках выполнения плана «Финдлинг», вторая — тщательно изучить систему охраны и обороны господского двора, превращенного немцами в крепость, с тем чтобы надлежащим образом разработать план нападения на нее. Теперь первая задача отпала. Полковник заменил ее новой: Соколову в первую очередь предстояло узнать, какой из партизанских отрядов будет жертвой предстоящей провокации абвера и на какое время назначено ее осуществление. Опираясь на сведения, полученные от Эльзы и Берты, Конрад подробно охарактеризовал самого полковника Планка и его ближайших сотрудников. Не забыл он сообщить Соколову и о графине с дочкой, заключенных в домике садовника, и о тайном подслушивании всех их разговоров.

Пока Конрад и Соколов беседовали, Турханов составил радиограмму на имя Барсукова, зашифровал ее и передал в эфир. Ответ пришел открытым текстом. Он гласил: «Вы на верном пути. Продолжайте действовать». Это означало, что полученные сведения частично или полностью совпадали с данными, имеющимися в распоряжении Барсукова.

— Хорошая штука радио, — засмеялся Турханов. — Но если мы не освободим радистку, оно сведет меня с ума. Азбука Морзе звенит у меня в голове уже не только наяву, но и во сне. Конрад, как обстоит дело с обменом?

— Юлек сегодня должен встретиться с адъютантом Планка. Если разрешите, он может назначить день и час обмена.

— Пускай назначает на завтрашнее утро.

— Слушаюсь! — отчеканил Кальтенберг, но не двинулся с места.

Турханов заметил это.

— Вы хотите мне еще что-то сказать? — спросил он.

— Да, товарищ полковник, — признался Кальтенберг. — Я, кажется, совершил глупость.

— Интересно! — улыбнулся Владимир Александрович. — Скажите, что же вы считаете глупостью?

— За ту ценную услугу, которую оказала нам фрау Планк, я обещал ей награду. Если можно, мне хотелось бы дать ей какую-нибудь безделушку из той коллекции, которую мы захватили у штандартенфюрера СС Вильгельма Шмидта.

Турханов вдруг посерьезнел, задумался, потом кивнул головой в ответ своим мыслями неожиданно засмеялся.

— Вы поступили совершенно правильно! — одобрил он. — До сих пор Канарисы, Ганзены и Планки искали предателей среди нас, полагая, что в их среде нет продажных людей. Теперь пусть убедятся, что все как раз наоборот...

Полковник открыл мешочек с ювелирными изделиями и предложил Конраду взять любое. Тот выбрал бриллиантовое ожерелье.

— Пусть оно напоминает ей о том, как она помогла своим врагам разрушить один из планов абвера!

— Что вы хотите выбрать для ее золовки? — спросил Турханов.

— Ничего. Подобные подарки ее могут только оскорбить, она ведь убежденная антифашистка.

Не только в словах, но и в тоне, которым они были произнесены, Турханову почудилось горячее уважение, а может быть, и что-то большее. Он достал из мешочка золотое кольцо и протянул лейтенанту;

— Не велика ценность, но может пригодиться. Вручите Эльзе на память о пребывании у советских партизан.

Глава двадцать шестая

Сообщение Берты о предстоящем браке Эльзы и Остермана причинило острую боль Конраду. Он хотел забыть, гнал из памяти, но помимо воли снова и снова думал об этом. «Ну, какое мне дело до их брака? — со злостью спрашивал он себя. — Пускай женятся. Не у меня же им спрашивать разрешения!»

Кальтенберг сердился, отмахивался от своих мыслей, но, они упорно не хотели оставлять его в покое. «Берта говорила только о желании родных, а не самой Эльзы, — размышлял он. — Надо бы узнать, как она сама относится к предстоящему браку, любит она Остермана или нет? Но как узнаешь, что у нее на душе? Спросить ее — бесполезно, она может наговорить все, что угодно. Не лучше ли будет устроить им свидание? Тогда я по их поведению смогу догадаться о ее чувствах», — решил он.

— За сколько времени ты добираешься до места встречи с Остерманом? — спросил Конрад у Юлека.

— Верхом за час, — ответил тот. — Встреча у нас назначена на девятнадцать ноль-ноль. Я выеду через два часа.

— Ты говорил, что этот молокосос хочет встретиться с сестрой своего начальника. Задержи его до двадцати одного ноль-ноль. Я постараюсь доставить туда фрейлейн Эльзу. Конечно, если она умеет ездить верхом.

— А если не умеет?

— Встретятся утром. Полковник приказал назначить обмен на завтрашнее утро. Примите все необходимые меры, чтобы предупредить возможные провокации. Дорогу патрулируйте всю ночь. Предупредите Остермана, что в случае, если будет замечено какое-либо движение немецких войск вблизи пункта обмена, переговоры придется начать сначала...

Закончив дела, Кальтенберг вернулся в свою землянку и велел доставить Берту.

— Прошу извинить меня за опоздание, фрау Планк. Как всегда, дела задержали, — сказал он, когда Берта вошла.

— Ничего. Я ведь всего-навсего невольница, а с ними не церемонятся...

— Не прибедняйтесь! Вы и в неволе остаетесь короле вой. Поэтому мы решили сделать вам королевский подарок.

Берта недоверчиво взглянула на Кальтенберга, словно ожидая какого-нибудь подвоха, но лицо офицера было вполне доброжелательным.

— Прошу! — и Конрад повесил ей на шею ожерелье, которое тут же заиграло всеми цветами радуги. Берта знала толк в подобных вещах. Глаза ее жадно заблестели, а голос залился колокольчиком.

— Какая прелесть! — воскликнула она. — Это же на стоящие бриллианты! Неужели вы их дарите мне?

— Да, сведения, которые вы нам сообщили, стоят куда дороже...

Но Берта уже не слушала его. Она перебирала пальцами ожерелье, потом достала из сумки зеркальце, повертела перед ним головой, глядя, как играют в бриллиантах лучи солнца, провела камнями по стеклу и, убедившись, что они оставляют глубокие царапины, пришла в неописуемый восторг.

— Значит, оно и правда мое? — переспросила она, все еще не веря.

— Да, Берта. Мой вам совет — пока спрячьте его и до поры до времени никому не показывайте, особенно мужу. Увидев подарок, он черт знает что подумает...

— Не учите ученого! — засмеялась Берта. — Я его обманываю не впервые. Только сами не говорите золовке. Она ничего не скрывает от брата.

— Хорошо, учту. Теперь идите, скажите Эльзе, чтобы она подготовилась к небольшому путешествию. Вечерами бывает свежо. Пускай наденет пальто.

— Куда вы ее повезете?

— К жениху на свидание. Вы же хотели этого, а ваше желание для меня — закон, — засмеялся Конрад.

— Если так, то отложите свидание на завтра... а сегодня... — она многозначительно глядела на Конрада.

— Невозможно, дорогая! Как говорится, делу — время, а потехе — час. — Конрад посмотрел на часы. — Зайду за Эльзой минут через двадцать. Надеюсь, она за это время успеет одеться.

Ровно в 20.30 Кальтенберг был у дома пасечника. В это же время боец хозяйственного взвода привел туда пару оседланных коней. Конрад похвалил его за точность, но, когда вошел в избушку, увидел, что Эльза лежала на койке, уставив неподвижный взгляд в потолок.

— Что с вами, фрейлейн Эльза, вы заболели? — участливо обратился к ней Конрад.

Вместо ответа она повернулась к нему спиной и натянула плащ-палатку на голову.

— Не хочет ехать к жениху, — ответила за нее Берта. — А мне за болтливость обещала вырвать язык.

— Ах, вон оно что! — растягивая слова, произнес офицер. — Фрейлейн, очевидно, вы забыли, где находитесь. Поднимитесь немедленно!

— Но я не хочу к нему.

— Капризничать будете дома, а здесь вам придется подчиниться. Вставайте!

— Ладно, выйдите, я оденусь...

Выйдя из избушки и заметив верховых лошадей, Эльза попятилась, но Конрад охватил ее за руку.

— Прошу вас, не везите меня к нему!

— Почему? Ты боишься лошадей? — переходя на «ты», спросил Кальтенберг.

— Не в том дело. Я люблю ездить верхом, одно время мы с Бертой даже занимались конным спортом. Но я терпеть не могу этого человека! — воскликнула девушка.

— Ты меня удивляешь, Эльза. Чем он хуже других? Любая девушка ухватилась бы за этого мальчика обеими руками.

— Но этот мальчик, дабы все убедились, какой он храбрый мужчина, в свободное от службы время ходит в тюрьму истязать заключенных, а раза два или три, как он сам мне хвастался, даже расстреливал их.

Теперь Конрад перестал сомневаться. Свидание с Остерманом было уже ни к чему.

— Тогда отпустим лошадей и, если хочешь, просто погуляем по лесу, — предложил он.

Солнце было еще высоко, но в лесу уже чувствовалась вечерняя прохлада. В деревьях суетились птички, стараясь перед сном досыта накормить своих птенцов. По прошлогодним пожухлым листьям протопал еж. Только кукушка не знала забот. Устроившись на высокой елке, она, как всегда, звонко распевала свою нехитрую песенку.

Природа успокаивает нервы. Эльза тоже постепенно успокоилась, начала улыбаться, шутить.

— Что ты сделал сегодня с Бертой? — спросила она, заглядывая Конраду в глаза. — Она вернулась такая радостная и возбужденная, что я еле-еле отделалась от ее объятий и поцелуев.

— Берта — натура экспансивная, она всегда бурно проявляет свои чувства, есть к тому какой-либо повод или нет. Впрочем, ты знаешь ее лучше меня, — уклонился он от прямого ответа. Он помолчал и добавил:

— К тому же завтра рано утром мы расстанемся.

В голосе его слышалась печаль. Эльза насторожилась.

— Вы с Бертой? — быстро спросила она.

— С ней и с тобой.

— Как? Разве ты куда-нибудь уезжаешь?

— Не я, а вы уедете домой. Ты — к матери и брату, а она — к любимому мужу.

— Конрад, ты шутишь. Ну, скажи, что пошутил?

— Мне тоже хотелось бы, чтобы это было шуткой, но, к сожалению, теперь не до шуток...

-Да объясни ты в конце концов, в чем дело?

— В чем дело? Что ж, сейчас я могу сказать тебе... Дело в том, что мы захватили вас, чтобы обменять на одну партизанку.

— На Еву?

— Да.

— Ах, вот о ком ты заботишься! А я, глупая, думала... Она закусила губу и замолчала.

— Что? — тихо спросил он.

— Сам, наверное, догадываешься...

— Идет война, Эльза. Если бы судьба нас свела в иное время, кто знает, возможно, счастье улыбнулось бы нам...

— Неужели ничего нельзя сделать? Ну отложите обмен хотя бы на месяц.

— Невозможно. Даже на день. Ева — радистка. Она нужна не мне, а отряду. Отряд без радио — все равно что орел без крыльев. К тому же отсрочка ничего не изменила бы.

— Нет, изменила бы. Мне так много надо сказать тебе.

— Тогда давай поговорим, пока есть время. До утра я в твоем распоряжении... Если устала, можем присесть, Отдохнуть — вон на той зеленой лужайке.

Кальтенберг расстелил плащ-палатку на траве под высоким старым дубом, огромная крона которого закрывала вечернее небо, где уже зажигались первые звезды. Они сели,

— Мне стыдно. Ты можешь считать меня легкомысленной, сумасбродной девчонкой, которая только и думает что об удовольствиях... Но поверь, это не так. Если бы у нас было время, у меня хватило бы силы молчать... Но остается всего несколько часов... И я должна сказать тебе... Конрад, что мне делать? Я не могу расстаться с тобой...

— Я тоже, Эльза. Мне кажется, я полюбил тебя давно, задолго до нашей встречи... Я был уверен, что где-то есть та единственная девушка, которую я полюблю всем сердцем, всей душой, за которую пойду на подвиг и на смерть. И вот ты явилась...

Ночь уже была на исходе, когда Конрад и Эльза, прижавшись друг к другу, неторопливо зашагали к лесной избушке.

— Неужели мы больше никогда не увидимся? — с горечью спросила Эльза.

— Обязательно увидимся. Красная Армия быстро продвигается на запад. Она скоро придет в Германию. И мы, партизаны, тоже. В одну прекрасную ночь я перелезу через ограду вашего сада, подойду к дому и тихо постучу в твое окно. Ты впустишь меня? — спросил он, нежно целуя ее.

— Скорее бы наступило это счастливое время!.. Возле дома пасечника их поджидали партизаны: Юлек доложил, что обмен назначен на 6:00.

— Я только что оттуда. Все идет по плану. Движения войск не замечено. Похоже на то, что полковник Планк пока придерживается наших условий. Вы будете присутствовать при обмене? — спросил он.

— Нет. Всю процедуру проделайте без меня, — сказал Кальтенберг.

Эльза вывела из избушки Берту. Та была очень недовольна, что ее разбудили ни свет ни заря.

— Господин гауптштурмфюрер! — сердито крикнула она, заметив Конрада. — Что это значит? Почему нам не дают выспаться?

— Обстоятельства изменились. Ваш муж больше ни на минуту не хочет оставлять вас здесь. Лошади поданы. Садитесь.

Она хотела что-то сказать, но партизаны подняли ее и усадили в седло.

Кальтенберг подошел к Эльзе. Она плакала, не скрывая слез. Он взял ее руку и незаметно вложил в нее обручальное кольцо.

— Пусть оно всегда напоминает тебе о нашем тайном браке. Прощай, милая Эльза! — тихо сказал он.

— До свидания, любимый!..

Пятеро всадников тронулись в путь. Впереди ехал Юлек, за ним две женщины, а позади бойцы из боевой группы Кальтенберга. Скоро все они скрылись за деревьями.

Глава двадцать седьмая

Один из друзей Планка, работавший в центральном аппарате абвера, под строжайшим секретом сообщил об аресте полковника Ганзена, нынешнего начальника абвера, и его предшественника адмирала Канариса. Шеф абвергруппы 505 почувствовал себя плохо. Ему казалось, что все летит в тартарары. Стоит кому-нибудь из них назвать его своим сообщником, как гестапо тут же схватит его за шиворот. В довершение всего жена и сестра попали к партизанам. Если об этом прознает гестапо, страшной кары не миновать не только ему самому, но и членам семьи. Следовало обезопасить хотя бы их. Полковник связался с аэродромом. Дежурный ответил, что может оставить четыре места на самолет, отлетающий в 10.00. Планк согласился. Теперь оставалось ждать партизан. «Проклятие! Я в их руках! — сжимал он кулаки от злости. — Остерман повез к ним Еву... Им ничего не стоит убить его или захватить в плен, а жену и сестру оставить для дальнейшего шантажа...»

Однако партизаны честно выполнили условия обмена, и в семь часов утра голубой «мерседес», а за ним и мотоцикл Остермана остановились перед парадной дверью дворца Бохеньских.

— Милый! — бросилась Берта к мужу. — Здравствуй!

Лицо ее сияло. «Вот стерва! Ей и плен не плен. Попадись она в ад, и там будет чувствовать себя хозяйкой!»- подумал Планк, глядя на жену. У Эльзы же на глазах были слезы. Приветствуя брата, она кивнула головой и побежала к матери.

Берта начала рассказывать о своих переживаниях, но муж прервал ее:

— Потом, милая, потом. Времени у нас в обрез. Через три часа вы полетите в Берлин, оттуда в Швейцарию. Сопровождать вас будет Остерман.

— К чему такая спешка? Мог же ты оставить меня хоть на пару дней. Я так соскучилась по тебе... — замурлыкала она.

— Некогда, Берта. Я не хочу потерять вас еще раз. Здесь кругом враги. Дорога каждая минута. Мы поговорим за завтраком и по пути на аэродром, а пока ты мне коротко ответь всего на два вопроса.

— Хорошо, спрашивай. Я готова держать ответ, — вскинув голову, гордо сказала Берта.

— Прости, ты не так меня поняла. Я хочу спросить: что известно партизанам о нас?

— Да откуда мне знать? Они же передо мной не отчитывались.

— Но, может быть, они спрашивали, чем мы тут занимаемся?

— Спрашивали. Я сказала им, что ты руководишь авторемонтной мастерской.

— И они поверили?

— Конечно нет. Они подняли меня на смех: им известно, что ты шеф абвергруппы 505. Тогда я сказала, что ты в свои служебные дела домашних не посвящаешь. И они оставили меня в покое.

— Ну а ... а Эльзу они не обижали? — не вытерпел полковник.

— Чего нет, того нет. Оказывается, партизаны такие принципиальные, что на нас даже не могут смотреть как на женщин...

Слова жены успокоили полковника. Он даже повеселел. «Слава богу! Хоть одна опасность миновала! Однако какие дураки эти партизаны! Будь я на их месте, вытянул бы из них все жилы, разузнал бы все об абвергруппе... А они, подобно лошадиным барышникам, думали только, как обменять кобылиц...»

— Кто они по национальности? Русские или поляки? — спросил он.

— Не те и не другие. Все они такие же немцы, как и мы. Их вожак, который носит форму гауптштурмфюрера СС, даже служил в немецкой армии, а родители его, богатые пивовары, кажется, до сих пор живут где-то в Баварии.

«Что ж, это в порядке вещей, — подумал полковник. — Инстинкт самосохранения вступает в действие: крысы убегают с тонущего корабля. Эти сволочи почувствовали: мы скоро пойдем ко дну. Что же делать? Неужели остается только один выход — камень на шею и в воду?» — опять заволновался Планк. Но тут он взглянул на часы и вспомнил о своих домашних, которых надо было скорее, отправить в Германию.

За завтраком Эльза молчала, Берта же болтала без конца, но никто ее не слушал: все были погружены в свои мысли. После завтрака жена с сестрой стали укладывать вещи, а Планк тщательно проинструктировал Остермана, выдал ему деньги на дорогу и все необходимые документы, согласно которым он должен выехать в Швейцарию на две недели по делам абвера, затем зашел к матери.

— По всей вероятности, больше нам не удастся поговорить сегодня. Мама, дела у нас пошли кувырком. Хорошо, что я еще зимою догадался перевести все деньги в Цюрих. В банке Баруха на мое имя открыт счет. Вот доверенность, ты можешь брать столько, сколько понадобится на содержание семьи. Особенно не стесняйте себя... На наш век хватит! Без моего разрешения в Германию не возвращайтесь. По крайней мере, до конца войны. Помочь мне вы все равно не сможете. Если фюреру будет угодно, я останусь на своем посту, тогда все уладится, и я вас вызову сам. Береги Эльзу. Она всегда будет нуждаться в помощи.

На аэродром он доставил их под усиленной охраной. Но все обошлось благополучно. Наконец двухмоторный пассажирский самолет поднялся в воздух и взял курс на Берлин, и полковник впервые за последние дни вздохнул свободно. «Теперь никакие личные дела не отвлекут меня от дел служебных, — думал он на обратном пути. — Только бы мне позволили завершить операцию по плану «Финдлинг», тогда я опять прочно стану на ноги».

У ворот господского двора его встретил начальник охраны абвергруппы капитан Нордау. На время отсутствие Остермана Планк возложил на него обязанности адъютанта. Нордау доложил о прибытии капитана Астахова.

— Это еще что за Астахов? — удивился полковник.

— Из русской освободительной армии. Инструктор по подготовке провокаций и диверсий.

— Наконец-то прислали! — обрадовался Планк. — Разгильдяи проклятые! Заставили ждать почти месяц. Сколько времени пропало без толку! Ну, какой он, этот инструктор?

— Видать, хорош гусь. Появился навеселе, предъявил документы и сразу спросил, где тут можно достать водки. Пока Альтаус с экспертом проверяли его бумаги, я повел его в столовую. Не ест, в горле, говорит, пересохло. Пришлось налить стаканчик столового вина. Выпил, сплюнул: не вино, говорит, а моча беременной шлюхи. Но видать, аппетит появился — слопал тарелку супа и пять котлет.

Полковник весело засмеялся:

— Узнаю русского забулдыгу. В армии Власова они все такие. Пьянствуют, грабят, дерутся да насилуют. Но пока они нам нужны. Как его документы?

— Кажется, в порядке. Эксперт установил их подлинность.

— Где он сейчас.

— По указанию майора Альтауса я ему отвел комнату в казарме рядом с общежитием унтер-офицеров. Вошел, увидел на стене портрет фюрера, крикнул «Хайль Гитлер!», не раздеваясь, повалился на кровать и тут же захрапел.

— Ладно, пусть дрыхнет. Приведете, когда проснется. А пока скажите Альтаусу, пускай явится ко мне с его документами.

Глава двадцать восьмая

Соколов, прибывший в абвергруппу 505 вместо капитана Астахова, конечно, не был пьян, а только притворялся. Расчет его был прост: на Западе многие привыкли смотреть на русских как на отпетых пьянчуг, а офицеры-предатели из армии Власова, словно стараясь доказать правильность такого взгляда, пили напропалую, о чем очень хорошо знали немцы. Расчет оказался правильным; даже у Альтауса, склонного к излишней подозрительности, не возникло никаких сомнений, хотя сам «власовец» ему не понравился.

-Не знаю, способен ли он еще на что-нибудь, кроме пьянства, — закончил он свой доклад шефу.

— Это мы проверим. У нас нет иного выхода. Надо торопиться с выполнением нашего плана. Красная Армия уже вступила на территорию Польши. Вчера мы оставили Люблин. Если мы ее не остановим на рубеже Вайсхель <Вайсхель — немецкое название реки Вислы>, боюсь, как бы все дело не пошло насмарку.

— А как вы хотите его проверить? — поинтересовался Альтаус.

— Специальный экзамен устраивать не будем, некогда, проверим на деле. Вчера из лагеря военнопленных доставили двух типов; сотрудничавших с администрацией. Оба земляки Астахова. Хочу их забросить в отряд Турханова.

Пусть наш инструктор прощупает их и выяснит, есть ли смысл заниматься с ними.

— После обеда я доставлю их к нему. Где ему отвести рабочее место?

— Закрепите за ним одну из следственных камер, где есть установка для подслушивания. У аппарата посадите Юманова. Он тоже чуваш. Пусть он тщательно все прослушивает и докладывает вам... У меня что-то разболелась голова. Пойду отдохну часок, — сказал Планк, зевая.

...Соколов решил, что надо по-прежнему разыгрывать тупого, неотесанного человека. Он видел, с каким презрением смотрели на него капитан Нордау и майор Альтаус. Это было в порядке вещей. Соколов даже немного вздремнул, но, услышав команду строиться на обед, поднялся с постели и вышел из комнаты. Дежурный, предупрежденный, что в одном здании вместе с солдатами и унтер-офицерами будет жить русский капитан, сотрудничающий с немцами, увидев сонного и растрепанного власовского офицера, подошел к нему.

— Вам куда? — спросил он.

— Куда царь пешком ходит, — ответил Соколов. — Где у вас тут уборная, мужская комната, нужник, туалет или, по-вашему, кажется, ватерклозет?

Солдаты, с интересом наблюдавшие за ними, прыснули. Соколову это и надо было. Он продолжал в том же духе. Вошел Альтаус и, увидев, как хохочут солдаты, сам не удержался от смеха.

— Пойдемте, я покажу вам, — предложил он, взяв Соколова под руку. — А после обеда сразу зайдите ко мне!

— Слушаюсь, господин майор! — щелкнул каблуками Соколов.

Получив надлежащую инструкцию от старшего следователя, Соколов сразу приступил к делу. Он вошел в следственную камеру и попросил доставить к нему двух военнопленных, намеченных на роль провокаторов. Скоро в камеру в сопровождении дежурного вошли два человека и, увидев капитана, вскинули руки в фашистском приветствии.

— Садитесь! — показал им на скамейку Соколов. — Мне говорили, что вы оба чуваши. Я сам тоже чуваш, по этому, если хотите, можем говорить на родном языке.

— Ну конечно! — согласились те.

— Тогда давайте познакомимся. Начнем с вас, — кивнул Соколов бородатому мужчине средних лет. — Расскажите о себе.

Биография этого человека оказалась весьма характерной. Родился он в Похвистневском районе Куйбышевской области в семье арендатора мельницы. В тридцатом году их раскулачили, а затем выслали в казахстанские степи, но через пять лет, восстановив в правах, разрешили вернуться в родную деревню, где они всей семьей должны были вступить в колхоз. Когда началась война, он попал в Красную Армию, а скоро и на фронт. Служил он рядовым и при первой же возможности перебежал на сторону немцев. В лагере военнопленных его назначили старшим по бараку.

Второй, безусый юнец, до войны занимался мелкими кражами, за что трижды был присужден народным судом к лишению свободы. Когда началась война, вместе с другими заключенными он подал заявление с просьбой отправить его на фронт, обещал искупить свою вину перед обществом честной службой. Попав в окружение, он сдался в плен. В лагере военнопленных работал платным осведомителем и выдавал своих товарищей, которые собирались бежать или тайно занимались антифашистской агитацией.

— Прошлое ваше нас устраивает. Вы оба подходите нам, — подбодрил их Соколов. — Теперь пойдете к партизанам. Должен вас предупредить, работа эта очень сложная, поэтому надо со всей серьезностью подготовиться к ней. Вы, наверное, еще не представляете себе всей опасности...

-Господин капитан, скажите, пожалуйста, кроме вас здесь еще кто-нибудь знает чувашский язык? — спросил бывший кулак.

— Нет! — решительно ответил Соколов, хотя полагал, что их разговор наверняка подслушивают специально по добранные люди.

— Тогда разрешите быть с вами откровенными...

— Пожалуйста! Я сам с вами откровенен и от вас хочу того же.

— Мы слышали, что партизаны разоблаченных шпионов и провокаторов подвешивают за ноги и поджаривают на медленном огне. В случае провала нам тоже пощады не будет.

— Если вы так боитесь, почему же тогда добровольно изъявили желание пойти к партизанам?

— А кто вам сказал, что мы идем туда добровольно? Нам предложили, вот и идем, — сердито проворчал бывший кулак,

— Попробуй отказаться — сразу в штрафной лагерь, где люди мрут как мухи, — добавил бывший жулик.

— Тогда почему вы не пошли к нам, в армию Власова?

— А разве у вас гарантируют от смерти? — с ехидством спросил воришка. — Мы хотим жить не только сего дня, но и завтра. Хорошо вам, офицерам. Вы получаете чины, награды, а мы только пули в сердце или осколок в голову.

— Да, положение у вас, как говорится, хуже губернаторского. Я вам сочувствую, но помочь не могу, — развел руками Соколов.

Наступило тягостное молчание. Некоторое время предатели сидели опустив головы, потом переглянулись между собой.

— При желании вы могли бы нам помочь, — сказал бывший кулак. — Скажите, как вы смотрите на исход войны?

— Так же, как и вы, — неопределенно ответил Соколов.

— Если бы это было так, вы не сидели бы здесь и не вербовали нас в шпионы. Ведь после войны и нас, провокаторов, и вас, власовцев, ждет расстрел или, в лучшем случае, лишение свободы на четверть века...

— Напрасно вы смотрите на будущее так мрачно. Вот увидите, мы победим, — заверил Соколов.

— Да, видим мы, как вы побеждаете, — презрительно процедил кулак. — Скоро отступать будет некуда...

— А что вы предлагаете? Сложить оружие и сдаться красным? Вам что, вы против своих открыто не воевали. Можете, в случае чего, изобразить из себя невинных жертв немецкого фашизма и после войны вернуться к родным и детям. А нас, власовцев, домой не пустят, сразу поставят к стенке. Поэтому остается нам только одно — продать свою жизнь как можно дороже, — вздохнул Соколов.

— Домой мы тоже не собираемся. Социализм у нас в печенках сидит... Но если бы вы согласились помочь нам, может, мы нашли бы другой выход, подходящий не только для нас, но и для вас, власовцев.

— Господин капитан, и правда, помогите, — слезно попросил бывший жулик. — Мой отец говорил, что люди, говорящие на одном языке, должны помогать друг другу не только в этой жизни, но и на том свете — в раю или в аду, все равно...

— Никак не могу понять, чем я мог бы помочь вам? — сказал Соколов, давая в то же время понять, что не прочь выслушать их.

— Поклянитесь, что не выдадите нас, даже если не согласитесь пойти с нами! — попросил кулак.

Соколов поклялся честью офицера РОА, и предатели посвятили его в свои планы. Узнав о недавних победах Красной Армии в Белоруссии и на Украине, предатели, открыто или тайно сотрудничавшие с лагерной администрацией или с гестапо, почувствовали, что приближается конец, и всполошились не на шутку. Среди них оказался бывший моряк-балтиец, участник многих заграничных плаваний. Он и предложил бежать в нейтральную Швецию. С ним согласились тридцать три изменника и выработали подробный план, согласно которому все они должны были бежать из немецкого лагеря, затем организовать фальшивый партизанский отряд и, пользуясь симпатией польского народа к партизанам, при содействии подпольных организаций Сопротивления добраться до Балтийского побережья, захватить там либо катер погранохраны, либо небольшое рыболовное судно и переправиться через море в Швецию. Осуществление плана застопорилось из-за трудности побега. Предатели просили власовского капитана под каким-нибудь благовидным предлогом вывести их из лагеря и возглавить ложный партизанский отряд.

Весь этот план Соколову сначала показался бредом, но, поразмыслив немного, он понял, что предателям действительно остается только два выхода: либо склонить покаянную голову перед советскими органами, либо искать защиты за пределами Германии, куда не придет победоносная Красная Армия. «Значит, от справедливого возмездия вы хотите укрыться под небом Швеции, — со злобой думал он, глядя на преступников. — Что ж, я помогу вам. Только не бежать, а получить заслуженное наказание...»

— Опасное дело вы задумали, братцы, — покачал он головой. — Конечно, под видом мобилизации в армию Власова я легко мог бы вывести ваших товарищей из лагеря. Но если среди них окажется хоть один негодяй и донесет в гестапо, то и эти погоны не спасут меня от виселицы...

— О, насчет этого не сомневайтесь! — горячо зашептал кулак. — Выдать нас мог бы только большевистский агент, а среди наших таких нет и быть не может, ведь на совести у каждого не один десяток казненных антифашистов. Все они только и мечтают, что о Швеции! Ради бога, помогите нам!

Соколов поднялся со стула и начал шагать из угла в угол. Предатели смотрели на него как на бога.

— Хорошо, я рискну! — согласился он. — Но смотрите не подведите меня. Пока вы останетесь здесь. Я вам дам прекрасную характеристику. Завтра же поеду в ваш лагерь якобы вербовать заговорщиков в русскую освободительную армию. Поговорю с каждым персонально. Если они согласятся со мной, к вечеру всех выведу из лагеря и приеду за вами. Послезавтра вы присоединитесь к остальным. Идет?

— Спасибо, господин капитан! Мы никогда не забудем вашей услуги. Ну, теперь уж успех нам обеспечен! — обрадовался бывший кулак.

— Господин капитан, возьмите меня к себе ординарцем! — воскликнул бывший жулик. — Будете довольны, честное слово!

Соколов улыбнулся.

— А теперь, друзья, продиктуйте мне список заговорщиков? — сказал он.

— Зачем? — с подозрением взглянули на него предатели.

— А как я их найду в лагере? Не буду же спрашивать перед строем, кто собирается бежать в Швецию!

Оба изменника явно растерялись.

— Вы что, не доверяете мне? — сердито проговорил Соколов. — Тогда какого же черта затеяли весь этот раз говор?

— Мы поверили бы, если бы вы как-то доказали, что согласны с нами и не собираетесь нас выдавать. А дать весь список...

— Тихо! — перебил бывшего кулака Соколов. — Я думал, вы люди серьезные и задумали настоящее дело. Если так, давайте забудем этот детский лепет о бегстве к индейцам на Аляску... Вы мне ничего не говорили, и я ничего не слышал. Понятно?

— Господин капитан, не сердитесь на нас! — взмолился воришка.

— Да мы вовсе не хотели вас обидеть. Поймите и нас, ведь осторожность — первое дело... Ну, хорошо, записывайте...

И бывший кулак продиктовал список тридцати трех негодяев.

Первое занятие на этом закончилось. Соколов сдал своих «учеников» дежурному, а сам возвратился в казарму, где сначала тщательно переписал список на отдельный лист, а потом позвал дежурного. Тот все еще смотрел на него иронически, но под его сердитым взглядом тут же принял стойку «смирно».

— Водки! — крикнул Соколов.

Дежурный, не понимавший по-русски, захлопал глазами. Тогда Соколов жестом показал, что хочет пить. Тот выбежал из комнаты и тут же принес графин воды. Соколов, подражая пьяницам, осторожно налил полстакана, поднял его, подержал против света, придал лицу умильное выражение и опрокинул стакан в раскрытый рот, но тут же с шумом выплюнул.

— Сукин сын! Чего ты принес мне? Это же вода, а не водка! Водку мне! Водку! Понимаешь, тринкен шнапс! — заорал он, замахиваясь стаканом.

Перепуганный унтер пулей вылетел из комнаты. Через несколько минут в дверях появился улыбающийся Альтаус.

— Что случилось? — спросил он. — Кто обидел нашего дорогого гостя?

— Спросите у него, — показал Соколов на дежурного. — Я прошу у него водки, а он мне сует воду. Неужели здесь нечем горло промочить?

— Есть, есть... Пойдемте, с вами хочет познакомиться наш шеф. А там будет и водка, и коньяк, — пообещал старший следователь.

Полковник Планк принял «господина Астахова» в своем кабинете, пожал ему руку, хотя при этом презрительно поморщился, затем посадил против себя и для приличия спросил, как он доехал. Соколов повторил ему рассказ Астахова, который сам слышал во время неоднократных допросов предателя. Потом шеф абвергруппы перешел к делу.

— Как вам понравились ученики? — спросил он. — Можно им доверить ответственное задание?

— Не люди — мразь. Я им не доверил бы даже чистить солдатские уборные. Трусы и шкурники! Мой вам совет — не цацкайтесь с ними, не теряйте зря времени.

Я же их больше и видеть не хочу.

Юманов, тайно слушавший разговор Соколова с провокаторами, еще не успел перевести свои записи на немецкий язык, поэтому Планк ничего не знал о его содержании. Слова Соколова озадачили шефа.

— Что такое? — удивился он. — В чем их вина?

— Они всех нас водят за нос. Вот послушайте! — И Соколов рассказал о заговоре предателей, а для подкрепления своих слов выложил на стол список участников.

Ни Планк, ни Альтаус не только ничего не знали о заговоре — им и в голову не приходило, что он возможен. Сообщение Соколова поразило их. Быстро переглянувшись со своим помощником, шеф поспешил закончить первое свидание с новым инструктором.

— Хорошо. Мы проверим все это. Пока вы свободны. Встретимся завтра утром. До свидания! — сказал он.

Через четверть часа начальник абвергруппы и старший следователь уже сидели за столом в железобетонном бункере, специально оборудованном для допросов с применением пыток. Там же находились звероподобный фельдфебель, исполнявший в абвергруппе обязанности палача, и его четыре помощника.

Первым под конвоем доставили бывшего мелкого воришку. Тот сразу понял, в чем дело, и затрясся как осиновый лист. Еще бы! Ему не раз приходилось бывать в подобных бункерах, правда, в качестве не обвиняемого, а разоблачителя на очных ставках, когда пытали антифашистов, выданных им гестапо. Он много раз видел, как подпольщики умирали под пытками, но не называли имен своих товарищей. Сам же он не выдержал и трех ударов плетки, запросил пощады и, шмыгая носом и всхлипывая, рассказал о заговоре все, что знал. За ним добросили бывшего кулака. Этот проявил некоторую стойкость. Свое участие в заговоре он признал после десяти ударов, а фамилии сообщников назвал только после еще двадцати ударов. Правда, потом выяснилось, что некоторых он забыл с перепугу, поэтому, когда ему зачитали список, продиктованный Соколову, без всяких колебаний подтвердил его правильность.

— Вот тебе и пьянчужка! — с восхищением сказал Планк о новом инструкторе. — За три часа шутя раскрыл заговор, зревший больше шести месяцев под самым носом гестапо. Передай капитану Нордау, пусть переведет его из казармы во дворец. Угловая комната на первом этаже, предназначавшаяся раньше для гостей, свободна. Скажите также, чтобы, еду ему носили из столовой в эту комнату, а водку и коньяк выдавать по потребности.

— Да, сначала он мне не понравился, но теперь я понял, что он нам еще пригодится. Для такого человека водки не жалко. Просто приставим к нему кого-нибудь из унтер-офицеров, чтобы своевременно предупреждали дебоши, — согласился с Планком Альтаус.

Глава двадцать девятая

Соколов, сам того не желая, избавил полковника Планка от крупных неприятностей. Всесильные враги Канариса после его ареста обрушили удары на его друзей и сподвижников. Один из этих врагов, бывший к тому же далеко не последней спицей в колесе 4-го управления имперского ведомства безопасности и давно точивший зубы на Планка, уже собирался выехать в Польшу, чтобы, как он говорил, покопаться в делах абвергруппы 505, но тут был получен специальный доклад из генерал-губернаторства о раскрытии заговора тридцати трех. В докладе деятельность Планка и его группы характеризовалась в весьма лестных выражениях, ей приписывалась заслуга в деле ликвидации «опасного заговора». Тайному врагу Планка пришлось оставить свой коварный замысел и ждать более удобного момента. Обо всем этом стало известно фрау Маргарите Планк из разговоров с надежными друзьями в Берлине, и она тут же сообщила сыну.

Начальник абвергруппы 505 воспрянул духом. Прежде всего он с удвоенной энергией принялся за осуществление плана «Финдлинг». К этому времени уже были выяснены все триста пятьдесят три человека, лично знавшие Казимира Бохеньского. Из них 141 человек, находившиеся за пределами, Польши главным образом в лагерях для польских и французских военнопленных, по приказу Канариса были уничтожены еще в начале года. 212 человек все еще находились в Польше. Причем, кроме одного, а именно Тадеуша Бохеньского, избежавшего ареста, всех их можно было ликвидировать в любое время. Все дело задерживалось из-за того, что никак не удавалось натравить советских партизан на жителей деревни Бохеньки и, кроме того, захватить Тадеуша. Оставлять его на свободе — значит обречь весь план «Финдлинг» на провал. Надо было во что бы то ни стало найти беглеца. Мать и сестра, вероятно, знают, где он скрывается, но, конечно, ни за что не скажут об этом немцам. «А что, если подослать к ним Астахова? — подумал Планк. — С русским поляки скорее найдут общий язык. Он наверняка вызовет у них доверие, тем более что за девять месяцев строгой изоляции они смертельно соскучились по живому человеку...» С этой мыслью Планк приказал вызвать капитана Астахова.

Соколов явился быстро, но вид его обеспокоил начальника абвергруппы: он был небрит, в помятом обмундировании, но, главное, от него за версту несло перегаром. Полковник Планк покачал головой.

— Мне передали, что вы за сутки потребляете не меньше литра спиртного. Зачем вы так много пьете? — спросил он, ответив на приветствие вошедшего.

— Я возмещу вам все расходы. Можете удержать из моего жалованья или, если хотите, сейчас же внесу наличными, — сказал Соколов, доставая бумажник.

-Вы меня не так поняли, господин Астахов, — вздохнул Планк. — Водки мне не жалко, она нам ничего не стоит. Жалко мне вашего здоровья. Зачем вы губите себя?

Соколов, разумеется, был абсолютно трезв. Водку, которую ему доставляли по приказанию шефа, он выливал в раковину, а чтобы сохранить за собой дурную славу пьяницы, перед выходом из своей комнаты прополаскивал рот водкой или коньяком, а также натирал глаза, отчего они становились красными, как у хронических алкоголиков.

— А зачем мне беречь здоровье? Когда наступит час расплаты, на здоровье не посмотрят, все равно повесят или расстреляют.

— О чем вы говорите? — насторожился шеф.

— Красная Армия продвигается. И значит, близится мой конец. Водка мне помогает забыть об этом.

— Выходит, Советскую власть вы ненавидите так же, как и мы.

— Нет, я ненавижу ее больше, чем вы, — сказал Соколов, не моргнув глазом.

— Положим, вы преувеличиваете. Как говорится, нельзя быть роялистом больше, чем сам король, — недоверчиво посмотрел на собеседника Планк.

Соколов сделал вид, что не понял:

— Не знаю, какой там из королей играл на рояле, но зато твердо знаю, что Советскую власть можно ненавидеть больше, чем любой король...

Планк усмехнулся:

— Я хотел сказать, что больше немцев нельзя ненавидеть Советы...

— Вы счастливее нас. Если Красная Армия подойдет к вашим границам, Германия может заключить мир. При этом Советское правительство в качестве одного из условий, несомненно, потребует от вас интернирования и выдачи всей армии генерала Власова. Вот тогда нам и придет каюк. А пока есть время, надо брать от жизни все, что она может дать. Я довольствуюсь водкой и беру ее столько сколько мне надо.

«А ведь он прав, — подумал Планк. — В случае заключения мира наше правительство, конечно, передаст власовцев и других изменников своему народу. Поэтому у них есть все основания опасаться победы большевиков. Этим обстоятельством нам следует непременно воспользоваться».

— Есть и другой выход, — сказал он.

— Какой? — живо заинтересовался Соколов.

— Усилить борьбу, остановить продвижение Красной Армии и тем самым дать нашему командованию возможность отмобилизовать еще пару сотен дивизий и двинуть их против Советов. Тогда не исключено, что Красная Армия откатится снова до Волги, а может быть, и дальше, за Урал.

— Да, это было бы неплохо! — согласился Соколов. — Но вопрос заключается в том, как остановить продвижение красных?

— Об этом думают лучшие умы Европы, и кое-что уже придумано. Я не открою вам секрета, если скажу, что поляки русских боятся, больше, чем немцев. Более того, они ненавидят их, как своих извечных врагов. Нам следует разжечь эту ненависть еще больше, чтобы, в результате вторжения русских войск на территорию Польши, в тылу у них разгорелась партизанская война. Тогда не выдержав двойного удара с фронта и с тыла, большевики, несомненно, откатятся назад. Обстановка сейчас накалена до предела. Стоит поднести зажженную спичку, и пороховой погреб взлетит на воздух.

— Это было бы замечательно. Но кто зажжет эту спичку?

— Мы с вами.

— Мы? — удивился Соколов. — Поясните, я не понимаю.

-Я уже говорил, что большинство поляков ненавидит русских. Чтобы эту ненависть превратить в открытую войну, необходим сильный толчок. Таким толчком могла бы послужить массовая резня поляков, учиненная советскими партизанами. Для этого следовало бы натравить партизан на жителей какой-нибудь деревни, скажем, к примеру, на крестьян соседнего села Бохеньки... Об этом мы тут же оповестили бы весь мир.

Полковник ждал, что собеседник горячо поддержит его план и тут же попросит разрешения лично участвовать в провокации. Однако Соколов оставался спокойным.

— Не выйдет! — коротко резюмировал он.

— Что не выйдет? — подозрительно покосился на него полковник.

— Не удастся нам натравить советских партизан на крестьян. Я знаю по своему опыту, а он у меня не малый, что коммунисты так забили голову партизанам своими идеями братства и дружбы между народами, что их никогда не заставишь убивать поляков только за то, что они поляки. Устроить же резню крестьян — просто абсурд, ибо большинство партизан — это те же крестьяне!

Подобные мысли иногда посещали и самого Планка, поэтому поколебать его уверенность было не так уж трудно. Слова Соколова расстроили его. Он помрачнел, глаза его потухли.

— Неужели вы считаете наш план неосуществимым? — тихо спросил он.

— Почему же? Его можно осуществить, но за дело надо взяться иначе, как говорится, с другого конца.

— Именно?

— Можно было бы создать специальный партизанский отряд, поставить руководителями своих людей, распространить слух о его боевых подвигах, а когда все будет готово, поручить командованию ввести отряд в деревню Бохеньки и устроить там резню. Нечто подобное мы однажды проделали в Белоруссии, когда против партизан надо было восстановить латышских крестьян.

— Это идея! — чуть не подпрыгнул от радости шеф абвергруппы. — Над ней стоит поработать. Скажите, чем закончился ваш белорусский эксперимент?

— Сначала все было хорошо. Латыши перестали снабжать партизан хлебом, мясом, самогоном, переловили всех своих подпольщиков и передали их в руки полиции. Но мы допустили одну ошибку: создали фальшивый отряд из переодетых жандармов и полицаев. Этим воспользовались коммунисты и примерно через месяц разоблачили нас. Тогда обозленные крестьяне переловили уже наших лжепартизан, опознали их и всех, кто не успел сбежать, прикончили. Поплатился головой и руководитель отряда, мой друг капитан Агамалов.

— Да, да! Отряд мы создадим, но учтем и вашу ошибку. Я подумаю, поговорю со своими сотрудниками. Потом обсудим с вами все детали... А пока у меня к вам есть одна просьба. Нам надо выяснить, где скрывается Тадеуш Бохеньский. Об этом, несомненно, знают его мать и сестра, но не выдают тайны. Не сможете ли вы добиться, чтобы они написали и передали через вас письмо этому хлыщу? Он здорово мешает нам! Ведь в его распоряжении целый батальон Армии Крайовой.

— Попытка не пытка, — согласился Соколов. — Одурачить старушку и неопытную барышню, думаю, будет не так сложно. Но говорят, у Тадеуша есть брат по имени Казимир. Он может отомстить, а мне бы не хотелось наживать еще одного врага.

— Такой опасности не существует: с божьей помощью, Казимир еще в конце прошлого года ушел, как говорится, в мир иной, — усмехнулся Планк и, поймав на себе недоверчивый взгляд Соколова, добавил:

— Да, мой друг, старшего сына графини нет ни среди живых, ни среди мертвых: его сожгли в крематории, а прах развеяли по ветру.

Полковник говорил правду: выполнение плана «Финдлинг» они с адмиралом Канарисом начали именно с уничтожения старшего Бохеньского. Тогда он находился в лагере военнопленных офицеров. Люди Канариса подбили его написать книгу под названием «По какому пути пойдет послевоенная Польша?». Агенты абвера тайно переправили рукопись в Лондон, а польские эмигрантские круги издали эту книгу сначала на польском, потом на английском и французском языках. Книга разошлась большим тиражом, и до того никому не известный кавалерийский ротмистр неожиданно стал одним из популярнейших людей Польши. Дальнейшая судьба его сложилась печально. По распоряжению Канариса над ним устроили громкий процесс, обвинив в подпольной антифашистской деятельности в лагере военнопленных. Все ожидали от фашистского суда сурового приговора, но на сей раз гитлеровцы отнеслись к своему врагу с непонятной мягкостью. Казимир был приговорен к переводу в штрафной лагерь на три месяца. Но в штрафной лагерь вместо него прибыл Ежи Матковский, а самого Бохеньского после оглашения приговора прямо из зала судебного заседания отправили в газовую камеру, а труп сожгли в крематории.

— Тогда и в самом деле особой опасности нет. Где находятся эти женщины? — спросил Соколов.

— В домике садовника.

— Разрешите мне поговорить с каждой из них по отдельности.

— Доступ к ним вы получите, но, к сожалению, там всего одна комната, и поговорить с каждой по отдельности невозможно.

— Я постараюсь вывести барышню на прогулку в сад.

Планк было заколебался, но, подумав немного, согласился.

— Вам надо переодеться. Гражданского костюма у вас нет? — спросил он. Соколов отрицательно покачал голо вой. — Ничем, капитан Нордау принесет вам свой. Сейчас я к вам пришлю парикмахера. Только прошу вас, перед тем как идти к графине, постарайтесь не употреблять водки...

Глава тридцатая

Парикмахер потрудился на славу: сбрил бороду и усы, постриг, сделал модную прическу, надушил дорогими французскими духами, а когда Соколов к тому же надел гражданский костюм, он превратился в настоящего щеголя. Капитан Нордау отвел его в дом садовника, предупредив часового, чтоб пропускал господина Астахова в любое время дня и ночи, а если он захочет прогуляться с кем-нибудь из дам, выпустить их в сад. Часовой так был удивлен последним распоряжением, что даже переспросил, решив, что ослышался, но начальник слово в слово повторил приказание.

Домик садовника был превращен в настоящую тюрьму. На окнах стальные решетки, дверь снаружи закрывалась на замок, а ключ находился у часового. Кругом домика был выстроен сплошной забор четырехметровой высоты. В окно видны были только посеревшие доски и маленький кусочек неба. Ни солнце, ни луна не заглядывали в комнату. Похоже, забор этот выстроили не столько для предотвращения возможного побега узниц, сколько для их физического и психического угнетения. В эту миниатюрную тюрьму не поступали газеты и книги, там не работало радио, узницам не передавали письма, не разрешали свидания. Они были полностью оторваны от внешнего мира и не имели никакого представления о том, что происходит на белом свете. Поэтому появление молодого человека в гражданском костюме не столько насторожило, сколько изумило и обрадовало их. Они поднялись ему навстречу, глядя на него так, словно он пришел с того света.

Пожелав узницам, доброго дня, Соколов поинтересовался, поймут ли они его, если он будет говорить по-русски, так как ни немецким, ни польским языками не владеет, или же придется прибегнуть к услугам переводчика. Пани Матильда сообщила, что в молодости она долго жила в России и русский язык знает хорошо, а дочь ее, Марианна, хотя и говорит с сильным акцентом, понять ее можно.

— Тогда разрешите вам представиться: ваш друг Астахов, — с легким поклоном обратился он к женщинам.

Графиня назвала себя и представила дочь.

— Хотя среди своих друзей не помню человека с таким именем, я готова выслушать вас, — произнесла пани Матильда.

— С некоторых пор меня интересует история польского дворянства, в том числе и история рода Бохеньских. Командир немецкой воинской части полковник Планк любезно разрешил мне повидаться с вами...

— Я ничего не понимаю, — развела руками графиня. — Что вы хотите от нас?

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов о ваших далеких предках. Буду очень благодарен вам, если вы согласитесь ответить на них... Но здесь душно. Не согласились бы вы прогуляться со мной по саду? Там и поговорили бы.

— Нам не разрешают выходить из дома, — вмешалась в разговор Марианна.

— Со мной разрешат, — коротко сказал Соколов.

Такая уверенность удивила графиню. «Не иначе как замышляется заговор против нас, — подумала она и взглянула на гостя с явным подозрением. — Надо быть осторожными».

— Если у вас действительно к нам дело, поговорим здесь. Мы не можем доверяться незнакомым людям, — решительно заявила пани Матильда.

Но дочь не согласилась с ней. Она обратилась к матери по-французски с просьбой разрешить ей погулять хотя бы минут двадцать с мсье Астаховым. «Кто знает, — говорила она, — может, это будет последняя прогулка в моей жизни. Дайте мне посмотреть на сад, на деревья, на зеленую траву, на божий мир... Возможно, я их больше никогда не увижу». Но мать была непреклонна. Тогда Марианна впервые в жизни ослушалась ее.

— Пойдемте, господин Астахов, я с удовольствием прогуляюсь с вами! — сказала она, решительно шагнув к двери.

Часовой молча пропустил их, и скоро они очутились в саду Бохеньских. Увидев прямую аллею с широкой дорожкой, посыпанной желтым песком, чистый пруд с прозрачной проточной водой, по которому плавали белые лебеди, огромные липы, кроны которых образовали настоящий шатер, Марианна пришла в восторг. Она подбегала к деревьям, срывала листья, подносила их к лицу.

Соколов заметил, что, когда они вышли в сад, поблизости сразу появились немцы. Все они были вооружены и, хотя делали вид, что вышли на прогулку, однако, по всей вероятности, интересовались только ими. Правда, никто из них ближе чем на тридцать шагов не приблизился, но в случае необходимости они могли очутиться рядом, а то и скосить первой же автоматной очередью.

— Пани Марианна! — обратился Соколов к девушке, когда та немного успокоилась. — Знаете, зачем я вас вывел в сад?

— Наверно, хотели дать мне возможность подышать свежим воздухом.

— Да, но это не главное. Мне надо сообщить вам кое — что по секрету, а в доме этого делать нельзя.

— Вы боитесь моей матери?

— Нет. Немцы подслушивают все ваши разговоры. В стене установлены микрофоны. А то, что я хочу сказать вам, посторонние не должны слышать.

— Вы пугаете меня, — побледнела Марианна. — Но скажите, пожалуйста, зачем им подслушивать наши разговоры?

— Чтобы узнать кое-что, для них очень важное. Главным образом их интересует, где находится ваш брат Тадеуш. Иногда вы с матерью упоминаете его близких друзей, а иногда называете их адреса. Немцы разыскивают их и сажают в тюрьму. Некоторых уже нет в живых. Недавно во время пыток скончался профессор Бурковский.

— О боже, неужели? Да, да, мы как-то говорили о нем... Значит, немцы узнали о нем из нашего разговора?

— К сожалению... И это не единственный случай. Прошу вас, в дальнейшем не называйте имен своих знакомых и друзей. В крайнем случае говорите о них только шепотом.

— Хорошо, мы так и сделаем. Спасибо, что предупредили... Вы не знаете, почему немцы держат нас в заточении?

— Знаю. В ближайшее время они хотят отделаться от вас.

— Как отделаться? — не поняла девушка.

— Убить.

— Нас с мамой?..

— Всех Бохеньских. Казимира давно уже нет в живых. Теперь очередь за Тадеушем, а потом наступит и ваш черед...

Девушка замерла от ужаса. У нее подкосились ноги, и она опустилась на скамью. Соколов остался стоять и следил, чтобы немцы незаметно не подошли сзади.

— Неужели все это правда? — простонала Марианна.

— К сожалению, да. Я хочу спасти вас, но для этого требуется ваша помощь.

— Какая? — удивилась девушка. — Мы сами совершенно беспомощны. Как же мы можем помочь вам?

— Немцев надо ввести в заблуждение. Напишите два письма, а остальное я сделаю сам.

— Какие письма? Кому?

— Тадеуш, конечно, знает ваш почерк?

— Да. Мы всегда переписывались с ним, когда он уезжал из дома.

— Одно письмо будет для него. Ни имени, ни адреса, ни подписи не указывайте. Напишите просто: «Мама и я просим сделать так, как скажет податель этой записки». Второе письмо адресуйте профессору Бурковскому.

— Но вы сказали, что он скончался...

-Да. Потому ваше письмо к адресату не попадет. Я на это и рассчитывал. Оно нужно, чтоб обмануть немцев. Попросите пана Бурковского устроить мне встречу с вашим братом для важных переговоров. Рекомендуйте меня с наилучшей стороны. Можете выдумать все, что угодно...

Марианна долго молчала. Она уже было согласилась выполнить просьбу этого странного человека, который ни с того ни с сего сообщил столько секретов, что, узнай о них немцы, ему не снести бы головы, но, поразмыслив немного, решила воздержаться. «Кто знает, с какой целью он добивается этих писем. А вдруг его подослали к нам немцы? Если на самом деле профессор Бурковский жив и находится на свободе, то, получив мое письмо, он может устроить им свидание. А немцам только это и нужно, чтобы схватить Тадеуша».

— Простите, господин Астахов, мне не хотелось бы обидеть вас, но выполнить вашу просьбу я не могу, — на конец сказала она.

— Значит, вы не доверяете мне?

— Сами подумайте, разве можно доверить судьбу целой семьи...

Девушка замолчала, подыскивая подходящее слово.

— Первому встречному, хотели вы сказать? — усмехнулся Соколов.

— Нет, я хотела сказать «неизвестному человеку»...

— Вы правы. На вашем месте, пожалуй, каждый поступил бы так же. Не правда ли, мое поведение произвело на вас весьма странное впечатление? Я это предвидел, но надеялся, что вы должным образом оцените мою откровенность. Если эта надежда не оправдалась, нам с вами больше не о чем говорить... Впрочем, если вам хочется еще побыть на воздухе, можем продолжить прогулку.

— Вы угадали, мне действительно не хочется возвращаться в нашу темницу. Если вы не спешите, пройдем до конца аллеи и вернемся назад. Там уж можете сдать меня часовому.

Она встала. В это время вдали показался полковник Планк. Соколов сразу заметил его.

— Марианна, сюда идет командир немецкой воинской части. Хотите поразить его?

— Как? — впервые за все время встречи лукаво улыбнулась она.

— Разыграем перед ним влюбленную парочку.

— А почему бы и нет? — неожиданно согласилась она. — Пусть тюремщики знают, что мы тоже люди...

Соколов обнял ее за талию, а девушка, прижавшись к нему, положила голову на его плечо, при этом лоб ее касался его щеки. Увидев это, полковник, очевидно, решил не мешать им и свернул в другую аллею. Теперь «влюбленные» могли прекратить игру, но не сделали этого. Только в конце аллеи, когда надо было повернуть обратно, девушка встрепенулась, подняла голову и, словно нехотя, медленно освободилась из его объятий. Обратно шли еще медленнее, Марианна несколько раз пыталась завязать разговор, но Соколов, погруженный в свои мысли, отвечал только односложным «да» или «нет». Не доходя до часового, девушка остановилась.

— По всей вероятности, это была последняя моя прогулка, — проговорила она, чуть не плача.

— Если бы вы согласились помочь мне, заверяю вас, она стала бы началом вашего освобождения, — заметил Соколов.

— Ну хорошо, я поговорю с мамой и окончательный ответ дам завтра.

— Только не забывайте, что каждое ваше слово подслушивается. Зайду утром. А пока до свидания!

Он проводил ее до калитки, передал часовому и ушел. Марианна вошла в дом.

— Ну, что он сказал? — спросила мать.

— Мама, у меня от свежего воздуха разболелась голова... Поговорим потом, а пока я полежу, отдохну, — нарочито громко ответила она. Затем бросилась на койку так, что затрещали ржавые пружины, но тут же осторожно поднялась, обняла мать и шепнула ей на ухо:

— Нас подслушивают. Говори шепотом...

Глава тридцать первая

В эту ночь Соколов спал плохо. На душе было неспокойно. Он ругал себя за то, что рассказал слишком много совершенно незнакомому человеку, да еще графской дочери. Если немцы выпытают у нее признания, его наверняка посадят за решетку. А там — допросы, расстрел. Хуже всего, что он не успел сообщить Турханову о тех тайных планах абвера, ради которых прибыл сюда. Рискованный шаг может привести не только к гибели его самого, но и к срыву плана партизан по уничтожению «Осиного гнезда». Да, было от чего лишиться сна! Правда, где-то в глубине души все же теплилась надежда на благоприятный исход.

Утром он первым делом решил посетить домик садовника. Приняли его там весьма холодно. Графиня даже не ответила на приветствие и, сославшись на головную боль, села в кресло, закрыла лицо платком и сделала вид, что задремала. Марианна хотя и кивнула головой, но сесть не предложила.

— Я чувствую, мне здесь нечего делать, — с горечью произнес Соколов.

— Да, мы не можем удовлетворить вашу просьбу. Пожалуйста, не сердитесь на нас! Мы вам ничего плохого не желали... Поверьте!

— И на том спасибо. Прощайте!

Соколов взялся за дверную ручку, но девушка остановила его.

— Постойте! Неужели вы даже не попытаетесь уговорить нас? — спросила она изменившимся голосом.

— Нет! — ответил он, не оборачиваясь. — Сожалею, что напрасно причинил вам беспокойство. Прощайте.

Она схватила его за руку:

— Подождите, господин Астахов! Ведь это было лишь испытание... Если бы вы начали упрашивать или, не дай бог, угрожать, я ни за что не отдала бы вам это... Вот возьмите. Судьба брата и наша судьба в ваших руках. Прошу лишь об одном: если узнаете о моей смерти, пожалуйста, не считайте меня доверчивой дурой, как окрестила меня пять минут назад мама.

Она подала записку Тадеушу и письмо на имя Бурковского. Соколов прочитал их. Это было то, что он хотел. Записку он спрятал в блокнот, а незапечатанное письмо положил в карман.

— Скоро вы будете на свободе, — шепнул он ей. — Если услышите выстрелы, забаррикадируйте дверь, ложитесь на пол и ждите меня. Я приду обязательно. До скорого свидания!..

Полковник Планк ожидал Соколова в своем кабинете.

— Как успехи? — сразу же приступил он к делу.

— Кажется, все в порядке, — сказал Соколов, подавая ему письмо Бурковскому. — Поеду, договорюсь с профессором о времени и месте свидания с неуловимым поручиком. Устроить засаду и задержать его — это уж ваше дело.

Шеф абвергруппы чуть не лопнул с досады, когда прочитал письмо и адрес на конверте.

— К сожалению, господин Бурковский там уже не живет, — со вздохом сказал он. — Придется придумать что-нибудь другое...

— Значит, все мои старания были напрасными. Черт побери! А как трудно было уломать старую графиню! Да и дочка ее согласилась не сразу... Куда же мог переехать этот старый хрыч Бурковский? — проворчал Соколов.

— Мы его арестовали. Видно, поспешили — настаивал старший следователь. Жаль, я согласился с ним... Что же нам теперь предпринять? Вы не смогли бы предложить какой-нибудь другой план?

— Можно было бы придумать что-нибудь, но не теперь. Вчерашняя прогулка в саду мне напомнила о том, что в мире существуют... Ну, вы сами понимаете... Хочу съездить на пару дней в город, проветрить мозги. Надеюсь, вы не возражаете?

— Желание ваше мне понятно, но сейчас прошу повременить. Если пани Марианна так вас взволновала, можете взять ее себе на ночь, — предложил шеф.

— Плаксивые девки не в моем вкусе, — отказался Соколов. — Лучше уж заплатить хорошие деньги и повеселиться в ночном кабачке со шлюхой. Прошу отпустить хотя бы на одну ночь.

— Ну, что поделаешь, — развел руками полковник. — Не хочется вас стеснять... Если не случится непредвиденного, после обеда можете выехать в Кельцы. Деньги у вас есть?

— Если бы жалованье выдали вперед, не стал бы отказываться, — осклабился «власовец».

— За этим дело не станет. Конечно, желательно, чтоб одолжение было взаимным.

Но когда после завтрака начались переговоры, Планку пришлось порядком поволноваться. Сначала он торжественно объявил, что мысль капитана Астахова о создании ложного партизанского отряда для уничтожения жителей деревни Бохеньки понравилась всем руководителям абвергруппы 505 и они разработали подробный план, по которому предусматривалась передача отряда в распоряжение самого Астахова. Соколов с этим согласился без особых возражений. По плану предусматривалось, что в отряд войдет от шестидесяти до восьмидесяти военнопленных, главным образом чувашей, так как немцы хотели добиться хотя бы видимого объединения ложного отряда с отрядом Турханова, где, как они знали, по количеству чуваши занимали первое место. Для того чтобы договориться о слиянии отрядов, Астахов должен был посетить Турханова. Затем, в ближайшее же воскресенье, немцы должны загнать всех жителей деревни Бохеньки в костел, а бойцы ложного партизанского отряда забросать их ручными гранатами и поджечь костел. В это время капитан Нордау нападет на них. Большинство ложных партизан будет перебито, а их руководитель с несколькими бойцами сдастся в плен. Тут Соколов высказал опасение, что в пылу сражения немцы по ошибке могут убить и его. Поэтому план изменили: он, Астахов, с пятью-шестью бойцами попадет в плен до начала сражения. Основное разногласие возникло при обсуждении заключительной части плана. Немцы хотели предать Астахова и его бойцов гласному суду, где им, в присутствии многочисленных представителей польской и мировой общественности, прессы, радио и кинофоторепортеров, пришлось бы сознаться в совершенных зверствах.

— Какой приговор вынесет нам суд? — спросил Соколов.

— Смертную казнь через повешание, — ответил Планк.

— Это меня не устраивает, — усмехнулся Соколов. — Ищите другого командира.

— Да никто и не думает вас вешать! Перед казнью мы подменим вас другим человеком, — успокоил его шеф.

— А если забудете или по какой-то причине не успеете? Нет, господин полковник, я не согласен предстать перед судом. Лучше уж вернусь на свое прежнее место, в штаб армии Власова. Если суждено погибнуть, так лучше сложить голову в бою, чем сунуть ее в петлю.

Спор продолжался долго. Наконец Соколов согласился, но при следующем условии: полковник Планк дает письменное обязательство, что сразу же после суда предоставит Астахову возможность тайно выехать в Швейцарию, обеспечив иностранной валютой в сумме 25 тысяч долларов. Кроме того, шеф абвергруппы тут же выдал Соколову 10 тысяч оккупационных марок на «проветривание мозгов» в ночных кабачках. На этом они расстались. Капитан Нордау, которому полковник Планк поручил следить за Астаховым в Кельцах и, если он будет замешан в пьяном дебоше, выручить при содействии патрулей военного коменданта, а затем, наутро, доставить в хутор Сепатовского и познакомить с тремя будущими помощниками, повез его в город на своей машине.

Глава тридцать вторая

Поистине коварству абвера не было предела. Мало того, что он согласился создать фальшивый партизанский отряд, начальник абвергруппы 505 решил предать самого автора этого коварного плана. Когда Нордау увез Соколова в город, Альтаус спросил у Планка:

— Неужели вы и правда дадите Астахову письменную гарантию? Ведь после суда он будет находиться в гестаповской тюрьме, а там едва ли захотят выпустить его на свободу.

— Конечно, я как раз на это и рассчитываю. После суда нам Астахов уже не понадобится, а от живых свидетелей лучше всего избавиться вовремя, — ответил шеф.

— Выходит, виселицы ему не миновать?

— Выходит так, — согласился полковник. — Что поделаешь? Жизнь разведчика похожа на азартную игру, а в игре всегда кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. В дан ном, конкретном случае проигравшим окажется господин Астахов. Вот и все...

Так рассчитывал воспитанник хитрейшего адмирала Канариса, но, желая обмануть других, обманулся сам. Соколова потянуло в город, конечно, не желание кутить в ночных кабачках, как он объяснил Планку, а необходимость сообщить о себе Турханову, для чего ему надо было срочно встретиться с Яничеком.

-Вам, случайно, не довелось слышать о некоем пане Янковском? — спросил он Нордау, когда подъехали к городу.

— Кажется, это валютчик? Как-то пришлось заехать к нему вместе с фрау Планк. Она приобрела у него какие — то золотые побрякушки.

— Он самый. Мы с ним вместе ехали из Варшавы. Всю дорогу играли в карты. Тогда познакомились. Богат, сукин сын. Я тогда выиграл у него довольно приличную сумму. А что, если захватить его с собой в ресторан?

— Думаете, он расплатится за нас?

— А как же! Ему офицеры делают честь, приглашая в свою компанию. Умный поляк должен ценить это. К тому же он мне должен, а картежный долг не прощается, ибо тогда кредитора навсегда покинет счастье.

Нордау согласился, и скоро машина остановилась напротив нарядного двухэтажного домика, утопающего в саду.

— Вы посидите минуточку, я пойду позову его, — сказал Соколов и, не дожидаясь ответа, взбежал по лестнице на второй этаж.

К счастью, Яничек оказался дома. Соколов коротко проинформировал его о делах и попросил передать Турханову, чтобы готовились к окончательной ликвидации «Осиного гнезда».

— Фальшивый отряд будет размещаться в хуторе Сепатовского. Я постараюсь превратить его в настоящий. Дня через два буду на базе, и тогда договоримся о последующих действиях, — сказал Соколов.

Чтобы усыпить бдительность капитана Нордау, они решили продать ему по сходной цене дамские часы.

— Пан Янковский не может принять участие в нашем походе, — сказал Соколов, выходя из дома, капитану. — Ждет какого-то генерала, который часто покупает у него ювелирные изделия. Со мной он расплатился полностью. Кстати, у него есть прекрасные золотые дамские часики. Может, хотите сделать подарок жене? Уступит всего за три тысячи, а в Германии такие часы стоят в три раза дороже.

Нордау оживился. Он давно мечтал послать жене какой-нибудь ценный трофей, но до сих пор не удавалось достать ничего подходящего.

— К сожалению, сегодня я не при деньгах, — вздохнул капитан.

— Возьмите у меня. Потом рассчитаетесь, — предложил Соколов. Нордау согласился, и они вошли в квартиру Яничека.

— Мой друг хочет сделать подарок жене. Покажите-ка ему часики, — сказал Соколов.

Зденек вручил немцу часики с браслетом. У Нордау загорелись глаза. Он сразу оценил вещь. «Не в три раза дороже, а пять! — подумал он. — Вот обрадуется моя милая Гретхен!»

На радостях он наклюкался в первом же ресторане, а потом вместе с Соколовым побывал еще в трех кабачках. Проснулся он утром в объятиях пьяной женщины. Они сидели на заднем сиденье автомашины. Впереди сидел Соколов и сосредоточенно курил. Машина стояла в кустах. Нордау силился вспомнить, как он сюда попал, но в голове гудело, будто в пустой бочке.

— Где мы? — с тревогой спросил он. Соколов обернулся к нему и весело улыбнулся.

— Ах, вы уже проснулись? Доброе утро! Я думал, вы проспите целый день. Мы в десяти километрах от графского имения, — ответил он.

— А что это за скотина со мной? — брезгливо поморщился капитан, снимая голые руки женщины со своей шеи.

— Думаю, обыкновенная проститутка, хотя и выдавала себя за генеральшу. Мужа якобы убили партизаны. Вы подцепили ее в последнем кабачке. Обещали выгнать Гретхен и жениться на ней. Мои попытки отговорить вас были безуспешны, а когда я попытался высадить ее, вы набросились на меня с пистолетом. Во избежание неприятностей, пришлось обезоружить вас. Возьмите свой парабеллум, — сказал Соколов, протягивая ему пистолет через плечо.

Нордау начал припоминать: действительно, все было так, как рассказывал Соколов. Но, кажется, были еще какие-то женщины, одну он вроде бы пытался раздеть где-то в танцевальном зале... Потом кому-то показывал документы. Со страхом он ощупал карманы, но они были пусты. Там не было ни документов, ни денег, ни золотых часов...

— А... что еще было? Кажется, я кого-то раздевал...

— Да. Вы пригласили танцевать жену какого-то лейтенантика с интендантскими погонами. Не знаю, что у вас там случилось, вдруг вы, под хохот публики, стали рвать на ней платье... Разъяренный муж побежал к телефону, чтобы вызвать из комендатуры офицерский патруль. С большим трудом удалось мне уговорить его уладить дело миром. Пришлось заплатить ему тысячу марок отступного. Пока я вел с ним переговоры, вы в зале показывали свои документы каким-то подозрительным типам, называя себя шефом абвергруппы 505. К счастью, мне удалось отобрать у них все. Вот, проверьте, — сказал Соколов, вручая капитану документы.

— Слава богу, ничего не пропало. Спасибо вам, дорогой друг! А не знаете, куда я дел часики?

— Подарили одной шлюхе. Сначала она ни за что не хотела вернуть, но когда я заплатил ей десять марок и пообещал расквасить морду, если будет артачиться, согласилась.

У Нордау даже руки затряслись, когда он взял часы.

— Сколько же я должен вам в общей сложности? — спросил он.

— Черт с ними, с деньгами! Лучше проверьте, все ли у вас в порядке.

— Кажется, все. А почему мы здесь стоим?

— Не мог же я везти вас к шефу в таком виде, а дорогу на хутор Сепатовского я не знаю.

— Ах, да! Сейчас мы туда поедем. Но сначала надо избавиться от этой генеральши. Я знал ее мужа. Отвратительный был человек. Выбросить ее, что ли, в кусты?

— А она знает вас?

— Встречались раза два тайком от мужа.

— Тогда поднимет шум, а это не в ваших интересах. Выедем на шоссе, остановите какую-нибудь машину, заплатим хозяину, пусть отвезет ее домой, — предложил Соколов.

Так они и сделали. Теперь Нордау наконец вздохнул с облегчением. «Однако, какой он хороший человек! — думал он, глядя на Соколова. — Даже родной брат за весь век не сделал бы столько добра, сколько он сделал для меня в одну ночь. За пьяные дебоши, утерю документов и болтовню об абвергруппе если бы и не отдали под суд, то, во всяком случае, отправили на фронт с понижением в чине, а там в живых остаются редкие счастливчики... Астахов спас меня, надо и для него сделать что-то».

— Господин Астахов, вы спасли меня. Я никогда этого не забуду. Хочу отплатить вам добром за добро. В хуторе Сепатовского живут три ваших земляка. Будьте с ними осторожны. Все они — наши осведомители. Что бы вы ни делали и ни говорили, они тут же передадут Альтаусу, а он вас почему-то недолюбливает. Особенно следует опасаться Юманова. Этот, кажется, служит нам не за страх, а за совесть.

— Спасибо на добром слове, но мне бояться нечего, я не собираюсь выступать против вас!

— О, не говорите так! — воскликнул Нордау. — Мы тоже не собираемся, а иногда по пьянке ляпнешь такое... Узнай об этом сам фюрер — костей не соберешь. И у вас может сорваться что-нибудь с языка, тогда уж эти негодяи вас не пожалеют.

Предостережение было излишне. Соколов и без того понимал, что Планк окружил его всевозможными подонками, работающими на абвер.

В хуторе Сепатовского их встретили три негодяя, о которых говорил Нордау. Соколова он представил им как верного союзника немцев, который пользуется полным доверием у полковника Планка, а поэтому заслуживает большого уважения и приказал во всем беспрекословно повиноваться ему. Предатели рассыпались перед новым начальником мелким бесом.

Комендант абвергруппы стал собираться в обратный путь...

— Как вы полагаете, следует мне чистосердечно рас сказать шефу о ночных похождениях или лучше скрыть? — спросил он на прощание у своего неожиданного «друга».

— Советы давать не могу. Но если бы я рассказывал начальству о всех своих проделках, думаю, давно бы лежал в сырой земле...

— Вы правы! — обрадовался капитан такой поддержке. — Я тоже не скажу шефу ни слова. А там будь что будет...

До момента стимулированного нападения на колонну военнопленных оставалось три часа, и Соколов решил получше познакомиться со своими будущими «помощниками». Он пригласил их на завтрак, где они и разговорились. Юманов оказался среди них старшим и по возрасту, и по званию. Еще в начале первой мировой войны он сдался немцам в плен и до девятнадцатого года прожил в Германии, работая у богатого торговца то кучером, то дворником, а в последнее время даже продавцом. В плену, же научился говорить по-немецки. Возвратившись домой, сначала спекулировал промышленными товарами, а в период нэпа открыл собственную бакалейную лавку. В тридцатом году его раскулачили. С тех пор он возненавидел советскую власть лютой ненавистью и, когда в сорок первом году началась война, при первой же возможности перебежал на сторону немцев. С тех пор служит фашистам верой и правдой, чего и сам не скрывает.

Второго, звали Шалтайкиным. Этот когда-то работал преподавателем истории в педагогическом техникуме, но за националистические выпады был исключен из партии и снят с работы. Пришлось ему переквалифицироваться в бухгалтеры. Попав в армию по мобилизации, он сначала служил казначеем полка, но потом сдался в плен и стал платным осведомителем гестапо в различных лагерях военнопленных. Планк выпросил его у гестапо для засылки к советским партизанам, а теперь передал Соколову для использования в качестве помощника в фальшивом партизанском отряде.

Фамилия третьего была Шашков. До войны он вместе с матерью — научным работником — жил в городе. После окончания средней школы два года подряд пытался поступить в институт, но с треском проваливался на экзаменах. На работу же не устраивался, сидел на шее у матери и пьянствовал вместе с другими великовозрастными дармоедами. Денег не хватало, он связался с воровской шайкой. Как раз в это время мать выиграла по займу крупную сумму. Он решил похитить у матери облигацию, но та заметила, завязалась борьба, и он ударом ножа перерезал у матери сонную артерию, та скончалась, а сын-убийца, захватив с собой облигацию, уехал на Западную Украину. Очутившись на временно оккупированной территории, он поступил на службу в немецкую полицию, а оттуда попал к полковнику Планку.

Соколов рассказал им биографию капитана Астахова, за которого он выдавал себя. Преступная жизнь этого выродка у слушателей вызвала восхищение, а его карьера — зависть.

Ровно в назначенное время Соколов привел их к развилке дорог, где было намечено Планком место для засады. Вскоре на дороге показалась колонна военнопленных. Шли они под конвоем немецких солдат и одного из офицеров абвера. Свернув с шоссе на проселочную дорогу, ведущую к хутору Сепатовского, начальник конвоя устроил привал. Усталые люди сразу же повалились на землю, а конвоиры собрались в голове колонны, но, как только загремели выстрелы, все они, отстреливаясь из автоматов и бросая гранаты, быстро отступили в лес. Соколов и его «помощники», прекратив преследование, подошли к военнопленным, объявили, что они — партизаны, и повели на «свою базу». При опросе все освобожденные изъявили желание поступить в партизанский отряд. Тогда им выдали специально подготовленное старое оружие.

Так был создан партизанский отряд, который, по мысли шефа абвергруппы 505, должен был помочь ему завершить операцию по плану «Финдлинг» и в то же время надолго поссорить поляков с их союзниками — русскими.

Глава тридцать третья

Приближался момент решающей схватки между советскими партизанами и абвергруппой 505. После встречи с Соколовым на своей городской квартире Яничек немедленно выехал на партизанскую базу, передал Турханову записку Марианны и рассказал о деятельности своего друга у полковника Планка. Теперь Турханову стали понятны все детали плана «Финдлинг». Полковник немедленно сообщил об этом в Штаб партизанского движения. Ответ поступил в тот же день. Генерал Барсуков рекомендовал нанести удар по абвергруппе вместе с подразделениями Армии Людовой, а если удастся, то привлечь и силы Армии Крайовой, в частности батальон Тадеуша Бохеньского.

По просьбе Турханова Адам Краковский в тот же вечер устроил ему встречу с поручиком Бохеньским. Ссылаясь на приказ командующего Армией Крайовой генерала Бора <Подпольная кличка генерала Бур-Коморовского, главнокомандующего Армией Крайовой>, запрещающего заключать любые, временные или постоянные, союзы с другими силами Сопротивления, этот офицер сразу же отказался от совместных действий против немцев. Турханов рассказал ему о весьма опасном положении, в котором находились его мать и сестра, но и это не помогло. Только прочитав записку Марианны, он согласился через подпольную газету сообщить о своей «смерти», чтобы ввести в заблуждение немцев. Таким образом, вся тяжесть операции по ликвидации «Осиного гнезда» легла на Интернациональный отряд советских партизан и батальон Армии Людовой. В ожидании дальнейших сообщений Соколова было решено сосредоточить по одной роте в лесах, в непосредственной близости от имения графа Бохеньского. Туда же перенес свой НП Турханов, который должен был непосредственно руководить боем.

Руководство абвергруппы тоже не сидело сложа руки. Через свою агентуру они распространили слух о появлении крупного отряда под командованием советского капитана Астахова, а чтобы этот слух имел какое-то основание, по приказанию Планка на дорогах вблизи хутора Сепатовского взорвали два старых, давно списанных танка и подожгли несколько таких же негодных грузовиков со всякой рухлядью. Кроме того, по просьбе шефа абвергруппы летчики перенесли свои учебные занятия в лес возле деревни Бохеньки, что должно было создать впечатление, будто немцы ведут ожесточенные бои с отрядом Астахова, применяя даже авиацию.

Закипела работа и у Соколова. Неутомимый Шалтайкин в первую же ночь, подбив освобожденных военнопленных на откровенность, выявил среди них трех коммунистов и десять сочувствовавших и показал список Соколову.

— Они подозревают что-то неладное и, кажется, собираются тайком уйти от нас.

— Хорошо. Оставь мне список. Я отошлю его полковнику Планку, а с этими коммунистами поговорю сам. Может, удастся обойтись без скандала. В крайнем случае я их уведу в лес и там прикончу тихонько, — пообещал Соколов.

Действительно, дело обошлось без скандала. Командир отряда вызвал к себе каждого по отдельности и договорился о дальнейших совместных действиях. С их же помощью была обезврежена тайная работа трех агентов абвера. Таким образом, фальшивый отряд незаметно для немцев превратился в настоящий партизанский отряд.

— Радуйтесь, мой друг! — воскликнул Планк при очередной встрече с Соколовым. — Послезавтра вы можете совершить подвиг, о котором давно мечтали.

— Неужели уже все готово? — спросил Соколов, изобразив на своем лице удивление.

— Да. Вот посмотрите: господь бог убрал с нашего пути последнее препятствие! Теперь слово за вами...

С этими словами Планк положил на стол свежий номер подпольной газеты, выпускаемой сторонниками польского эмигрантского правительства. На последней полосе в черной раме красовался портрет Тадеуша Бохеньского, а под ним был опубликован некролог, в котором сообщалось, что поручик Бохеньский был убит во время перестрелки с жандармами.

— Видели бы вы реакцию его матери и сестры! Им показали газету. Марианна не поверила, сказав, что это провокация, а мать разрыдалась, а потом обрушилась на собственную дочь: мол, она доверилась этому пройдохе Астахову, написала письмо, которое и навело жандармов на след Тадеуша...

Дальше Планк поставил перед Соколовым две задачи: во-первых, он должен был немедленно связаться с Турхановым и добиться от него согласия на включение ложного отряда в состав Интернационального отряда советских партизан и доставить выписку из приказа в абвергруппу. Во-вторых, к воскресенью надо подготовиться к нападению на жителей деревни Бохеньки.

— В субботу вечером пошлете к деревенскому солтысу двух своих бойцов с требованием самогонного спирта. Их схватят наши переодетые в гражданскую форму солдаты и расстреляют перед жителями села. Об этом вам сообщит сам солтыс или его жена рано утром. После этого устройте митинг, накалите страсти до предела и поведите свой отряд в деревню, приказав в отместку за двух «партизан» забросать костел ручными гранатами. Когда разорвутся первые гранаты, с группой бойцов в пять-шесть человек забегите в церковную сторожку и сидите там до тех пор, пока капитан Нордау со взводом автоматчиков полностью не расправится с «партизанами». Тогда вы «сдадитесь» в плен. Дальше все пойдет, как мы наметили по плану. Действуйте. К партизанам вас поведет Юманов. Он хорошо знает здешние леса. Дорога в Интернациональный отряд ему тоже известна.

— Разве он из отряда Турханова? — поинтересовался Соколов.

— Нет, мы его собирались забросить туда. Поэтому ему пришлось тщательно изучить местность...

Юманов действительно кратчайшим путем привел Соколова на партизанскую базу. Часовые, задержавшие их на внешней линии сторожевых постов, были предупреждены об их возможном прибытии и проинструктированы. Поэтому они и виду не показали, что знают Соколова. Тот представился как капитан Астахов, командир соседнего партизанского отряда, а Юманова отрекомендовал своим помощником. Соблюдая инструкцию, часовые вежливо предложили им сдать оружие, а потом, извинившись, завязали глаза и доставили в штаб отряда.

Юманов храбрился, хотя, по правде говоря, душа у него ушла в пятки: один из часовых, с которым он некоторое время находился в лагере военнопленных, мог не только опознать его, но и рассказать о его подозрительном поведении. Но когда развязали глаза, он почувствовал себя совсем плохо: оказывается, его знал также и капитан Савандеев.

— Вот неожиданная встреча! — воскликнул он, когда Соколов представил Юманова руководителям отряда. — Вы тоже ушли в партизаны? А мы в лагере были уверены, что группа подпольщиков старшего политрука Переверзева была раскрыта по вашей вине.

Услышав это, Юманов еле удержался на ногах. Группу Переверзева, наладившего в лагере выпуск стенгазеты, действительно выдал он. Гестапо тогда жестоко расправилось с подпольщиками: Переверзева и двух его товарищей приговорили к публичной казни, и их трупы три дня висели на аппельплаце, а остальных двенадцать человек увезли неизвестно куда.

Тут за Юманова заступился Соколов.

— Да оставьте моего помощника в покое! — сказал он, обращаясь больше к Турханову, чем к Савандееву. — Он зарекомендовал себя как деятельный и преданный командир. Собственно говоря, мой отряд держится только на нем. Я ему доверяю, и этого, думаю, достаточно, чтобы уберечь его от всяких подозрений.

— Действительно, товарищи, чем мы занимаемся! — поддержал его Турханов. — Сейчас время ужина. Товарища Астахова я приглашаю к себе, а Юманова угостите вы. Причем проявите к нему полное уважение. Он наш гость, а гость, как известно, лицо неприкосновенное.

Партизаны и правда оказали Юманову «полное уважение». За ужином Байдиреков предложил первый тост за нашу победу. Юманову пришлось осушить полный стакан самогонки. Затем были предложены тосты за Красную Армию, за Родину, за советский народ... Отказаться было невозможно. Юманов опьянел и свалился под стол. Тогда его отнесли в пустую землянку, под охрану специально выделенных часовых.

Избавившись таким образом от абверовского соглядатая, командование отряда приступило к разработке окончательного плана ликвидации «Осиного гнезда».

На военном совете, как назвал Турханов совещание в штабе, кроме руководителей Интернационального отряда советских партизан присутствовали и представители третьего военного округа Армии Людовой во главе с майором Краковским. Первым выступил Соколов. Он рассказал о разработанном в абвергруппе плане уничтожения жителей деревни Бохеньки силами специально созданного для этой цели фальшивого партизанского отряда и высказал свои соображения, каким образом лучше всего сорвать его. Эти соображения и легли в основу плана разгрома абвергруппы 505...

Глава тридцать четвертая

Полковник Планк был совершенно спокоен. Ему казалось, что все предусмотрено, успех операции обеспечен и возможность провала полностью исключается. Мысленно он ставил себя на место опытного гроссмейстера, которому предстояло сразиться на шахматной доске с начинающим игроком. Остается начать игру, сделать несколько привычных ходов, и победа гарантирована. По его мнению, все фигуры к воскресному утру уже заняли свои места и только от него зависело, как их передвигать. Но старый провокатор при этом не учел одно обстоятельство: оперировать ему придется живыми людьми, а не шахматными фигурами. Люди же могут не подчиниться его воле и действовать по своему усмотрению. Абверовцев, в том числе и самого полковника Планка, побуждал к действию прежде всего страх, а он может гнать людей на смерть, воодушевить же на победу не сможет. Для этого нужны другие, благородные побуждения. Они были у партизан. На борьбу их воодушевляла благородная идея защиты Родины, идея освобождения народов из-под гнета германского фашизма.

Немаловажное значение имели и личные качества тех, кто возглавлял противоборствующие силы, — шефа абвергруппы 505 и командира Интернационального отряда партизан. Турханов строил все свои планы с учетом реальной обстановки, трезво оценивая силы противника. Тщеславный и высокомерный Планк, ослепленный фашистской теорией о превосходстве арийской расы, явно переоценил свои силы, а на противника смотрел как на жалкое сборище полудикарей, которых можно без труда использовать в своих целях. Потому он был так уверен в легкой и полной победе. Казалось, иначе и не может быть: все подготовлено для претворения в жизнь плана «Финдлинг». Жители села Бохеньки, напуганные слухами о том, что партизаны будут мстить за двух своих погибших товарищей, собраны еще с вечера в костеле, о чем доложил Планку капитан Нордау. Ему и в голову не приходило, что Соколов послал в Бохеньки двух предателей — Шалтайкина и Шашкова, которых и расстреляли подручные Планка. Поэтому никто не собирался мстить за них жителям польской деревни.

Планк же, получив сообщение от Нордау, спокойно лег спать и проснулся только с восходом солнца. Настроение у него было бодрое. Выйдя на балкон, он услышал со стороны хутора Сепатовского шум выстрелов, но это у него не вызвало никакого беспокойства. «Очевидно, жена солтыса уже сообщила о казни партизанских разведчиков, и люди из нашего фальшивого отряда стреляют из своих ржавых винтовок. Молодец Астахов! Теперь он поведет отряд в Бохеньки, а там Нордау, со взводом автоматчиков, ждет их еще со вчерашнего вечера», — думал шеф абвергруппы, радостно потирая руки.

Но прошел час, потом другой, а со стороны Бохенек больше не слышно было ни выстрелов, ни взрывов, ни автоматных очередей. Это удивило Планка. Он уже хотел связаться с Нордау, но в это время дежурный ввел к нему запыхавшегося Юманова. Он был растрепан, облеплен колючками, забрызган грязью.

— Что такое? — встревожился полковник. — Что с вами случилось?

— На нас напали поляки. Они окружили хутор. Капитан Астахов послал меня к вам с письмом. Я еле добрался сюда тайной тропинкой через болото, — доложил предатель, подавая своему хозяину смятое письмо.

Планк торопливо разорвал пакет и прочитал следующее: «Господин полковник! Весть о гибели Тадеуша Бохеньского оказалась ложной. Сегодня на заре он сам пришел ко мне и предложил вместе напасть на абвергруппу с целью освободить его мать и сестру. Я его обезоружил и арестовал, но, узнав об этом, его бойцы окружили хутор и требуют освободить их командира. Чтобы выиграть время, я затеял с ними переговоры, но дело часто доходит до стрельбы. Теперь они предъявили ультиматум: если до восьми часов мы не отпустим поручика Бохеньского, они перебьют нас всех до единого. Без боя мы не сдадимся, но у нас мало боеприпасов, да и численное превосходство на их стороне. Поэтому даже в лучшем случае продержимся не больше двадцати минут. Прошу срочно прислать на выручку танки и взвод автоматчиков. Капитан Астахов».

Начальник абвергруппы посмотрел на часы. До истечения срока ультиматума оставалось меньше сорока минут. «Если не выручить Астахова, — решил Планк, — Тадеуш улизнет. Тогда выполнение плана придется отложить на неопределенное время, а в связи с наступлением красных едва ли нам представится еще раз такая возможность. Надо спасать положение».

Разумеется, полковник Планк не мог знать, что произошло на самом деле. Никакого нападения поляков на хутор Сепатовского не было, а письмо это написал Соколов только для того, чтобы полковник вывел из крепости взвод и тем самым открыл партизанам дорогу для наступления на «Осиное гнездо».

Планк вызвал командира второго взвода.

— Какие силы в твоем распоряжении? — спросил он лейтенанта.

— Кроме часовых, занятых в непосредственной охране, имеется двадцать два солдата, один фельдфебель и три унтер-офицера. Экипажи танков мне не подчиняются.

— Передай танкистам, чтобы они немедленно выехали в хутор Сепатовского, напали там на поляков из Армии Крайовой, окруживших людей капитана Астахова, и привезли ко мне поручика Бохеньского. Вы со своими бойцами на грузовике сопровождайте танки и в случае необходимости поддержите их огнем из пулеметов и автоматов. Через пять минут должны быть в пути!

— Слушаюсь! — отчеканил лейтенант.

— Исполняйте!..

Немцы действовали четко, как часовой механизм. Ровно через пять минут два танка и грузовик с солдатами, поднимая облако пыли, помчались по направлению к хутору Сепатовского. На полпути к нему протекала небольшая речка с довольно высокими и крутыми берегами. Через нее был перекинут деревянный мост. Первый танк благополучно миновал переправу, но на другом берегу подорвался на мине. Второй танк взорвался на середине моста. Перепуганный шофер остановил грузовую машину. Тут же в кузов полетели ручные гранаты. Несколько солдат успели соскочить на землю, но и они попали под ураганный огонь партизан. Таким образом, бой у моста продолжался не больше четверти часа и закончился полным разгромом второго взвода охраны абвергруппы.

По плану, разработанному командованиями советских партизан и батальона Армии Людовой, взрывы у моста должны были послужить сигналом для начала атаки на господский двор. И вот рота Байдирекова перешла в наступление. Полковник Планк с ужасом смотрел из своего окна, как меткий огонь партизан сразил часовых. Пулеметы на вышках пока еще держали наступающих на приличном расстоянии, но и они несли большие потери от огня снайперов. Чтобы отбить атаку партизан, надо было немедленно вызвать первый взвод охраны из деревни Бохеньки. Планк схватил телефонную трубку, но связь уже не действовала. Хорошо еще, что капитан Нордау по своей инициативе принял решение и на двух грузовиках с солдатами первого взвода поспешил на выручку. Но когда грузовики приблизились к кустарнику, через который пролегала дорога к господскому двору, они попали под сильный ружейно-пулеметный огонь роты из батальона Адама Краковского. Скоро оба грузовика вспыхнули, а немецкие солдаты, преследуемые поляками, в беспорядке начали отступать.

Эта была катастрофа. Уже замолчали все пулеметы на вышках. Партизаны ворвались в господский двор, перебили артиллеристов, захватили тюрьму и, окружив дворец, завязали бой с защитниками абвергруппы, которые отстреливались из окон. Но вот кто-то метнул в окно ручную гранату, и последний немецкий пулемет замолчал. Тут же группа партизан бросилась к парадной двери. Впереди шли командиры. Среди них Планк узнал Астахова. Матерый провокатор понял наконец, что попал в собственные сети. Теперь надо было уничтожить секретные документы, и он кинулся в комнату секретного делопроизводства, но в коридоре его остановил грозный окрик:

— Хальт! Хенде хох! <Стой! Руки вверх! (нем.)>

Планку уже нечего было терять. Он приставил к виску пистолет, но Турханов тут же нажал на спусковой крючок автомата, и рука немецкого полковника повисла как плеть, а пистолет упал на пол.

— Постыдились бы, полковник Планк! — не удержался Турханов от насмешки. — До сих пор я считал вас опытным военным разведчиком, а вы, оказывается, только плохой актер, играющий трогательную роль неудачника в мелодраме. Санитар, перевяжите ему раны, а вы, товарищ Соколов, снимите те две картины, которые по приказанию Планка были подделаны самим автором!..

Глава тридцать пятая

Разгромив немцев, Турханов под усиленной охраной автоматчиков увез на подводах полковника Планка и все захваченные документы абвергруппы 505. За ними следовали подводы с трофейными продуктами и оружием.

Соколов подъехал к домику садовника. У калитки валялся убитый часовой. Дверь была заперта изнутри.

— Марианна, откройте! — крикнул Соколов. — Выходите, вы свободны!

Дверь распахнулась. Щурясь от яркого света, показалась Марианна. Увидев улыбающегося Соколова, она бросилась к нему.

— Мама, посмотри, кто пришел! — радостно воскликнула она. — Ты не веришь русским, капитана Астахова считала провокатором. Иди убедись! Он сдержал свое слово!

— Садитесь на подводу, нам надо торопиться. Я вас отвезу к Тадеушу. Быстрее! Обо всем поговорим в пути! — остановил ее Соколов.

Женщины сели на повозку, и возница быстро погнал лошадей. За повозкой неотступно следовали трое верховых. В лесу они обогнали несколько небольших колонн партизан. Лица у них были серьезные, но, увидев Соколова, они приветственно улыбались ему.

— Господин Астахов, расскажите же наконец, как все это было? — спросила Марианна, не отрывая от него восторженного взгляда.

— Я не Астахов, — улыбнулся Соколов. — Чужое имя я вынужден был принять, чтобы обмануть полковника Планка. Обман удался, его шайка ликвидирована, а сам он попал к нам в плен. Теперь я могу открыться перед вами: меня зовут... — и он коротко рассказал о себе.

Незаметно проехали они километров восемь. Впереди между огромными елями показался просвет. Лошади пошли шагом.

— Через несколько минут вы будете у цели, — предупредил Соколов и соскочил с повозки.

— Я тоже хочу размяться. Помогите мне! — попросила Марианна, протягивая руки.

Мать строго посмотрела на нее, но она будто и не заметила ее многозначительного взгляда и спрыгнула с повозки.

— Как хорошо в лесу! — воскликнула девушка, глядя вокруг широко раскрытыми глазами. — Пусть они отъедут немножко, а мы отстанем! — добавила она тихо.

— Терехин! — окликнул возницу Соколов. — Подожди те нас на опушке леса!

Тот быстро погнал лошадей вперед. За ним поскакали конники.

— И здесь кончается наше путешествие? — спросила Марианна,

— Да. Рядом с лесом есть маленькая деревня. Там расквартировал батальон вашего брата.

— Боже мой! Неужели мы больше никогда не встретимся? — с грустью спросила она. — Мне так хочется отблагодарить вас...

— Это желание само по себе лучше всякой благодарности. Мне самому хотелось бы встретиться с вами после войны где-нибудь на молодежном балу и танцевать краковяк. Но это только несбыточная мечта, — вздохнул лейтенант.

— Почему?

— Война еще не кончилась, а пути наши расходятся. Кто знает, где мы будем через неделю, через месяц? Хотя по натуре я оптимист, но очень сомневаюсь, что нам приведется когда-нибудь встретиться.

Лес кончился. Впереди показалось поле, залитое летним солнцем. Невдалеке виднелась деревня.

— Попрощаемся здесь, — предложила Марианна. — Не хочу, чтобы на нас смотрели. С момента нашей первой встречи и до сегодняшнего дня я все время думала о вас. Теперь, как вы сказали, наши пути расходятся, и мы больше никогда не встретимся, но я вас не забуду. Вы добрый, бескорыстный друг, находчивый, смелый герой. Прощайте, мой дорогой спаситель!

Она кинулась ему на шею, обняла, прижалась к нему. В глазах у нее блестели слезы, хотя она силилась улыбнуться. «Эх, война, — думал Соколов, вытирая слезы с ее лица. — Она случайно столкнула нас, она же и разлучает».

— Прощайте, Марианна!

Когда они подошли к повозке, пани Матильда была явно не в духе.

— Что с тобой, дочь моя? — по-французски заговорила она. — Почему ты так любезна с этим плебеем?

— Мама, ничего особенного не случилось, — тихо ответила Марианна и, чтобы скрыть слезы, низко опустила голову.

— Брось! — проворчала пани Бохеньская. — Он даже не русский. Ты не знаешь, что чуваши — это всего-навсего полудикий народ. А ты дворянка! Забудь о нем и ищи себе друга среди молодых людей из цивилизованного общества.

— Когда смерть витала над нами, твои цивилизованные молодые люди почему-то не пришли на помощь, хотя мы с нетерпением ждали их! А этот «дикарь» появился без зова, вырвал из рук палача топор, занесенный над нашими головами, а нас выпустил на свободу. Скажи на милость, чем же он хуже других? — рассердилась Марианна.

Мать не ответила. Так молча и подъехали они к большому каменному дому в центре деревни. Возница остановил коней. Соколов соскочил на землю, помог сойти сначала графине, потом ее дочери. В это время из дома выбежал молодой человек в штатском и с криком «Мама!» бросился обнимать пани Матильду, потом схватил Марианну, приподнял ее, закружил, начал целовать. Слезы умиления появились на глазах у матери, когда она увидела эту радостную картину. Партизаны поняли, что они здесь лишние, и повернули лошадей.

— Постойте! — остановил их молодой человек. — Рад вас приветствовать, господин Соколов! По правде говоря, я не верил в такой счастливый исход вашего рискованного предприятия. Ну что ж, значит, ошибся. Благодарю вас за спасение матери и сестры. Может, зайдете у меня есть бутылка шампанского.

— Спасибо, господин поручик. Нам некогда... Простите за нескромный вопрос: почему ваши офицеры и солдаты не прибежали сюда поздравить ваших родных с освобождением? — спросил Соколов.

-Их здесь нет, — ответил Тадеуш, — мы меняем дислокацию.

— Далеко уезжаете?

— Батальон, уже третий день в Варшаве. Я остался ради них, — показал поручик на мать и сестру.

— Что ж, желаю вам успеха на новом месте. Всего хорошего!

Глава тридцать шестая

Пока Алина Вольская занималась полковником Планком, Турханов зашифровал, а Ева передала в эфир радиограмму о полном разгроме «Осиного гнезда», о захвате всей документации и пленении начальника абвергруппы. В случае такого исхода генерал Барсуков еще раньше обещал прислать самолет. Теперь он подтвердил свое обещание. Посадочная площадка была давно подобрана. Турханов приказал выслать туда людей, чтобы они к ночи подготовили условленную сигнализацию.

В штабе уже подвели итоги операции. Партизаны потеряли убитыми пять человек, тяжело ранены одиннадцать. Немного меньшими были потери у батальона Адама Краковского. Общие же потери немцев составляли семьдесят семь человек, в том числе убитых пятьдесят пять и захваченных в плен пять. Из них троих, а именно Планка, Альтауса и Нордау, доставили на партизанскую базу, врача и медицинскую сестру оставили в господском дворе вместе с тяжелоранеными солдатами и офицерами. Судьба около двадцати немцев, в том числе двух следователей абвера и фельдфебеля, исполнявшего обязанности палача, была неизвестно. По всей вероятности, они успели скрыться. В результате быстрых и решительных действий партизан и роты Армии Людовой было спасено от верной гибели все население польской деревни Бохеньки и выпущены на свободу двадцать два человека, содержащиеся в заключении в тюрьме абвергруппы. Но главное было даже не в этом. В результате совместных действий польские подпольщики и советские партизаны сорвали опасный план абвера поссорить поляков с русскими. Теперь боевая дружба польского и советского народов укрепилась еще больше.

Работа в штабе кипела. Савандеев с помощью Кальтенберга и Яничека просматривал секретные документы абвергруппы 505. Им удалось обнаружить несколько списков шпионов и провокаторов, засланных полковником Планком в части и подразделения Армии Людовой и Армии Крайовой, в различные подпольные антифашистские организаций польских патриотов и в отряды советских партизан, в том числе и в отряд Турханова, Списки эти содержали подробные социально-демографические данные с указанием домашних адресов агентов абвера. Но, как ни странно, оба провокатора, направленные в Интернациональный отряд советских партизан, по неизвестной абверу причине к месту дальнейшей службы не прибыли, и связь с ними прекратилась. К списку были приложены фотографии предателей. Турханов приказал показать их всем командирам рот и начальникам служб. Те подтвердили, что этих людей никогда и нигде не встречали. Несмотря на это, в штабе сняли по две копии с каждого списка, чтобы познакомить с ними заинтересованные организации и командования партизанских отрядов и польских воинских частей.

До прибытия самолета оставалось чуть больше четырнадцати часов. Турханов решил использовать это время для допроса полковника Планка с целью уточнения некоторых сторон деятельности абвергруппы, направленной непосредственно против Интернационального и других отрядов советских партизан, находящихся на территории Келецщины. Но прежде чем начать допрос, он решил посоветоваться с Соколовым, который только что прибыл на базу после встречи с поручиком Бохеньским.

— К нам присылают самолет за полковником Планком и документами абвергруппы. Но кроме членов экипажа и груза он может взять восемнадцать человек. Я думаю отправить на Большую землю всех тяжело раненных и больных. На борту самолета находится врач, нужно еще дать одного автоматчика-конвоира. Таким образом, из трех пленных мы можем отправить только двух. Как ты думаешь, кого лучше оставить — Альтауса или Нордау? — спросил Турханов.

— По-моему, места хватит всем. Больных и раненых у нас не четырнадцать, как вы сосчитали, а всего тринадцать, — ответил Соколов.

— В число раненых я включаю и Эсфирь, — уточнил полковник. — Врач опасается, что если она не попадет к опытному ортопеду, то на всю жизнь может остаться хромой. Жалко девушку. Надо немедленно доставить ее в клинику.

— Да, хромота для женщины, пожалуй, не лучше смерти. Зденек знает?

— Пока нет.

— А если он не захочет с ней расстаться?

— Придется. Живы будут — встретятся после войны. А девушку мы должны спасти.

— Хорошо, я скажу Яничеку. Он подготовит ее к отправке в Советский Союз. Здесь я предлагал бы оставить Альтауса. И расстрелять.

— Да, смерти он, конечно, заслужил. Но для разоблачения Планка, возможно, понадобится свидетель.

— Ничего, — засмеялся Соколов. — Нордау это сделает не хуже Альтауса. Только постарайтесь поссорить его с Планком.

— Каким образом? — улыбнулся и Турханов.

— Очень просто. Позвольте ему подслушать допрос Планка, а того заставьте высказаться о Нордау. Я уверен, этого будет вполне достаточно.

— Кажется, ты не совсем равнодушен к этому молодому фашисту, — заметил Турханов.

— Он не состоит в нацистской партии и человек вроде бы неплохой.

Полковник согласился с ним. Соколов перешел в соседнюю комнату, отделенную от штаба перегородкой. Конвоиры привели капитана Нордау. Увидев советского полковника, он вытянулся и, как положено по уставу, отдал честь.

— Садитесь! — предложил Турханов. — Я вызвал вас, господин Нордау, чтобы расспросить об абвергруппе 505, в частности о ее начальнике.

— Прошу прощения, господин полковник, военная присяга запрещает мне говорить с противником о служебных делах.

— Надеюсь, вы понимаете, чем это может кончиться для вас?

— Я — солдат, а солдат всегда готов к смерти, — твердо ответил капитан.

— Что ж, ответ неплохой. Мы поговорим на эту тему позже, а пока идите в ту комнату, — сказал полковник, показывая на перегородку.

Увидев Соколова, сидевшего у маленького окошечка, Нордау оживился.

— Господин Астахов, вы тоже попали в плен? — спросил он.

— Об этом после, — предупредительно подняв руку, остановил его Соколов. — Мы получили возможность вы слушать исповедь полковника Планка. Помолчим и послушаем, что он скажет о нас.

Нордау молча сел. В это время в землянку ввели шефа абвергруппы.

— Я протестую! — заявил он. — Согласно Женевской конвенции, меня, раненого военнопленного, вы обязаны лечить, а не мучить допросами!

— Не кривляйтесь, полковник Планк! — оборвал его Турханов. — Когда подвергали зверским пыткам пленных партизан, вы хоть раз вспомнили о Женевской конвенции?

— Она распространяется только на регулярные войска, а не на партизан, — отпарировал Планк.

— А если не распространяется, чего же тогда требуете от нас их соблюдения? Будьте логичными!

Наступило тягостное молчание. Слышно было, как ерзал и тяжело дышал Планк.

-Но мы, в отличие от фашистов, не подвергаем пленных пыткам и даже не расстреливаем без суда, — продолжал Турханов. — Вас я на самолете отправлю в Советский Союз. Более того, если честно ответите на мои вопросы, предоставлю вам возможность спасти жизнь вашего адъютанта. Здесь у нас нет лагерей для военнопленных, а там 6н может облегчить вашу жизнь и, кроме того возможно, Даст показания в вашу пользу.

— Там он мне не понадобится, — отрезал Планк.

— Подумайте, полковник. Если вы не согласитесь спасти капитана Нордау, можете нажить в его лице непримиримого врага.

— Вы дали понять, что его здесь ждет смерть. А для меня мертвый враг лучше живого свидетеля. Оставьте Нордау у себя и делайте с ним что хотите.

-А как с моими вопросами? Вы будете на них отвечать?

— Отвечу, если они не касаются моей служебной деятельности.

— Нас интересует именно это.

— За разглашение служебной тайны меня ждет смерть, а я еще хочу жить.

— Смерть вас ждет в любом случае.

— Объясните!

— Гестапо вас расстреляло бы за то, что допустили разгром абвергруппы со всей ее охраной. Но это не самое страшное. Где бы вы ни находились, вас убили бы абверовцы за предательство.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— О плане «Финдлинг», изложенном вот здесь. Турханов извлек из полевой сумки толстую тетрадь в коричневом кожаном переплете и показал ее Планку. Тот побледнел, широко раскрыл глаза и инстинктивно протянул руку к своему дневнику, но Турханов быстро спрятал тетрадь в сумку.

— Вы читали? — тихо спросил Планк.

— Пока только просмотрел бегло. Мы можем опубликовать дневник. Кальтенбруннер, арестовавший Канариса, узнал бы из него, как вы с адмиралом, за спиной Гитлера, не только допускали возможность восстановления независимой Польши, но и готовили для нее президента. Лучшего доказательства для обвинения Канариса в измене фюреру, пожалуй, трудно было бы найти. Думаю, теперь вы понимаете, что скоро вашей смерти будут жаждать не только в ведомстве безопасности, но и среди доверенных адмирала. Длинные руки гестапо и абвера не смогут дотянуться до вас только в одном случае, если вы будете находиться в Советском Союзе. А для этого вам надо сотрудничать с нами. Иного выхода для вас нет и не может быть.

Полковник Планк впервые подумал об этом еще во дворце Бохеньских, когда Турханов прострелил ему руку и тем самым предотвратил самоубийство. Но тогда он думал об этом как об отдаленном будущем. Теперь он понял,

Что это уже насущная необходимость. Поэтому он решил покориться судьбе.

— Хорошо, я буду отвечать на ваши вопросы. Но прежде чем приступить к делу, прошу вас, ответьте мне на один вопрос.

— Пожалуйста!

— Как вы узнали о целях и задачах абвергруппы 505? Из моего дневника или из других-источников?

— Методы своей работы мы не обязаны раскрывать, но могу вам сказать одно: о ваших планах мы знали давно. Мое появление в Келецком воеводстве было вызвано необходимостью сорвать провокацию, которую вы деятельно готовили против советских партизан, а план «Финдлинг» тесно связан с этой провокацией. Вот нам и пришлось сорвать оба ваших плана.

— Значит, из моего дневника вы ничего нового не почерпнули?

— В общем, да. Ваш дневник был для нас не источником информации, а доказательством преступной деятельности абвера, в том числе адмирала Канариса.

— Где я прятал дневник, кроме меня знал только один человек. Выходит, меня выдала моя жена? Турханов засмеялся:

— Это к делу не относится... Скажите, полковник: месяц назад вы заслали в мой отряд двух провокаторов. Какова их дальнейшая судьба?

— Одно время для нападения на деревню Бохеньки я рассчитывал использовать роту Айгашева и послал своих агентов к нему. Мои расчеты не оправдались. Во время случайного столкновения партизан с отрядом НСЗ оба моих агента были захвачены поляками и по ошибке расстреляны.

— Еще кого вы засылали к нам?

— Готовили, но заслать не успели. Турханов посмотрел на часы:

— Время обеда. Нашу беседу мы продолжим после. Сейчас вас отведут на обед, — сказал он, сделав какую-то отметку в блокноте.

— Любопытно будет отведать партизанской пищи, — улыбнулся Планк. — Как говорят русские: «Щи да каша — пища наша». Так ведь?

-Да, но ничего нового вы в нашей пище не найдете. Ведь мы пользуемся вашими же продуктами. А у вас у самих не всегда густо, а чаще всего пусто, — засмеялся Турханов.

Когда конвоиры увели Планка, из-за перегородки вышли Соколов и Нордау.

— Ну как, капитан, вы все еще намерены заступаться за своего шефа? — спросил Турханов.

— Негодяй высшей марки! Мне известны многие его делишки... Я все расскажу вам. Если бы не господин Астахов, я бы давно выскочил из-за перегородки и набил ему морду! Даю честное слово! — заверил немецкий капитан.

— Да, Планк вполне заслуживает такого обхождения. Но не горюйте, вы еще успеете отомстить. По настоянию моего заместителя лейтенанта Соколова, которого вы продолжаете называть господином Астаховым, я все-таки решил отправить вас на самолете в Советский Союз. Там вы и расскажете всю правду о полковнике Планке.

Услышав эти слова, Нордау обернулся к Соколову и вопросительно посмотрел на него.

— Да, капитан Нордау, полковник прав: я действительно его заместитель, — подтвердил Соколов.

— Значит, вы прибыли к нам для осуществления заранее продуманного плана?

— Да. Каждый шаг советского партизана всегда заранее продуман. Иначе мы не смогли бы одерживать победу за победой над фашистскими войсками.

Глава тридцать седьмая

Итак, все дела как будто закончены. Опасная провокация немцев сорвана. Абвергруппа 505 перестала существовать. Ее шеф вместе с одним из свидетелей всех его преступлений, а также документы, подтверждающие эти преступления, отправлены в Советский Союз. Тот же самолет увез сотни писем партизан к родным и знакомым, трофейное золото и драгоценности для сдачи в фонд обороны, доклад командования о выполнении боевой задачи, поставленной Штабом партизанского движения; отправлены для лечения в госпиталях все тяжелораненые бойцы и командиры — жертвы отчаянной схватки Интернационального отряда с немецкой военной разведкой.

Завершив дела, человек обычно отдыхает. Турханову тоже хотелось завернуться в плащ-палатку, броситься на травку и спокойно проспать до утра под душистым кустом жимолости. В связи с последними событиями вот уже более суток ему не пришлось сомкнуть глаз. Но в это время его разыскал Адам Краковский. Он был явно взволнован: чувствовалось, что хочет сообщить своему другу какую-то важную новость.

— Итак, операция по ликвидации «Осиного гнезда» успешно завершена, очередная опасная провокация немцев сорвана. Что ты намерен делать в ближайшее время? — спросил майор.

-Жду распоряжений начальства, — ответил полковник. — Очевидно не сегодня, так завтра двинемся на соединение с передовыми частями Красной Армии, которые в некоторых местах форсировали Вислу и создают плацдарм.

— Да, это вполне возможно. Партизаны могут оказать ценную услугу при расширении этих плацдармов.

— Не только партизаны, но и батальон Армии Людовой.

— Конечно, — согласился Краковский. — Но я получил другое задание.

— Какое?

— С частью сил перебраться в столицу.

-В Варшаву? — удивился Турханов. — С какой целью?

— Кажется, там назревают весьма важные события, характер которых пока не совсем ясен. Немцы спешно подтягивают к городу крупные полицейские силы. Кроме того, предатель Власов из своей армии послал туда целую бригаду под командованием Каминского.

Турханов задумался. «Воронье слетается, — значит, будут трупы», — вспомнил он чувашскую поговорку. «Неужели немцы хотят натравить этих изменников на жителей Варшавы?»

— Послушай, Адам, не собираются ли фашисты повторить провокацию полковника Планка в еще более крупных масштабах? — с тревогой в голосе спросил Владимир Александрович.

— Такая возможность не исключена, но имеются и другие предположения. Нам стало известно, что польская реакция тоже зашевелилась. Генерал Бор сосредоточивает в столице довольно крупные силы Армии Крайовой, тайно перебрасывая их из соседних воеводств. Несколько дней назад отсюда отбыл батальон Тадеуша Бохеньского и некоторые другие подразделения. Ясно одно: что-то готовится за спиной народа, а что именно — мы, не знаем.

— Выходит, снова нам задали загадку.

— Выходит так. Послушай, Володя, не хочешь ли ты разгадать ее вместе с нами? — вдруг спросил Краковский. — Говорю это потому, что все операции, которые мы готовили и проводили вместе, всегда завершались успешно,

— Я не прочь, но как на это посмотрит командование? — усомнился полковник. — Штаб партизанского движения, как правило, особое внимание уделяет тем районам в тылу противника, куда нацелены ближайшие удары Красной Армии. Я не слышал, чтобы Варшава нее окрестности были такими районами. Значит, освобождение вашей столицы планируется на более позднее время.

— Это понятно. Но все же поговори с генералом Барсуковым.

— Хорошо, я спрошу у него. Как ты практически мыс лишь мое участие в предстоящей операции?

— Если ваше командование не планирует переброску партизанских отрядов в Варшаву, то в составе Армии Людовой можно было бы сформировать отдельный батальон из моих и твоих добровольцев.

— Что же, это вполне реально. Тогда я сегодня же свяжусь с генералом Барсуковым и завтра утром дам тебе окончательный ответ, — заверил полковник.

На этом они расстались. Адам Краковский и сопровождающие его поляки поехали в сторону Свиной горы, а Турханов решил возвратиться в расположение своего отряда пешком. Он с детства любил бродить по лесу один, особенно ночью, когда одолевала сонливость. Слабые шорохи в чуткой тишине всегда настораживают одинокого путника и, как бы он ни устал, ночью никогда не заснет в лесу. Зато увидит много интересного, что надолго сохранится в памяти. В этот раз Владимир Александрович заметил оленя с олененком. Почуяв опасность, мамаша издала характерный звук, и теленок тут же застыл на месте, а олениха нарочно пробежала мимо человека совсем рядом, словно желая обратить его внимание на себя и тем самым увлечь преследователя подальше от притаившегося детеныша. Наивная хитрость животного развеселила полковника. Усталости как не бывало! Он постоял некоторое время возле олененка, который, строго выполняя повеление матери, продолжал стоять неподвижно, потом, обойдя его стороной, пошел своей дорогой.

Часовой издали заметил его, но не откликнул, так как хорошо изучил его походку. В землянке горела бензиновая коптилка из артиллерийской гильзы. От копоти и запаха бензина было невыносимо душно. Ева спала сидя у рации. Бедная! Не успев как следует оправиться после страшных пыток в абверовской тюрьме, она сразу приступила к своим нелегким обязанностям и вот уже которые сутки сидит у этого волшебного ящика, связывающего партизан с Большой землей.

Турханов не стал ее будить, взял лист бумаги, составил на имя Барсукова очередное донесение, в котором сообщил об отправке самолета, не забыл включить в донесение и содержание своего последнего разговора с Адамом Краковским и, зашифровав, передал в эфир. Штаб партизанского движения ответил не сразу. Очевидно, Барсуков консультировался с другими руководящими работниками Штаба. В радиограмме говорилось о благополучном приземлении самолета с ранеными партизанами и офицерами абвера. Генерал Барсуков от лица службы горячо поздравлял весь личный состав Интернационального отряда советских партизан с одержанной победой. Вопрос о слиянии части отряда с Армией Людовой оставлял на усмотрение самого Турханова. Если он решит это положительно, то командование отрядом предлагал передать капитану Савандееву, который и должен будет повести партизан на соединение с наступающими частями Красной Армии.

Такой ответ вполне устраивал Турханова. Отряд под его командованием с честью выполнил все боевые задачи, поставленные перед ним Штабом партизанского движения, и получил разрешение пойти на соединение с советскими войсками, но самому Владимиру Александровичу хотелось продолжать борьбу в тылу врага. Теперь перед ним открываются новые горизонты, новые возможности служить своей Родине. Он понимал, что дело это серьезное и сопряжено с немалыми трудностями, но они его не пугали. Оставалось обо всем договориться с товарищами и снова броситься в бой.

«Оставим это на утро, а пока вон из этой душной землянки!» — решил он и разбудил Еву, накинул на ее плечи шинель, и они вышли на воздух.

На востоке занималась заря. Турханов вспомнил о далекой родине. Там, на Волге, где живут чуваши, уже давно день и люди занимаются своими обычными делами. Тут, на Висле, люди еще спят глубоким сном.

Но заря была дымная, багровая, словно хотела напомнить, что в мире идет жестокая война и крови людской литься еще не день, не неделю и не один месяц.

— Ты сегодня какой-то необыкновенный, — заметила Ева. — Лицо твое горит, как это небо на востоке. Скажи, что случилось?

— С группой товарищей еду в Варшаву.

— А я? — спросила девушка.

— Беру с собой только добровольцев. Если согласишься, поедем вместе.

— Конечно, согласна. Но что мы будем делать там?

— Бороться за освобождение твоего родного города. До сих пор ты воевала только на родной земле. Теперь будешь биться в родном городе, в родном доме. А я все больше и больше удаляюсь от Родины... Что бы ни сделал я, чтоб хоть на минуту прижаться к родной земле!

— Не тоскуй, милый! Скоро кончится война, и мы быстрокрылой птицей полетим в твою Чувашию...

Светлая полоса на востоке, расширяясь с каждой минутой, стала ярко-красной. Вот уже заря заняла полнеба. Правда, другая его половина все еще была темной и мрачной. Но конец ночи неумолимо приближался. Скоро из-за дальних гор поднимется пылающее солнце и осветит весь мир...

Дальше
Место для рекламы