Содержание
«Военная Литература»
Проза войны
-- Мама, а мам! Правда, что мой отец был героем?
-- Правда, сынок, правда.
-- Тогда почему говорят, что он пропал без вести?
-- А ты не верь. Герои без вести не пропадают...

Из блокнота военных лет

Часть первая

Глава первая

Снег почти весь сошел, косогоры, обращенные к солнцу, покрылись нежной зеленью, на деревьях начали, распускаться почки. Но неожиданно подул северный ветер, ясное небо заволокло тучами. Оказывается, злая зима еще не отступила. Таков уж у нас апрель! И в этом, 1944 году, в начале месяца, как всегда, наступила оттепель, зажурчали ручьи, забурлила вода в речках, с юга потянули стаи перелетных птиц. Весна была в полном разгаре, но в середине второй недели погода изменилась: резко похолодало, мелкий дождичек сменился мокрым снегом. Уныло стало вокруг. Замолкли скворцы, тревожно закричали работяги-грачи.

Но людям нельзя было предаваться унынию: шла война... Враг был еще силен и, хотя отступал, все еще огрызался, не собирался сдаваться. Надо было загнать фашистского зверя в его логово и там добить.

...Большой прифронтовой город. Раннее утро. На улицах полно народу: одни возвращаются с ночной смены, другие спешат на работу. К железнодорожному вокзалу тянется колонна новобранцев. В строю много юношей. Это молодые рабочие, всего год-два назад окончившие ремесленное училище. Рядом с ними шагают мужчины постарше. Фронтовая жизнь для них не новость: многие из них уже были ранены и сейчас, после выздоровления, возвращались в армию. Рядом с колонной семенят женщины. Многие плачут, не вытирая слез. Это матери, сестры, жены и невесты новобранцев.

Издали доносится гул моторов. Люди останавливаются, поднимают головы и с тревогой всматриваются в небо. Но воздушная тревога не объявляется: должно быть, наши воздушные патрули отогнали вражеские самолеты.

В пригородном лесу на высоком берегу Днепра стоят двухэтажный особняк. До войны в нем был дом отдыха местного авиамоторного завода, во время оккупации немцы использовали его для размещения офицерского резерва. Теперь здесь отделы и службы Штаба партизанского движения. Отсюда тянутся невидимые нити, связывающие штаб с партизанскими отрядами, действующими в глубоком тылу немецких войск. Тут собирают и обрабатывают данные о противнике, составляют сводки, разрабатывают рекомендации для будущих боевых действий партизанских отрядов и их соединений, отправляют транспортные самолеты с оружием и боеприпасами через линию фронта.

В полдень к колоннаде особняка, когда-то белой, а теперь в целях маскировки выкрашенной в серо-зеленый цвет, подкатил маленький юркий «виллис» и остановился возле самой лестницы. Рядом с шофером сидел молодой офицер — стройный мужчина среднего роста, широкоплечий, крепкий, как большинство кадровых военных. Таким мужчинам очень идет военная форма, — по всему было видно, молодой офицер знал об этом, ибо носил ее не только с явным удовольствием, но и с заметным удальством: каракулевая папаха лихо заломлена, а пуговицы на драповой шинели блестели так, будто были не из обыкновенной желтой меди, а из настоящего червонного золота.

Дежурный офицер хорошо знал его в лицо, поэтому пропуск проверил только формально.

— Товарищ полковник! — обратился он к нему. — Мне приказано передать вам, чтобы вы явились не к инструктору, а прямо к начальнику отдела.

— К генерал-лейтенанту Барсукову?

— Так точно, товарищ полковник! — щелкнул каблуками дежурный.

Молодой полковник снял шинель и папаху, передал их гардеробщице, перед зеркалом поправил прическу, проверил заправку. Дежурный стоял неподвижно, глядя как завороженный на его грудь, обвешанную орденами и медалями. «Везет же людям, — с завистью подумал он. — Годами моложе меня, а обогнал по всем статьям. Он и полковник, и Герой Советского Союза, и кавалер нескольких боевых орденов. Я же как был капитаном, так, должно быть, и останусь до конца жизни...»

Тем временем полковник поднялся на второй этаж, по красной ковровой дорожке прошел до конца коридора, повернул направо, подошел к двери с табличкой: «С. В. Барсуков», некоторое время постоял в задумчивости и тихо постучал.

— Войдите! — послышался ответ.

В просторном кабинете генерал был один. Сидел он за огромным дубовым письменным столом и что-то отмечал на топографической карте. Обычно он встречал подчиненных вежливо, даже дружелюбно, но панибратства не допускал, сам всегда строго соблюдал требования устава и другим не позволял нарушать их. Однако на сей раз он нарушил эту привычку — при виде вошедшего сразу вышел из-за стола и, даже не дав полковнику сказать слова, заключил его в объятия. Некоторое время они стояли так молча. Потом генерал положил руки на плечи полковника, внимательно посмотрел ему в лицо. Только после этого заговорил взволнованно:

— Здравствуй, друг мой! Гляжу я на тебя, и душа радуется: ты нисколько не изменился за эти годы. Такой же сильный и бодрый, такой же молодой. Уж не открыл ли ты секрет сохранения молодости?

— Никакого секрета, товарищ генерал, — улыбнулся полковник. — Вы просто ~не заметили морщин. Они появляются на лице, когда у меня неприятности, а встреча с вами, в этом я уверен, не может испортить мне на строение.

— Садись, дорогой, рассказывай, — предложил генерал, указывая на мягкое кресло, и сам занял прежнее место за письменным столом. — Как живешь, как себя чувствуешь? Как дела?

— Живу неплохо, самочувствие хорошее, дела идут своим чередом. Да вы их знаете из моего послужного списка не хуже, чем я.

Полковник не любил распространяться о себе. Даже в рапортах и докладах об итогах выполнения того или иного задания на первый план выдвигал других людей, с которыми приходилось вместе работать, а свою роль освещал весьма скупо. Барсуков знал об этом, и ему нравилась такая скромность.

— К сожалению, в послужном списке отражается далеко не все, лишь те или иные факты и события, а мне бы хотелось заглянуть глубже... Расспросить о твоих личных делах, посоветоваться по некоторым вопросам. Как видишь, тем для разговора достаточно. Действительно, тем было много...

— Да мы живем в знаменательное время: каждый прожитый день равен году, а год — целому веку. Ты вот за семь лет проделал путь от курсанта до полковника. Виданное ли дело? — Генерал достал из сейфа папку с бумагами, давая понять, что неофициальная часть беседы закончена.

— Должно быть, ты еще не знаешь, чем вызвана наша сегодняшняя встреча?

— Догадываюсь, — улыбнулся полковник. — По всей вероятности, приходит конец моему безделью.

— Почему же безделью? — не согласился генерал. — За такой короткий срок изучить историю, географию и язык чужой страны да еще заниматься парашютным спортом — разве это безделье?

— И все же это — не настоящее дело. К тому же историю и географию Польши я знал раньше, а в последнее время занимался только повторением пройденного. Что касается языка, то научиться читать и говорить — это еще не значит изучить его.

— Ну хорошо, не будем спорить. Ты прав, время учебы кончилось, пора приступать к настоящему делу.

— Приказывайте, я готов, — вскочил полковник.

— Не торопись. И успокойся... Значит, так. Во-первых, нам пришлось изменить первоначальный план некоторых летних операций советских партизан на территории Польши. В связи с этим решили выбросить тебя не в районе Варшавы, а в Парчевские леса, севернее Люблина. Во-вторых, кроме основного задания тебе придется выполнить другое, отдельное поручение.

— Какое? — спросил полковник.

— Через три дня в Парчевских лесах откроется конференция руководителей антифашистских организаций Люблинщины, куда приглашен и наш представитель. Этим представителем решили назначить тебя. Не возражаешь?

Полковник задумался. Подобные дела обычно поручали политработникам, а не строевым командирам. Но, очевидно, командование решило не посылать за линию фронта специального человека, а поручить это дело ему как дополнительное задание.

«Что поделаешь — людей не хватает. Приходится экономить силы и средства».

— Я — военный, приказ для меня — закон. Скажите, что я должен там делать?

— Прежде всего, рассказать делегатам о положении на фронтах. Красная Армия приближается к государственной границе. Летом развернутся бои за окончательное освобождение Белоруссии и Украины, а потом Польши. На советско-германском фронте немецкая армия испытала удары, от которых никогда не оправится. Но фашисты еще не разбиты, они будут сопротивляться. Каждый день войны — это лишние жертвы, лишние разрушения. Пусть польские товарищи тоже не сидят сложа руки. Передай им, чтобы сильнее раздували огонь партизанской войны. Пусть везде и всюду, в тылу и на фронте, горит земля под ногами оккупантов. Скажи антифашистам, что они всегда могут рассчитывать на нашу моральную поддержку и материальную помощь.

— Понятно.

Часть стены кабинета была завешена, Барсуков дернул за шнурок, и темное полотнище раздвинулось, обнажая большую топографическую карту восточной части Польши. Люблинское воеводство занимало почти половину этой карты. Разноцветными кругами были указаны районы действий советских партизан, частей и подразделений Армии Людовой и Армии Крайовой, а также некоторых отрядов самообороны.

— Как видишь, силы Сопротивления контролируют довольно значительную часть оккупированной территории, — обводя указкой закрашенные места на карте, пояснил генерал. — Но города и основные транспортные узлы противник удерживает прочно. С выходом наступающих частей Красной Армии на государственную границу Люблинщина становится фронтовым тылом немецких войск. Значит, интерес к этому району у нас увеличится; Поэтому мы решили усилить разведывательную деятельность наших партизанских отрядов.

Подобное решение вытекало из военной обстановки на данном участке фронта и не могло вызвать сомнений. Полковник кивнул. Он уже начал догадываться о своей роли в предстоящих событиях.

— Здесь имеется лагерь военнопленных, — ткнул указ кой Барсуков в карту рядом с кружочком, обозначающим город. Полковник прочел название — Бяла-Подляска. — Там в основном содержатся выходцы из национальных республик Поволжья, в том числе и твои земляки. Они установили связь с партизанами, действующими в районе Парчевских лесов. Командование партизан и польские товарищи подготовили операцию по освобождению военнопленных из лагеря. Большинство бежавших, несомненно, вступят в действующие партизанские отряды, организуют и новые. Тебя мы рекомендуем в качестве командира одного из этих отрядов.

— В котором будут мои земляки? — спросил полковник.

— Само собою разумеется, — кивнул генерал. — У своих земляков ты, конечно, будешь пользоваться особым авторитетом. Потому-то, собственно говоря, выбор и пал именно на тебя.

— Спасибо за доверие. Какие задачи ставятся перед моим отрядом?

— Прежде всего — непрерывное наблюдение за работой железнодорожного узла Луков. Там у тебя должен быть постоянно действующий пост. Через польских подпольщиков постарайся держать связь с работниками других железнодорожных станций, дабы знать, что, в каком количестве и в каком направлении перевозят немцы. Ра боту по уничтожению военных объектов и живой силы противника планируйте сами, исходя из положения дел на месте.

Затем, генерал рассказал о способах связи со Штабом партизанского движения, показал на карте местонахождение посадочной площадки для легких самолетов, сообщил имена командиров партизанских отрядов и некоторых руководителей польских подпольных организаций, с которыми следовало поддерживать связь.

— Задача ясна? — спросил генерал в заключение.

— Ясна, — ответил полковник. — Как долго будет продолжаться моя командировка?

— Это зависит от общего положения на фронтах. С приходом наших войск большинство советских, партизан присоединится к частям Красной Армии, но некоторые отряды могут быть переброшены в глубь Польши. В таком случае наша следующая встреча состоится не раньше чем через несколько месяцев.

— Постараемся, чтобы война быстрее закончилась.

— Вот это дело, — засмеялся генерал. — Разобьем фашиста — и по домам. А пока... Вылет назначен на завтра. Все ли у тебя готово?

— Да, могу выехать хоть сейчас.

— Тогда займемся техническими вопросами. Прежде всего зайди в секретную часть, сдай все документы, личное оружие, орденские знаки и взамен получи новые на имя Турханова Владимира Александровича. Как видишь, имя осталось прежнее, фамилия же... Отныне друзья и враги должны знать тебя только под этой фамилией. Сам понимаешь, законы конспирации следует соблюдать строго.

— Дело знакомое, еду не в первый раз.

— Никаких выписок из приказов и инструкций на руки не положено. Внимательно проштудируй их в секретной части. Деньги и обмундирование выписаны еще вчера. Если у тебя вечер сегодня свободный, просим к нам на ужин. Анастасия Варламовна будет рада. Она всегда живо интересуется твоими делами...

— Благодарю за приглашение. Приду обязательно, — пообещал полковник.

Глава вторая

Город был сильно разрушен. В сорок первом году, когда гитлеровцам не удалось с ходу ворваться в него, они подвергли его варварской бомбардировке и артобстрелу. Лучшие административные здания и многоэтажные жилые дома превратились в груды развалин. То, что уцелело, было уничтожено осенью сорок третьего года, когда немцы перед отступлением заложили под дома мины замедленного действия. Только благодаря героизму наших саперов удалось спасти часть зданий, в том числе и здание гостиницы «Советская». Барсуков со своей супругой жил здесь около месяца.

Между Барсуковым и Владимиром существовала давняя и прочная дружба, которая для многих оставалась загадкой, ибо как по возрасту и служебному положению, так и по происхождению и воспитанию люди они были совершенно разные. Сергей Васильевич родился и вырос в семье профессионального военного. Дед его вышел в отставку в чине кавалерийского ротмистра, отец дослужился до полковника, но в 1904 году погиб во время Ляоянского сражения. Сережа воспитывался в кадетском корпусе.

Владимир же родился в чувашской деревне, разбросавшей свои бревенчатые избушки с подслеповатыми окнами и соломенными крышами на левом берегу реки Свияги. Собственно говоря, эту деревню к тому времени уже нельзя было назвать чувашской, ибо еще в начале века она срослась со своими ближайшими соседями-с татарским аулом с одной стороны и с русским селом с другой. Правда, до революции все три общины жили самостоятельно: отдельно созывались сходки, общинным земельным фондом распоряжались строго по национальному признаку, соблюдали свои религиозные обряды, но дети играли вместе, ходили в одну общую школу и между собой разговаривали на всех трех языках. Поэтому для юного Володи и чувашский, и татарский, и русский языки были родными.

В 1921 году народы Поволжья испытали страшное бедствие — в результате небывалой засухи наступил голод.

Смерть косила людей сотнями и тысячами. Особенно трудно приходилось детям. Надо было сохранить молодое поколение, и по указанию Ленина детей начали вывозить из пострадавших районов в другие республики и области. Маленький Володя попал в один из московских детских домов, открытых специально для чувашских детей. Это его спасло от верной смерти. Когда он вернулся домой, отца и двух братьев уже не было в живых. Сестра тоже была в детском доме. «Если бы не Советская власть, — сказала мать, — и я бы давно протянула ноги. Весною выдали немножко муки, обеспечили семенами. Вот и выжила. Не забудь об этом. Когда вырастешь, отплати Советской власти добром...»

Володя не забыл. Еще в школьные годы он старался отблагодарить государство как только мог: собирал для аптеки лекарственные травы, заготовлял кору, в школьном саду сажал деревья, развешивал дуплянки для птиц, а когда вступил в комсомол, вместе со взрослыми стал строить новую, колхозную жизнь.

Правда, не всегда он занимался общественными делами. Как всякий здоровый ребенок, он увлекался и играми. Специальных спортивных сооружений тогда не было, и сельские ребята довольствовались самыми простыми и доступными видами спорта: игра в лапту, городки, бабки. Самой же интересной была игра в войну. В ней принимали участие даже девочки, выполняя роль медсестер. Играли во время большой перемены. Наступали группа на группу, класс на класс. «Ранеными» и «убитыми» считались те, кто падал на землю. Побеждала та «армия», в рядах которой к началу урока оставалось больше «живых» бойцов, и командиров. Учителя тоже принимали участие в этих играх. Они исполняли роль арбитров, следили, чтобы, как говорят чуваши, игра не превратилась в бой быков. Победа обычно доставалась той «армии», во главе которой стоял не только самый сильный и храбрый, но и умелый командир, способный сплотить вокруг себя товарищей, маневрировать силами, воодушевлять бойцов. Володя считался одним из таких лучших командиров. Впоследствии именно это обстоятельство и определило его судьбу.

— Скажи, Володя, правда, что ты собираешься поступать в землеустроительный техникум? — спросил директор, вручая Володе документ об окончании школы.

— Мама хочет, чтобы я выучился на межевика, — ответил Володя.

— А ты сам?

— Не знаю. Мне нравится работа учителя. Люблю возиться с ребятами.

— Учителя бывают разные. Одни занимаются с детьми, другие со взрослыми.

— В ликбезе?

— Не только там. В армии тоже. Для красноармейцев командир является таким же учителем, каким я был для тебя. Ты мог бы выучиться на командира.

— Что вы говорите! — с удивлением воскликнул Володя. — Разве на командира учатся?

— А как ты думаешь? — улыбнулся директор школы.

— Я думал, что их выбирают или назначают.

— В годы гражданской войны и выбирали и назначали, а теперь готовят в специальных военных школах. По моей рекомендации райвоенкомат может тебя послать учиться в танковую школу. Подумай, поговори с матерью, потом решим сообща.

Мать есть мать: ей не хотелось отпускать сына, но ради него она готова была на любые жертвы. И вот осенью Володя поступил на первый курс бронетанкового училища, а через четыре года ему присвоили звание лейтенанта. Как раз в это время усиленно развивалось техническое вооружение Красной Армии. В сухопутных войсках появились мотомехчасти и соединения, кавалерийским частям придавались бронетанковые подразделения. Для правильного взаимодействия различных родов войск нужно было подготовить новые кадры. С этой целью некоторых выпускников бронетанкового училища назначили преподавателями в пехотные и кавалерийские училища. Володя попал в кавалерийское, начальником, которого был комдив Барсуков.

— К сожалению, танки к нам еще не поступили. Обещают к началу следующего учебного года. Поэтому использовать вас по специальности пока не можем. Если не возражаете, временно могу предложить другую должность, — сообщил начальник училища, просмотрев документы молодого лейтенанта.

— Какую?

— Мой адъютант уехал учиться. Думаю, при желании вы вполне могли бы справиться с его обязанностями.

Владимир растерялся. В училище его готовили к строевой службе в танковых подразделениях, штабная работа ему была неизвестна. Об адъютантах он знал только из прочитанных книг: там их обычно изображали ловкими малыми, умеющими угождать не только своим начальникам, но и их женам. За ним же, как он полагал, подобных талантов не наблюдалось.

— Боюсь я, — откровенно признался он, — справлюсь ли?

— Вот это уже напрасно. Не боги горшки обжигают. Я прочитал вашу автобиографию. Пишете вы грамотно, а для меня это главное. Остальное приложится потом... Ну как, принимаете мое предложение? — спросил комдив.

Володя не стал возражать...

В то время Барсуков писал воспоминания. В будущей книге он хотел рассказать о том, как из офицера царской армии стал красным командиром, воевал против белых, а теперь отдает свои силы и знания подготовке командирских кадров для Красной Армии. Надо признаться, почерк у него был ужасный, а работать на пишущей машинке он не умел. Поэтому грамотный помощник, способный привести в порядок рукописи, представлял для него особую ценность.

Работали они в неслужебное время. Сергей Васильевич ходил по комнате и диктовал, а Владимир записывал. После правки рукопись перепечатывалась на машинке. Так продолжалось почти целый год. За это время начальник и подчиненный хорошо узнали, полюбили друг друга. Скромный и трудолюбивый лейтенант понравился не только своему начальнику, но и его супруге — Анастасии Варламовне, работавшей тогда в гарнизонном госпитале зубным врачом, а их сын, шестилетний Коля, просто души в нем не чаял.

Между тем работа над рукописью близилась к концу. Книга обещала быть интересной и полезной. Особенно удались автору главы, посвященные жизни и деятельности большевика-подпольщика Поливанова. Барсуков впервые встретился с ним в 1916 году на фронте, куда этот профессиональный революционер прибыл под видом добровольца и, используя массовое недовольство солдат затянувшейся войной, развернул агитацию против царизма. Среди солдат и нижних чинов началось брожение, участились случаи открытого неповиновения. Целые подразделения отказывались идти в бой, требовали вывести полк в тыл на переформирование. Командование скоро поняло, откуда грозит опасность, и решило вырвать с корнем «большевистскую заразу». Поливанова арестовали, обвинили в шпионаже в пользу немцев и предали военно-полевому суду. Расправа была крутой: большевика приговорили к смертной казни. Подобные приговоры обжалованию не подлежали и исполнялись немедленно. Обычно осужденного расстреливали перед строем, но в данном случае, учитывая общее настроение в полку, от публичной казни пришлось отказаться. Командир части вызвал дежурившего в тот день поручика Барсукова и приказал ему, без особой огласки, привести приговор в исполнение.

Сергей Васильевич тогда ни в одной из политических партий не состоял, в отличие от многих образованных офицеров над проблемами войны и мира задумывался не так часто, но к падению морального духа в армии и разложению воинской дисциплины относился отрицательно и, хотя не был сторонником монархии, действия революционеров не одобрял. Себя он считал человеком чести, добросовестно выполняющим обязанности офицера. Поэтому приказ командира полка не вызвал в нем особых эмоций.

Поливанова решено было расстрелять на сельском кладбище. Могилу вырыли солдаты из саперного батальона. По дороге к месту казни никаких происшествий не ожидалось: охрана была надежная, да и руки осужденного были крепко связаны. Одно удивляло Барсукова: большевистский агитатор вел себя совсем не как вражеский лазутчик — не плакал, не молил о пощаде, а, как только миновали околицу, сразу заговорил об истинных виновниках войны — капиталистах, помещиках и генералах, которые наживаются на военных поставках, получают чины и награды.

— Тебя, кажется, зовут Агафоном? — обратился он к одному из конвоиров. — Ну вот, скажи, браток, много заработал ты за эти годы? Может, дали тебе чины и ордена? Или жена твоя купается в роскоши?

— В какой там роскоши? — сердито махнул рукой бородач. — Пишет вот, что лошадка пала, корову, забрали за недоимки, озимый клин остался незасеянным. Не знает, как прокормить детей. А их у нас пятеро, мал мала меньше.

— А ты что заработал на войне? — спросил смертник у второго конвоира, худого малого с впалой грудью.

— Чахотку, должно быть, харкаю вот кровью, — зло пробормотал тот и закашлялся.

Поручик знал, что разговаривать арестанту с конвоирами строго запрещено, но поведение большевика было настолько необычным, что не могло не заинтересовать его. «Пусть наговорится досыта, — успокаивал он себя. — Ведь человеку осталось жить считанные минуты».

— Хочется вам домой? — спросил арестант конвоиров.

— Еще бы! — ответил Агафон.

— Швырнул бы винтовку в Кусты и сейчас же пустился бы в путь, хоть пешком, — вздохнул худой. — Хоть перед смертью увидаться бы с родными.

Третий конвоир молчал, но по тому, как все глядел куда-то вдаль и время от времени тяжело вздыхал, нетрудно было догадаться, что и его мысли блуждали где-то за тысячи верст от этой изрытой снарядами, давно не паханной земли.

— А почему не уходите? — допытывался приговоренный.

— Да кто нас пустит?

— Сами уходите, — понизил он голос. — Ждете, когда царь-батюшка соизволит распустить войска? Нет, братцы вы мои, не дождетесь. Над ним ведь не каплет, ему некуда спешить. А может, на его министров надеетесь? Тоже пустое. И над ними пули не свистят, и они в окопах вшей не кормят. Война им выгодна, поэтому они готовы воевать до последнего русского солдата. Вот и гонят вас на немецкие штыки.

— Тогда кто же закончит войну? — спросил Агафон.

— Кроме вас самих, никто. Поверните ружья, бейте тех, кто гонит вас на смерть. Только так можно кончить с этой бойней. Большевики хотят заключить мир, раздать землю крестьянам, а фабрики и заводы — рабочим. Они меня послали на фронт, чтобы рассказать вам об этом, но сынки помещиков и фабрикантов, одетые в офицерские мундиры, объявили меня шпионом. Какой я шпион? Я та кой же солдат, как вы, и у нас у всех одно желание — поскорее вернуться домой.

«Действительно, шпион ли он? — усомнился Сергей Васильевич. — Может, судьи ошиблись? Исполнение неправосудного приговора равносильно совершению нового, еще более тяжкого преступления. Я не был и никогда не буду преступником».

И после недолгих раздумий и колебаний Барсуков приказал солдатам развязать руки арестанту. Те охотно исполнили приказание.

— Значит, вы не шпион? — спросил он, в упор глядя на Поливанова.

— Нет, господин поручик, я не шпион и не предатель. Россию я люблю, как все русские, но люблю её без помещиков и капиталистов.

— Что ж, идите. И больше не попадайтесь. Мне приказано казнить шпиона, а не патриота.

Настоящий преступник при таких обстоятельствах поспешил бы скрыться, а Поливанов сперва поблагодарил офицера, потом, на прощание, пожал руки конвоирам и только после этого не спеша зашагал в сторону леса.

— А теперь за дело, — сказал поручик, когда Поливанов исчез среди деревьев. — Подойдите к могиле. Заряжайте! За веру, царя и отечество — огонь!

Солдаты, сразу догадавшись о намерениях командира, весело засверкали глазами. Тут же воздух потряс дружный залп.

— Молодцы, ребята! — похвалил офицер. — Теперь засыпьте могилу. Но только запомните раз и навсегда: если кто-нибудь узнает, что могила пуста, ее заполнят нашими телами. Поняли?

— Так точно, поняли! — хором ответили конвоиры.

— Болтать нам не резон. Благодарим за доверие! — добавил солдат, молчавший всю дорогу...

Вернувшись в штаб, Барсуков продиктовал писарю рапорт на имя командира полка об исполнении его приказа.

Потом он долго ничего не слышал о спасенном большевике. Встретились они в октябре 1917 года. К тому времени поручик смотрел на мир уже иными глазами. Они вместе громили Колчака, сражались с бандами Деникина, били белополяков, штурмовали Перекоп, а после гражданской войны были посланы на борьбу с басмачами. Когда отгремели последние выстрелы в Средней Азии и народы приступили к мирному строительству, Поливанова послали учиться в Москву, а Барсукова назначили начальником кавалерийского училища...

Обо всем этом узнал Владимир, работая вместе с Барсуковым над книгой. История спасения Поливанова еще больше возвысила Барсукова в его глазах, еще больше сблизила их.

Вскоре начальника училища перевели в Генштаб. Через некоторое время Владимира тоже вызвали в Москву и, по рекомендации бывшего начальника, отправили в Испанию — воевать с фашистами в рядах Интернациональной бригады. В боях он проявил смелость и отвагу, умело руководил танковыми подразделениями республиканцев, за что удостоился высокого звания Героя Советского Союза.

Хотя встречались они редко, дружба между ними продолжала расти и укрепляться. Сергей Васильевич всегда был внимателен к своим подчиненным, а к Владимиру относился, как к родному сыну. Об Анастасии Варламовне и говорить не приходится... Вот и теперь, когда они встретились в номере гостиницы за дружеским столом, хозяйка подкладывала Владимиру лучшие куски, то и дело приговаривая:

— Кушай, Володя, подкрепись. Еще неизвестно, чем будут потчевать тебя там...

— Э, стоит ли заранее беспокоиться? Говорят, волка ноги кормят. С голоду не умрем, если у самих не будет, у немца отнимем, — полушутя-полусерьезно сказал Владимир.

— Не понимаю, как ты еще можешь шутить? В такое — то время!

— А мы и не шутим, — ответил за гостя генерал. — Партизаны и правда часто так делают...

— То партизаны, а Володе надо их еще найти, — не согласилась хозяйка.

— На всякий случай мы ему дали немножко денег, — успокоил ее муж.

— Это другое дело, — с облегчением вздохнула Анастасия Варламовна. — Надеюсь, вы ему дали не только рубли?

— Конечно. На рубли там много не купишь. Обеспечили его иностранной валютой.

— Мне хотелось бы посмотреть, как ты уложил вещи. Не позабыл ли чего-нибудь...

— Ничего не забыл, Анастасия Варламовна. Оружие, боеприпасы, перевязочные материалы. В буфете даже обещали приготовить пару бутербродов. Словом, все карманы будут набиты до отказа.

— Карманы? — удивилась хозяйка. — Разве ты чемодан не берешь?

— Не беру, — улыбнулся Владимир. — Если понадобится, Сергей Васильевич пришлет потом.

Добрая женщина и умелая хозяйка беспокоилась, хорошо ли подготовился её любимец к дальним странствиям, без конца спрашивала о разных мелочах. Подобное проявление заботы иному могло показаться назойливым, но Анастасия Варламовна искренне хотела Володе добра, и никто на нее не сердился.

— Видишь, как хорошо быть женатым? — улыбался генерал. — А ты все не обзаводишься семьей...

— Времени не хватает, товарищ генерал. Мешают длительные командировки, — пошутил Владимир.

— А ты возьми да женись в командировке, — посоветовала хозяйка.

— Нет подходящей кандидатуры...

— Теперь наверняка найдешь. Польки, говорят, первейшие красавицы. Ой, чует мое сердце, вернешься ты оттуда не один, — засмеялась Анастасия Варламовна...

Засиделись они допоздна. Ничто не мешало беседе: иные вечера по два-три раза объявляли воздушную тревогу, а на сей раз немцы так и не появились.

Когда Владимир вернулся в свой номер, затемненный город спал глубоким предутренним сном.

Глава третья

Барсуков и Турханов условились поехать на аэродром вместе, но непредвиденные обстоятельства вынудили изменить это решение.

— Звонили с аэродрома. С тобой на одном самолете по летят три поляка из Первой армии Войска Польского. По явление среди провожающих генерала может возбудить излишнее любопытство. Расстанемся здесь, — предложил Сергей Васильевич.

— Дополнительные указания будут? — спросил полковник.

— Особых — нет. По некоторым данным нашей разведки, немцы готовят крупную акцию против советских партизан, действующих на польских землях. К сожалению, пока мы не имеем сведений о характере акции, — Передай товарищам, чтобы усилили бдительность.

— Обязательно передам, — пообещал Турханов.

— Едешь ты к полякам, к нашим настоящим и будущим друзьям, — продолжал генерал. — Но, к сожалению, чувство горечи и унижения, испытанное при царизме, у них еще далеко не изжито, а наши враги, пользуясь этим, стараются разжечь национальную вражду, ненависть к русским. Помни, ты являешься представителем советского народа. По твоим делам они будут судить о нашей политике. Пусть поймут, что русские их друзья, враг же у них и у нас общий — немецкий фашизм...

На аэродроме Турханова встретил оперативный дежурный: Он ожидал его на взлетной дорожке.

— Я не опоздал? — спросил полковник.

— Приехали, вовремя, — ответил дежурный, проверив его документы. — Экипаж и остальные пассажиры на месте.

Они подошли к пассажирскому самолету, поднялись по трапу. Командир экипажа, коренастый подполковник, указал на три свободных кресла с правой стороны.

— Занимайте любое, — предложил он. — Полет будет сложным. Будьте готовы к любым неожиданностям.

Турханов сел, посмотрел на своих спутников. Они были в шинелях из зеленого английского сукна. На голове — конфедератки с четырехугольным верхом. Занятые своими мыслями, они не обратили внимания на Турханова, одетого в кожаное пальто без погон. Ему самому тоже не хотелось привлекать к себе внимания. Но помешал оперативный дежурный.

— До скорого свидания, товарищ полковник! — сказал он на прощанье. — Счастливого пути!

Услышав это, все три иностранца разом обернулись к Турханову, а старший из них, немолодой офицер, даже представился.

— Поручик Дубовский, — сказал он, отдав честь. — Командир десанта.

— Рад познакомиться. Турханов, — сухо представился полковник.

— Значит, вместе будем бить фашиста?

Владимир Александрович не верил в судьбу, в приметы и прочие знамения, зато твердо верил в свою способность правильно оценить человека по первому впечатлению. В этом отношении чутье никогда его не обманывало. Дубовский сразу не понравился ему. «От такого субъекта добра не жди», — подумал он. Поэтому на замечание поручика ответил только неопределенным жестом.

Между тем загудели моторы, и самолет, слегка покачиваясь и подпрыгивая на неровностях взлетной дорожки, побежал вперед, а потом плавно оторвался от земли. Набирая высоту, сделал круг над городком, а когда стрелка альтиметра дошла до отметки «3000», лег на заданный курс. Турханов посмотрел вниз. Вся видимая поверхность земли была покрыта геометрическими фигурами различного цвета, размера и формы. Невооруженным глазом трудно было определить, что это за фигуры, но полковник знал, что там были поля, леса, луга и водоемы. Казалось, что самолет висит в воздухе совсем неподвижно. Но это была иллюзия: на самом деле он летел со скоростью триста километров в час.

Погода с самого утра ничего хорошего не обещала. Дул довольно сильный ветер, в сводках синоптиков обычно называемый умеренным. Облачность хотя и не была сплошной, но солнце показывалось редко. С наступлением вечера видимость резко ухудшилась. Впрочем, экипаж самолета продолжал выполнять свою работу. Это успокоило полковника. Он посмотрел в сторону поляков. Поручик сидел прямой как палка. Серые глаза его ничего не выражали. Казалось, он был озабочен лишь одним — продемонстрировать свое превосходство над окружающими. Рядом с ним сидел подофицер в звании плютунового. Это был молодой человек с одутловатым лицом. Приближение момента, когда он ступит на родную землю, очевидно, не вызывало в нем никаких эмоций: он был поглощен едой. Ломтики хлеба, намазанные сливочным маслом, исчезали у него во рту один за другим, словно проваливались в бездонную яму. Третий поляк сидел отдельно. Это был совсем молодой солдат. Сначала Турханов даже принял его за подростка, а потом, приглядевшись повнимательнее, понял, что это девушка в военной форме. Ее красивые глаза были устремлены куда-то вдаль; тонкие пальцы нервно перебирали ремни.

Мерное покачивание на воздушных волнах и монотонный гул моторов располагали либо ко сну, либо к воспоминаниям. Турханов погрузился в прошлое. Услужливая память воскрешала один образ за другим, припомнились события давних дней. Мысленно он встретился с родными, со знакомыми: многие из них пали смертью храбрых на поле битвы...

Незаметно прошел час. На небе зажглись звезды.

— Пане поручик! Пане поручик! — неожиданно закричал плютуновый. — Посмотрите, что наделала наша Ева со своей прической!

Полковник обернулся к полякам. Девушка сняла конфедератку и вертела ее в руке.

— Ба-а! — удивился поручик. — Где же твои знаменитые золотые косы, которыми так восхищалась вся дивизия?

— Отрезала, — ответила девушка. — Говорят, швабы вешают пленных партизанок за косы.

— Дура ты, Ева, ей-богу, дура! — громко засмеялся плютуновый. — Женщин они вешают и за другое место.

— За какое? — спросила девушка, не поняв издевки.

— За шею, например, — ответил подофицер.

— Или за ноги, — добавил поручик. — Помню, в тридцать девятом году у нас в Люблине одна патриотка пырнула ножом немца-насильника, когда тот попытался ее раздеть. Эсэсовца отправили в госпиталь, а девушку все ж таки раздели и повесили на площади вверх ногами.

— Швабы, они — большие шутники. Была в нашей деревне учительница. Считалась красной. Пришли фашисты и вот что сделали с ней...

И плютуновый нарисовал омерзительную картину со всеми натуралистическими подробностями.

«Зачем они так? — возмутился полковник. — Вместо того чтобы как-то подбодрить человека, нарочно пугают».

Девушка пересела к Турханову.

— Пане полковник, скажите, пожалуйста, швабы действительно способны на подобные подлости? — тихо спросила она.

— Не все, но фашисты способны. Они творят зверства и похлеще.

— Тогда я ни за что не сдамся живой. А вы?

— А зачем нам сдаваться? Не лучше ли их самих забрать в плен? — улыбнулся полковник.

— Ах, действительно, как я глупа! — схватилась за голову Ева. — В самом деле, зачем нам думать о смерти? Пусть лучше умирают враги. Простите, можно с вами познакомиться?

— Конечно!

— Меня зовут Евой Болеславской. Я радистка. Скажи те, вы прыгаете с нами?

— Нет. У меня другие намерения.

— Жаль! — вздохнула девушка. — Как хорошо было бы воевать вместе...

Полковник не ответил. Между тем ночь вступила в свои права. В самолете стало темно.

— Вы не знаете, почему не зажигают света? — спросила Ева.

— Приближаемся к фронту. Свет может привлечь внимание противника.

— А я об этом и не подумала. Смотрите, смотрите! Что это такое?

Турханов посмотрел вниз. Там сверкали тысячи огней. Одни вспыхивали и тут же гасли, другие разгорались все сильнее.

— Вот она, линия фронта. Видите, как рвутся снаряды, полыхают пожары?

— Вижу. А это что?

— Снизу поднимались светящиеся точки и, не достигая самолета, гасли в темноте.

— Стреляют зенитные пулеметы. Трассирующие пули кажутся нам искорками, — объяснил Турханов.

— Нас они не убьют?

— Нет. Видите, искорки гаснут, не долетая до нас. Да и огни остались позади. Линию фронта мы перелетели благополучно.

— Ура! Опасность миновала! — обрадовалась Ева. — Пане Глоба, вы заметили линию фронта?

— Еще бы! Хороший фейерверк устроили швабы в честь нашего появления. Не дай бог... — перекрестился плютуновый.

— Пане поручик, вы тоже испугались?

— Замолчите, ради бога! — рявкнул тот. — Поймите на конец: вы на военной службе! Спрашивать можно только с разрешения старших...

— Прошу извинения, пане поручик.

Вдруг самолет начал разворачиваться. Тут же стрелка высотомера побежала вниз. Турханов прижался лицом к холодному стеклу. Где-то далеко горели костры. Из служебной кабины вышли летчики. Они открыли люк и начали выбрасывать тюки с обмундированием, ящики с оружием и боеприпасами. Самолет продолжал кружить...

— Хватит, — сказал командир экипажа. — Остальной груз предназначен другому отряду.

Бортмеханик и бортрадист, закрыв люк, ушли в служебную кабину, командир подошел к полякам.

— Прошу приготовиться, — сказал он. — Скоро будем над Сольской пущей. Постарайтесь приземлиться поближе к огням.

Все засуетились. Мужчины повесили автоматы на шею, поправили парашюты, вещевые мешки, девушка проверила, пистолет, привычным движением закинула за плечо рацию, похожую на полевой телефонный аппарат, затем все трое подошли к открытому люку.

— Пан Глоба прыгает первым, вторая — Ева, послед ним я. Сбор у костра. Пароль-Варшава, отзыв-пулемет. Ясно? — спросил поручик.

— Ясно, пане поручик! — ответил плютуновый. Ева молчала. Она неотрывно смотрела на Турханова.

— Счастливо оставаться, товарищ полковник! — проговорила она.

— Прощайте, товарищ Болеславская! — сказал Тур ханов.

В это время к командиру подошел штурман.

— Сигнальных огней не видно. Что будем делать? — спросил он.

— Придется еще покружить. Должно быть, не успели разжечь костры, — ответил командир.

Штурман скрылся за дверью служебной кабины. Турханов посмотрел вниз. Кругом была кромешная тьма.

«Удивительно! — подумал он. — По каким же ориентирам узнали они Сольскую пущу?»

Неожиданно вспыхнул один прожектор, потом другой. Два пучка голубоватых лучей, как длинные руки сказочного великана, начали обшаривать все уголки неба. Скоро один из них выхватил из темноты самолет. Тут же к нему присоединился второй. Засверкали разрывы зенитных снарядов. Один из них разорвался рядом. В следующее мгновение загорелся правый мотор. Пилот, бросая самолет то вверх, то вниз, пытался сбить пламя. Не удалось... Страшные огненные языки лизали уже правое крыло.

— Прыгать всем! — скомандовал командир экипажа. — Скорее!

Первыми нырнули в темноту поляки, за ними Турханов, потом летчики. Командир экипажа покинул борт самолета последним.

Глава четвертая

В лицо ударила струя холодного воздуха, в ушах засвистел ветер. Задыхаясь от стремительного падения, Турханов дернул за кольцо. Парашют устремился вверх, захлопал, раскрылся зонтом. Сильный толчок — и человек закачался в воздухе как на качелях. «Все в порядке, — с облегчением подумал он. — Теперь благополучно приземлиться и разыскать партизан... Вон и костер мерцает вдали. Ветер уносит в сторону. Значит, к нему надо будет идти против ветра». Вот захлестали по телу ветки, а через мгновение ноги коснулись земли. Расстегнув застежки, он быстро освободился от лямок, схватил автомат, прислушался. Сильный ветер раскачивал острые верхушки елей, скрипели стволы, недалеко журчал ручей. Из-за тучи показалась, ущербная луна. Она осветила небольшую поляну, на краю которой растянулось полотнище парашюта. Ничего подозрительного не было. Турханов сложил парашют и двинулся в путь. Однако прошел он совсем немного — вдруг упал в какую-то яму.

— Черт побери, — тихо выругался он. — Как же это я не заметил?

Яма оказалась старой траншеей. Стенки ее были покрыты засохшей травой, сверху ее прикрывали молодые елочки. Полковник стал осторожно продвигаться вперед и скоро наткнулся на блиндаж. Дверь была раскрыта, и из нее с шумом вылетела какая-то птица. Полковник извлек из кармана маленький фонарик, зажег. Увидел в углу чугунную печурку с ребристой поверхностью, какие обычно устанавливают немцы в офицерских землянках, две железные койки и столик со сломанной ножкой.

На столе лежала пожелтевшая газета. Сдув с нее толстый слой пыли, Турханов прочитал название. Это был номер «Фелькишер беобахтер» <Орган национал-социалистической партии гитлеровской Германии > от 20 июня 1941 года.

«Должно быть, в этом лесу располагались немецкие войска перед вторжением в Советский Союз, — догадался полковник. — 22 июня они двинулись на восток. С тех пор здесь никого не было. Странно, а где же партизаны? Может, в этом лесу их и вовсе нет?»

С тяжелым чувством покинул он блиндаж. Прежде всего надо определить, куда он попал. Он помнил, что его спутникам-полякам надо было высадиться где-то в районе Сельской пущи. «Если память мне не изменяет, это километрах в семидесяти-восьмидесяти южнее Люблина, а мне необходимо попасть в Парчевские леса, что к северу от Люблина примерно на таком же расстоянии. Ясно одно — проделать такой путь по вражеской территории без помощи друзей невозможно. Где же найти этих друзей?»

Пока он стоял в задумчивости, ветер донес до него запах дыма. Это напомнило ему о костре, который он видел после прыжка с самолета. Несомненно, возле костра кто-то есть. Но кто? Немцы едва ли отважатся ночевать в лесу. Значит, там могут быть либо партизаны, либо местные жители. «В том или другом случае я, по крайней мере, узнаю, куда попал», — решил Турханов и, воткнув для приметы в крышу блиндажа суковатую палку, осторожно зашагал вперед. Скоро он вышел на дорогу. Она привела его к затухающему костру, возле которого отчетливо виднелись фигуры людей. Их было трое. Турханов подкрался к ним почти вплотную, укрылся в тени дерева и прислушался. Говорили по-польски.

— Как называется лес? — спросил знакомый голос Дубовского.

— Яновский. Город есть такой. Волостной город. Мы из Яновской волости. И лес наш Яновским называется, — послышался плаксивый детский голосок.

— Сам ты из какой деревни?

— Из Сосновки. Панове, отпустите меня! — взмолился паренек.

— Подожди, успеешь. Кто у вас староста?

— Пан Малевич. Леслав Малевич.

— Рыжий такой? С конопатым лицом? — спросил плютуновый.

— Да, да! — обрадовался мальчик. — Вы его знаете?

— Учились вместе. Как он живет?

— Хорошо живет. Лучше всех...

— Немцы у вас бывают? — прервал его поручик.

— А как же! Собирают яйца, масло, теплые вещи. Они везде бывают. У пани Геркович последнюю курицу отобрали.

— Почему остальные убежали?

— Хуторских испугались. Там бандиты живут. Ну, панове, отпустите меня. Хотите, утром принесу вам поесть? — опять захныкал паренек.

— Обойдемся без твоей помощи. Пошел прочь! Получив на прощание подзатыльник, мальчик мгновенно юркнул в кусты.

Поручик и плютуновый особого доверия не внушали, поэтому, узнав из подслушанного разговора название леса, Турханов мог спокойно удалиться, но его беспокоило отсутствие Евы. Что с ней могло случиться? Где она? Ничего не поделаешь, пришлось подойти к ним и приветливо поздороваться.

— Ба-а! Вы тоже здесь? — удивился Дубовский.

— Вышел на огонек, — кивнул Турханов на тлеющие головешки. — Не помешал?

— Делом, не занимаемся. Как вы приземлились? — спросил поручик.

— Благодарю вас! Со мной все в порядке. Но я не вижу вашей спутницы. Где она?

— Лежит вон в кустах, — Дубовский показал на молодой ельник.

— Что с ней случилось?

— Неудачно приземлилась. Прямо на сломанное дерево, — объяснил поручик.

— Хотели перевязать — не разрешает. Стесняется, видите ли... — добавил плютуновый.

— Позвольте узнать, что вы намерены делать? — спросил полковник.

— Собираемся пойти разыскивать какую-нибудь деревню. Там заночуем. Вы пойдете с нами? — поинтересовался Дубовский.

Турханов не успел ответить. Послышался слабый голос девушки.

— Пане поручик, пожалуйста, не оставляйте меня в лесу! — взмолилась она.

— А кто вас понесет? Может быть, пан Глоба?

— Нашли дурака, — огрызнулся плютуновый. — Я не вьючное животное, чтобы таскать тяжести.

— Вот видите, пока придется оставить вас здесь. Утром пришлем подводу.

Девушка заплакала.

— Да не плачьте, бога ради. Леса у нас не сибирские, волков и медведей не водится, никто вас не съест. Спите спокойненько. Даю честное слово, утром сам приеду за вами, — успокоил ее Глоба.

Ева ничего не сказала, но продолжала плакать.

— Если пани Болеславская не возражает, до утра я могу остаться, — предложил Турханов.

— Я не возражаю, — охотно согласилась девушка.

— Вот и прекрасно. Значит, договорились: утром пан Глоба заберет ее. Если хотите, тоже приезжайте с ними. Мы вам поможем найти нужных людей.

— Благодарю вас. До свидания!

— Доброй ночи!

Поляки ушли в том же направлении, куда побежал допрошенный ими паренек. Турханов подошел к девушке. Она лежала на животе и тихо стонала. Он наклонился:

— Вам очень больно?

— Да, — призналась Ева.

— Крепитесь. Скоро уже полночь, ждать остается не много. Пан Глоба отвезет вас в больницу.

— Вы думаете, он приедет за мной?

— А как же? Обещал ведь! Если он не захочет, пору чик заставит.

Девушка ничего не ответила.

Между тем ветер усилился, тучи снова закрыли луну и звезды. Стало темно, хоть глаза выколи. В довершение всего начал капать холодный дождь. Турханов съежился.

— Послушайте, Ева, здесь мы до утра совсем окоченеем. Надо хотя бы укрыться от дождя.

— Под елкой не так сыро. Если можете, перетащите меня поближе к стволу, — сказала девушка, приподымаясь на руках.

— Подождите, я знаю другое, более надежное укрытие, — и Турханов рассказал ей о блиндаже с чугунной печуркой. — Лучше пойдемте туда!

— Далеко, как вы меня донесете? — усомнилась Ева.

— Это уж моя забота. Рацию и ваш ранец пока оставим здесь. Заберу вторым рейсом... Ну-ка обхватите меня за шею... Вот так. А теперь пошли...

Он взвалил ее на спину, вышел на заросшую лесную дорожку и, ступая осторожно, чтобы не споткнуться, направился в сторону блиндажа.

Глава пятая

Ева родилась и выросла в Варшаве. Родители ее были состоятельными: отец — известный архитектор — имел собственную мастерскую, мать занималась живописью. Ее картины пользовались неизменным успехом на выставках не только в Варшаве, но и в других европейских столицах. В заказах недостатка не было, зарабатывали они хорошо. Об этом свидетельствовал трехэтажный особняк, выстроенный Болеславским по собственному проекту в одном из аристократических районов Варшавы, Правда, обжить они его не успели, помешала война.

Когда гитлеровцы оккупировали страну, многие деятели культуры эмигрировали. Часть из них поддалась общей панике, другие имели серьезные основания опасаться фашистских репрессий за свои прогрессивные убеждения. В числе последних были и родители Евы, не раз публично выступавшие против германского национал-социализма, против расизма и мракобесия.

— Польское государство развалилось, как карточный домик. Оставаться здесь — значит подвергать себя бесконечному унижению, а может быть, даже физическому уничтожению. Поедем искать убежище под чужим небом! — сказал отец Евы. В тот же день они выехали в сторону румынской, границы.

Навсегда запомнила Ева страшные события этих дней. Казалось, тронулся в путь весь народ. Шоссейные и проселочные дороги были до отказа забиты автомашинами, подводами. По обочине двигались тысячи людей — пешком, на велосипедах. На железных дорогах творилось что-то невообразимое. На переправах и транспортных узлах возникали заторы. Повсюду валялись разбитые автомашины, трупы лошадей и волов, брошенные детские коляски. Горели города и деревни, железнодорожные станции и аэродромы. Черный дым клубился над всей восточной и центральной Польшей. Смерть подстерегала на каждом шагу.

Новенький «мерседес» Болеславских продвигался вперед со скоростью черепахи. Только на третьи сутки они подъехали к переправе через реку Сан. Но там образовалась пробка. Простояли час, другой, а машины и повозки все подходили и подходили. Вдруг завыли сирены. На западе показались немецкие самолеты. Люди в панике бросились бежать. Одни, побросав свои вещи, помчались к ближайшему лесу, другие прижались к земле. Ева с отцом успели прыгнуть в огромную воронку, образованную бомбой, а мать, несмотря на уговоры, осталась в машине. Гул моторов усиливался с каждой секундой. Вот передняя тройка «юнкерсов» перешла в пике. Раздался оглушительный взрыв. За первой тройкой пикировала вторая, потом третья, четвертая... Рвались бомбы. Загорелись автомашины, в воздух полетели колеса, человеческие руки, ноги. Ад, выдуманный верующими, по сравнению с тем, что творилось вокруг, показался бы детской забавой... Одна из бомб разорвалась совсем близко. Ева, оглушенная, полузасыпанная землей, с трудом выползла на край ямы и вскрикнула от ужаса: на том месте, где стояла их машина, зияла огромная воронка.

Так, в течение нескольких секунд, Ева лишилась матери, а Польша — талантливого художника.

Дальше они побрели пешком. Отец начал заговариваться. Скоро силы совсем оставили его. С помощью добрых людей его устроили в санитарный поезд, но он привез их не в Румынию, а в освобожденный Красной Армией Львов.

В двадцатых и тридцатых годах на Западе о Советской стране говорили мало правды. Правители Польши, их лакеи из органов буржуазной пропаганды ничем не отличались от своих коллег из Лондона, Парижа или Берлина. Поэтому Болеславские о жизни в Советском Союзе имели весьма смутное представление. В частности, архитектору казалось, что каждого буржуазного интеллигента большевики если и не убивают, то обязательно ссылают в холодную Сибирь. Но советские люди оказались совсем не такими, какими их рисовали продажные пропагандисты в Польше. Прежде всего они бесплатно вылечили архитектора, потом ему дали работу по специальности, а дочку устроили учиться в университет. И началась для них новая жизнь. Архитектор приступил к работе над грандиозным проектом комплекса зданий культурно-просветительных учреждений, в центре которого должно было находиться монументальное здание Дворца культуры. Ева всей душой отдалась учебе.

Творческий труд делает людей счастливыми. Болеславские тоже могли себя считать счастливыми людьми. Одного лишь им не хватало — родины, которая изнывала под фашистским гнетом. Сначалаони не теряли надежды на быстрое освобождение. Ведь английское и французское правительства дали торжественное обещание не оставлять Польшу в беде. Однако они не спешили выполнять свои обязательства. Их хорошо вооруженные армии топтались на месте, будто ожидая, когда немцы закончат тотальную мобилизацию. Наступил сороковой год, приведший к неожиданному поражению Франции и изгнанию английской армии из континентальной Европы. Скоро почти все буржуазные страны континента очутились в руках Гитлера. Используя людские и материальные ресурсы этих стран, фюрер двинул свои орды на Восток, чтобы завоевать, как он говорил, жизненное пространство для немецкой нации. Фашисты планировали полное истребление славянских народов. Началась самая кровопролитная в истории человечества война...

Вместе с другими гражданами Советского Союза выехали на восток и Ева с отцом. Остановились они в небольшом уральском городке. Здесь вместо Дворцов культуры архитектору пришлось строить производственные помещения для военного завода, а Еве — учиться не в университете, а на курсах военных радистов. Острый слух сослужил ей добрую службу: за пять месяцев напряженной учебы она стала первоклассной радисткой.

По согласованию с Советским правительством, в нашей стране полякам разрешили создать свою армию. На пост командующего польское эмигрантское правительство назначило генерала Андерса. Истинные патриоты думали тогда, что эта армия станет центром объединения всех прогрессивных сил, готовых броситься в смертельную схватку с фашизмом за освобождение и возрождение Польши. В своих публичных выступлениях об этом не раз заявляли Андерс и его коллеги. Ева поверила им и добровольно вступила в армию. Но жестоко ошиблась. Эмигрантским кругам армия Андерса нужна была не для освобождения родины, а для последующей борьбы с ее прогрессивными силами. К сожалению, многие поняли это слишком поздно. В их числе была и Ева. Сменив гражданское платье на военную форму, она надеялась сразу же приступить к исполнению обязанностей радистки, но ее послали работать официанткой в офицерскую столовую. Жалобы не помогли. «Интересы нации требуют, чтобы поляки воевали, а польки обслуживали их. Дабы приблизить нашу победу, делайте так, чтобы мужчинам-воинам было легче переносить лишения. Таков патриотический долг польских женщин», — ответил на ее жалобу один из начальников.

Господа офицеры скоро показали, как они понимают свое отношение к женщине, пришедшей в армию. Не прошло и недели, а многие из них то лаской, то обещаниями, то угрозой, а то просто путем применения силы пытались склонить ее к сожительству. Это было низко и обидно. Она с негодованием отвергла все их домогательства. Но хотя патриотические чувства Евы не вызвали соответствующего отклика, она все еще не теряла надежды, что сможет быть полезной родине. «Ничего, успокаивала она себя, — приедем на фронт, там наверняка потребуются радистки. Вот тогда покажу, на что я способна. Не побоюсь ни бомбежек, ни артиллерийского обстрела, буду работать в любых условиях».

Однажды чаша ее терпения все же переполнилась. Случилось это так. Одному генералу, отмечавшему какую-то юбилейную дату, для обслуживания гостей понадобились услуги официантки. Заведующий столовой послал Еву. За праздничным столом разговор зашел о роли Польши в происходящей войне. По этому поводу были высказаны различные мнения, но большинство сошлось на том, что от этой войны выиграют в конце концов поляки.

— Это каким же образом? — спросил кто-то из гостей.

— Очень просто, — улыбнулся хозяин. — Русские и немцы взаимно истребляют друг друга, и наступит такой момент, когда они не смогут воевать. Тогда на сцену вы ступим мы и продиктуем им свои условия мира.

— Оно было бы великолепно, но, к сожалению, мы не доживем до этих счастливых дней: русские нас бросят под Сталинград, а немцы растопчут всех до единого...

— Ошибаетесь, молодой человек! — прервал генерал. — Наша армия, конечно, вступит в бой, но не там и не тогда, где и когда выгодно большевикам. Воевать мы начнем, лишь когда это будет необходимо с нашей, польской, точки зрения.

— А если Советы все же погонят нас на фронт? — не унимался молодой офицер.

— Они опоздали. Могу сообщить вам по секрету: получена директива вывести нашу армию в Египет через Среднюю Азию и Иран...

То, что Ева услышала, возмутило ее до глубины души. «Негодяи! Трусы! Народ ждет не дождется, когда придут его освободители, а они собираются сбежать в Египет. Какая низость, какой позор! Нет у них ни совести, ни чести! Советский Союз обул их, одел, вооружил, надеясь, что они окажут помощь в борьбе с захватчиками, а они, вместо благодарности, готовят предательство. Хватит! Больше ни одной минуты с ними... Оставаться с преступниками — это значит самой стать преступницей...»

Ева пришла в советскую военную комендатуру и попросила отправить ее к отцу.

К счастью, таких, как Ева, среди поляков было немало. Они создали новую организацию — «Союз польских патриотов». Этот союз призвал поляков сражаться за освобождение родины, вступить в дивизию имени Тадеуша Костюшко, создаваемую им на территории Советского Союза. Для формирования и обучения новой дивизии предоставлены Селецкие лагеря на Рязанщине. Вместе с другими добровольцами Ева прибыла туда. Дивизия имени Костюшко была вооружена первоклассной военной техникой. 12 октября 1943 года она приняла первое боевое крещение в районе населенного пункта Ленине.

Еве не пришлось участвовать в этом событии: она обучалась тогда парашютному делу.

Прошло полгода, и вот наконец она на родной земле... Как мечтала она об этом! Но опять ей не повезло: вместо того чтобы вступить в ряды борцов, она, еще до встречи с противником, получила тяжелую травму...

Турханов притащил охапку еловых веток. Блиндаж мгновенно заполнился смолистым запахом леса. Турханов положил ветки на койку, разровнял, накрыл парашютным полотном и, бережно подняв, перенес туда девушку. Затем сходил за дровами, затопил печурку, «проветрил помещение, в маленьком походном котелке поставил кипятить чай, вынул из рюкзака булочку и кусок копченой колбасы, нарезал тонкими ломтиками, сделал несколько бутербродов. Все это время Ева лежала на животе и молча наблюдала за ним. Забурлила вода в котелке.

— Ужин готов. Прошу к столу... То есть я подам вам в постель, — поправился Турханов.

— Не хочется есть. Нет аппетита, — пожаловалась девушка.

— Мы сделаем так, чтобы он у вас появился. Турханов налил в пластмассовый стаканчик немножко спирта, смешал с горячим чаем и вместе с бутербродами подал девушке. Горячий самодельный пунш сделал свое дело. Ева с аппетитом поела, выпила чай с шоколадом и быстро уснула.

Глава шестая

Забрезжил рассвет. В жарко натопленном блиндаже Турханова совсем разморило. Он с трудом поднялся, взял автомат и вышел. Дождик перестал. Не спеша проплывали редкие облака. Медленно просыпался лес. Осторожно пробовала голос зорянка. Ей, так же осторожно, отвечали другие птицы. Быстро махая крыльями, пролетела стая уток.

Турханов осмотрелся. Оказалось, что блиндаж, который они заняли, здесь не единственный. По всему склону небольшой лесистой высотки тянулись гряды траншей, на стыке которых были вырыты землянки и блиндажи. Время не все пощадило, у многих обвалились крыши, обрушились стенки, но были и такие, которые могли пригодиться партизанам.

Когда полковник подошел к месту вчерашней встречи с поляками, окончательно рассвело. При дневном свете все выглядело иначе. Костер был разложен не среди кустарника, а на краю поляны, которую пересекала лесная дорожка. Очевидно, по этой дорожке убежал мальчик после допроса, а потом, в поисках деревни, ушли спутники Евы. Вдруг в утренней тишине послышался топот лошадей, а через минуту мимо промчался экипаж, запряженный парой вороных. Человек на козлах размахивал ременной плеткой, то и дело опуская ее на крупы лошадей. По всему видно, он очень спешил.

«Это неспроста, — решил Турханов. — По всей вероятности, случилось что-то важное, надо кого-то предупредить. Может, приближаются немецкие каратели, а я совершенно забыл об осторожности, стою почти у самой дороги». Он вошел в лес, разыскал оставленные Евой радиостанцию и парашют, спрятал их в другое место, подальше от дороги.

«Глобе, если он приедет, тоже не следует открываться сразу, — стал размышлять полковник. — Что-то не понравились они мне с поручиком... Кто их знает? Хотят ли они воевать с немцами, как уверяли, или же преследуют иные цели? Прежде чем доверить им судьбу Евы, надо убедиться в их честности и порядочности».

Все же рисковать не стоило. Еще поразмыслив, Турханов принял решение. Вырвав листок из блокнота, он написал записку: «Дорогой поручик! Прошу извинить за беспокойство, но обстоятельства сложились так, что подвода нам уже не понадобится. Примерно через час после Вашего ухода мне удалось договориться с одним человеком: он едет в город и отвезет Вашу спутницу в больницу. Он же согласился познакомить меня с надежным человеком. Мы уезжаем. Прощайте!»

Записку он не подписал. Прикрепив к палке, оставил возле потухшего костра. «Если пан Глоба приедет с недобрым намерением, она направит его по ложному следу. Пускай ищет! Тем временем мы что-нибудь придумаем», — решил он и, убедившись, что вокруг никого нет, пошел по дороге. Дорога привела его на лесную опушку. Тут он, свернув в сторону, прошел еще шагов сорок и замаскировался в густом ельнике так, что просматривалось поле, по которому, извиваясь змейкой, бежала дорога и терялась затем за ближайшей деревней. По топографической карте и компасу Турханов быстро определил свое местонахождение, отметил на карте и дорогу, по которой пришел, и поляну, на которой ночью горел костер, и высотку, где в блиндаже оставил Еву.

В это время из деревни выехала подвода. На ней сидело пятеро: четверо из них — в синих мундирах польской полиции, с винтовками, пятый, правивший лошадьми, держал на коленях автомат. Турханов еще издали узнал в нем Глобу.

«Вот мерзавцы! — выругался про себя полковник. — Значит, решили выдать нас полиции. Ну, погодите же!..»

Он хотел их подпустить на расстояние верного выстрела и скосить всех из автомата. Но это могло привлечь внимание тех полицейских, которые, вероятно, остались в деревне. Потом не миновать облавы. Впрочем, в таком большом лесу скрыться от горстки полицейских не составляло особого труда, но приходилось думать о безопасности Евы, которая никак не могла уйти с ним в глубь леса. Пришлось отказаться от мысли немедленно наказать изменника.

В лесу возница остановил лошадей. Полицейские спрыгнули на землю.

— Дальше поезжай один, — предложил хорунжий <Хорунжий — офицерский чин, равный младшему лейтенанту>.

Когда привезешь их обоих, мы выскочим из-за кустов и свяжем их. Только смотри, чтобы они не успели применить оружие.

— Будьте покойны, пане хорунжий! Как только увижу вас, сразу схвачу его за руки. А девка и без того неопасна, — заверил плютуновый.

— Не забыл? За каждого советского парашютиста немцы платят десять тысяч злотых, а за полковника заплатят вдвойне. Если операция пройдет успешно, повеселимся всласть...

— Можете считать, что они здесь, — махнул кулаком Глоба.

Он быстро погнал лошадей по дороге, но скоро вернулся обратно.

— В чем дело? — спросил хорунжий, выходя ему на встречу.

Вместо ответа Глоба протянул ему записку Турханова.

— Улизнули, черти. Вон, видите, следы, — показал плютуновый на дорогу.

Там действительно виден был свежий след экипажа.

— Написано по-русски. Переведи-ка, — возвратил хорунжий записку.

Глоба перевел. Полицейские приуныли.

— Может, попробуем догнать? — предложил один из них. — Наверно, недалеко уехали.

— Не стоит, — решил хорунжий. — Девку мы, если захотим, найдем в больнице, а полковник наверняка успел скрыться. Лучше вот что сделаем: никому о них ни гугу! Узнают немцы, что упустили, дадут нам прикурить!

— И то правда...

— Поехали!..

«Ну и вояки! — усмехнулся Турханов. — Боятся собственной тени... Но пока миновала только одна опасность. Сколько еще впереди... Совещание руководителей антифашистского подполья открывается завтра... Значит, к утру мне надо быть в Парчевских лесах. Что же делать с Евой?»

Глава седьмая

Захватив радиостанцию и парашют, Турханов вернулся в блиндаж. Ева лежала. Глаза ее были открыты.

— Ну как? — с надеждой спросила она. — Прислали они за мной подводу?

— Прислали, но пришлось отказаться от их помощи.

Полковник рассказал все, что видел.

— Какая мерзость! — задыхаясь от гнева, воскликнула девушка. — Боже мой, какая подлость! Вы приехали, что бы помочь нам, а они хотели вас продать за деньги. Мне стыдно перед вами за своих земляков...

— Ничего, Ева, в жизни всякое бывает. Но придет время, и вся эта нечисть окажется в мусорной яме — там ее место... А пока нам придется самим позаботиться о себе... Скажите, как вы себя чувствуете сегодня?

— Очень плохо, — заморгала она. — Боюсь, у меня начинается сепсис.

Турханов коснулся ее лба и быстро отдернул руку.

— Ну и ну! — покачал он головой. — Да у вас температура не ниже тридцати девяти.

— Я знаю... Простите, пожалуйста!

— Разве вы виноваты?

— У вас особое задание, а приходится возиться со мной...

— Что же делать!

— Не повезло мне... Видать, такая судьба... Оставьте меня, идите.

Девушка закрыла лицо руками и горько заплакала. Турханов присел к ней, положил руки на спину, ласково погладил.

— Мы сделаем иначе. Только, чур, не возражать! — с нарочитой строгостью предупредил он.

— Не буду, не буду...

— Должно быть, ночью вы плохо перевязали рану. Да и трудно было самой... Надо при свете осмотреть ее, промыть, продезинфицировать, сменить бинты. Разденьтесь, Ева.

Девушка густо покраснела.

— Мне стыдно, — прошептала она. — Вы же не врач...

— Да, не врач, но оказывать первую помощь умею. Придется вам согласиться. Ну, не упрямьтесь же!

Ева согласилась.

Как и предполагал Турханов, рана была в ужасном состоянии. Пришлось удалить из нее множество острых, как иглы, заноз. Девушка морщилась, иногда громко стонала. Турханов тщательно промыл рану раствором марганцовки, посыпал ее белым стрептоцидом, перевязал новым бинтом.

— Вот и все! — вздохнул он с облегчением. — Теперь выпей аспирину и спокойно полежи, пока я приготовлю завтрак, — сказал он, переходя на «ты», словно вся эта процедура еще больше сблизила их.

Странное чувство испытывала Ева. Когда Турханов чистил рану, было нестерпимо больно — хотелось кричать, бить его по рукам. Было стыдно, но в то же время и приятно! «Как же так получается? — недоумевала она. — Своим , землякам я не разрешила, а ему, чужому человеку, позволила... Хорошо это или плохо? Но ведь иначе нельзя было...»

Дымок, вьющийся над блиндажом, мог бы привлечь внимание, и Турханов решил не топить печку. Пришлось довольствоваться вчерашним чаем. Ева наотрез отказалась от бутербродов, а шоколад пососала лишь потому, что не хотела обидеть Турханова.

— Теперь внимательно выслушай меня, — предложил Турханов после завтрака. — Скрывать не стану: положение у нас очень серьезное. Думаю, без помощи добрых людей не обойтись.

— Но где же их найти?

— Надо искать. Ты оставайся здесь, а я пойду похожу по лесу. Может, встречу кого. Главное — найти человека, который согласился бы тебя приютить и вызвать врача.

— А может, останемся здесь еще на некоторое время? Мне, кажется, уже легче. Уверена, что через пару дней поднимусь...

— Хорошо, подумаем об этом. Но сидеть сложа руки тоже нельзя. Надо что-то предпринять. Иначе и сами пропадем, и сорвем дело, ради которого прибыли сюда.

Ева поняла, что возражать бесполезно. Конечно, Турханов прав.

— Когда вернешься? — тихо спросила она.

— Если ничего не случится, к вечеру приду обязательно, — пообещал он. — А если не вернусь к завтрашнему утру, то не жди. Тогда уж полагайся только на себя.

Страх охватил Еву. «Неужели он хочет бросить меня? Нет, быть этого не может! Он не такой... И все-таки...» — мучительно подумала она, пристально глядя на полковника.

Турханов заметил ее волнение и догадался, что ее беспокоит

— Ты что, не веришь мне? — покачал он головой. — Думаешь, что я оставлю тебя? Как тебе не стыдно! Посмотри мне в глаза: разве я способен на такую подлость?

Девушка зарделась. Схватила его руку, прижала к груди, потом поднесла к губам и, несмотря на сопротивление Турханова, поцеловала.

— Прости меня, глупую! — прошептала она. — Я действительно нехорошо подумала о тебе. Теперь я верю. Иди!..

Глава восьмая

Турханов пошел по следу экипажа, запряженного парой вороных, — в ту сторону, откуда экипаж приехал. Следы привели его к одинокой лесной сторожке, обнесенной со всех сторон высоким забором. Должно быть, тут жили хозяйственные люди: со двора доносилось мычание коров, блеяние овец, хрюканье свиней, кудахтанье кур. Скрипнула дверь, и тут же заржала лошадь. Из трубы приветливо вился дымок. Пахло жареным мясом. Мирная жизнь... Казалось, можно смело подойти к домику и постучать в окно. Но, разумеется, делать этого Турханов не стал. Он решил взглянуть на сторожку с противоположной стороны и под прикрытием леса обошел ее кругом. И тут остановился как вкопанный: в ста шагах от него стоял забрызганный весенней грязью вездеход, на ветровом стекле которого красовалась подкова — эмблема немецкой полевой жандармерии. Правда, самих жандармов возле машины не видно было, но следы сапог тянулись к калитке.

«Вот тебе и мирная жизнь! — подумал полковник, хватаясь за автомат. — Интересно, что привело их сюда?»

Турханов выбрал удобное для наблюдения место в противопожарной канаве, заросшей густым кустарником, тщательно замаскировался и стал ждать. Предчувствие, что здесь происходит что-то значительное, не обмануло его. Не прошло и получаса, как Турханов услышал:

— Будь ты проклят, предатель! — выругался кто-то по-русски.

— Пся крев! — ответил ему бабий голос.

Тут же раздался глухой удар, и что-то тяжелое плюхнулось в грязь. Видимо, началась потасовка. Вскоре пятеро жандармов, вооруженных винтовками, вывели из калитки четырех советских летчиков. Руки их были связаны сзади. Турханов сразу узнал их. Коренастый подполковник — командир экипажа самолета, на котором он, Турханов, прилетел сюда. Остальные — члены экипажа. Вероятно, их немилосердно били — лица у них были в кровоподтеках и ссадинах. Жандармы бросили летчиков в кузов вездехода и приказали лежать неподвижно.

Конечно, одному напасть на пятерых — рискованно, но если есть шанс спасти своих товарищей... Турханов поднял автомат. Как раз в это время из калитки выбежал лысый человек в форменной одежде лесника. Это был тот, кто утром промчался на экипаже.

— Панове! Панове! — звал он жандармов, протягивая им планшет. — Здесь карты русских. Вы забыли на столе...

«Он выдал жандармам наших летчиков, — догадался полковник. — Ну, мерзавец, пусть первая пуля будет твоей».

Жандармы окружили лесника. Офицер взял планшет, остальные начали прощаться, дружески пожимая руку предателю. Турханов выпустил длинную очередь из автомата. Все повалились на землю. Только жандармский офицер успел залечь за большой камень и начал отстреливаться.

— Нет, собака! Все равно захлебнешься своей черной кровью! — крикнул Турханов и снова выстрелил.

Одна из пуль пригвоздила немца к земле.

Победа окрыляет бойца: уничтожены предатель и пять фашистов! «Теперь я не один! Товарищ Бурлак вооружит свой экипаж. Начнем громить фашистов!»

Летчики тоже не зевали. Развязав друг другу руки, они спрыгнули на землю и побежали к жандармам — видимо, чтобы подобрать оружие, но в это время с противоположной стороны поляны прогремел выстрел. Подполковник Бурлак упал как подкошенный, остальные укрылись за вездеходом. Стоило кому-нибудь из них высунуть голову, выстрел раздавался снова.

«Откуда же это? — удивился Турханов. — Может, где-то здесь рядом еще немцы? Пока не поздно, надо спасать летчиков».

Он выскочил было из укрытия, но тут же грянул выстрел, пуля просвистела над головой. Пришлось спрятаться.

Завязалась длительная перестрелка. Хотя, по всей вероятности, враг был один, преимущество оказалось на его стороне: он видел Турханова, а себя не обнаруживал.

— Эй, обезьяна! — вдруг крикнул кто-то по-немецки рядом. — Бросай оружие, руки вверх!

Вместо ответа последовал оглушительный взрыв гранаты.

— Бежит! Бежит! — закричал другой по-русски. — Догнать его, сукиного сына!

Затрещали выстрелы, взрывались гранаты. Шум боя постепенно удалялся, потом совсем затих.

«Кто же это помог нам? — недоумевал полковник. — Уж не партизаны ли?»

Однако раздумывать было некогда. Он подбежал к вездеходу.

— Вооружайтесь! — крикнул он летчикам.

Те выбежали из-за вездехода, подобрали винтовки и боеприпасы, после чего собрались около своего командира. Тот лежал с простреленной головой.

— Эх, всего несколько минут — и спасся бы... — сказал штурман самолета, снимая пилотку.

Остальные тоже обнажили головы.

— Но откуда взялся убийца? — спросил Турханов.

— Это водитель вездехода. Когда нас бросили в кузов, он дремал в кабине, а услышав автоматные очереди, незаметно вылез и побежал в лес, — ответил радист.

— А вы сами как попали к ним в лапы?

— Как сказочный колобок в пасть к лисе... Приземлились мы на этой поляне. Видим — домик. В окне приветливо мигает ночник. Ну и постучались. Дверь открывает этот лысый черт, — показал он в сторону лесника, лежащего в луже крови. — Вроде бы обрадовался. «А, русские братья! — закричал он, увидев нас. — Заходите, заходите смелее. Не к чужим пришли, к своему, русскому. Родился я на Смоленщине, остался здесь после первой империалистической... А теперь вот помогаю пленным, партизанам... Проходите, садитесь. Небось проголодались? Сейчас на кроем стол». — «Немцев, — спрашиваем, — нет?» — «Нет, — отвечает, — нет! Днем изредка заезжают по пути, а ночью боятся леса, что черт ладана. Чувствуйте себя как дома». Мы и поверили. Выносит из чулана окорока, колбасы, чет верть самогонного спирта. Первый тост, конечно, за нашу победу. Предложил сам хозяин. Выпили. Потом второй, третий... Должно быть, он нам что-то подсыпал. Все мы заснули прямо за столом... а проснулись в руках жандармов.

— Да, не повезло вам, — посочувствовал им Турханов. — Что же вы намерены делать дальше?

— Как что? — удивился радист. — Пробьемся к своим. Теперь нас голыми руками не возьмешь. Ведите нас, товарищ полковник, к линии фронта. Будьте нашим командиром вместо товарища Бурлака. Эх, жаль, нет рации! Связались бы с аэродромом...

— У ваших спутников, кажется, была портативная рация? — подсказал штурман. — Кстати, где они теперь?

— Мужчины оказались предателями. Девушка приземлилась неудачно. Лежит тут недалеко, в заброшенном ста ром блиндаже. Рация с нею.

— Вот и прекрасно! — обрадовался радист. — Сейчас же свяжусь с аэродромом. Позывные знаю, шифр в планшете командира. Ночью прибудет самолет.

— Тогда не будем терять времени — пошли в блиндаж! — предложил штурман.

— Подождите! — поднял руку Турханов. — Слышите? Вдали послышались приглушенные голоса. Они быстро приближались.

— Эй вы, возле вездехода! Кто вы такие? — спросили с той стороны поляны сначала по-немецки, а потом по-польски и по-русски.

— Свои, — ответил Турханов. — А вы кто?

— Тоже свои. Надо нам поговорить. Пусть один из вас выйдет на середину поляны, но без оружия.

— Хорошо, — согласился Турханов. — Выйду я. Пришлите своего представителя.

Полковник снял с шеи автомат, отдал его штурману и пошел на указанное место. Скоро с противоположной стороны вышел человек в немецкой форме тоже без оружия. Как было условлено, они встретились в центре поляны, приветствуя, отдали честь.

— Лейтенант Соколов, — представился человек в немецкой шинели. — Командир Интернационального партизанского отряда.

Соколову было лет двадцать — двадцать два; пышная русая шевелюра, приятное лицо, голубые улыбающиеся глаза, тонкий нос с горбинкой, два ряда ровных белых зубов — настоящий красавец, от таких без ума девушки. К тому же крепкий, сильный, мускулистый...

Турханов назвал себя и коротко рассказал о злоключениях летчиков.

— Вот как! — оживился лейтенант. — Мы как раз их искали.

— Откуда вы узнали о них? — удивился полковник.

— Ночью видели, как немецкие зенитки подожгли самолет. Нам показалось, что он упал в этом районе. Значит, решили мы, и летчики могли спуститься на парашютах где-то поблизости. Вот и стали разыскивать, чтоб принять их в наш отряд.

— Кстати, почему вы его называете Интернациональным?

— Потому что в нем представители разных народов. Сам я чуваш, мои заместители — чех и немец. Есть у нас русские, украинцы, татары, башкиры, марийцы, один еврей...

— Пленный?

— Нет. Немцы евреев в плену не держат. Либо расстреливают на месте, либо отправляют в лагерь смерти. Оттуда, как известно, выход один — через трубу крематория. Наш еврей из местных. Поляки скрывали его в деревне, но гитлеровцы все же пронюхали. Вот он и попросился к нам. Ведет переговоры с местными жителями. Те нас снабжают продуктами, одеждой, а иногда и трофейным оружием.

— Вот оно что... А много людей в отряде?

— Тридцать человек. Пойдемте, познакомлю, — пригласил Соколов.

— Нет, давайте лучше соберемся у сторожки. Между прочим, мы ведь с вами земляки.

— Вы тоже чуваш? — обрадовался лейтенант. — С сорок первого года, как пошел в армию, впервые встречаю земляка. Надеюсь, вы не забыли родной язык?

— Нет. Думаю, еще пригодится, — сказал полковник по-чувашски.

— С вашего разрешения, я позову товарищей. Соколов поднял правую руку и помахал над головой.

Тут же из лесу вышли партизаны. Одеты они были кто во что горазд, вооружены — тоже: у одних — немецкие винтовки, у других русские, кое у кого за спиной висели охотничьи двустволки, у некоторых же вообще не было стрелкового оружия, а из карманов торчали длинные деревянные ручки немецких ручных гранат.

— Конрад Кальтенберг, лейтенант вермахта, — показал лейтенант на высокого молодого человека. — На нашу сторону перешел добровольно... А это — бывший студент Пражского университета Зденек Яничек. Отец у него известный ювелир, поэтому в шутку мы его зовем ювелиром. Настоящий полиглот. Знает чешский, словацкий, немецкий, французский, польский и русский. Был мобилизован в немецкую армию, кажется, после прошлогодних студенческих волнений в Праге. Вместе с Конрадом добровольно перешел на нашу сторону.

Худощавый человек в роговых очках протянул руку Турханову.

— Товарищ Соколов перехвалил меня, — сказал он по-русски. — Не все эти языки я знаю хорошо. По-русски, на пример, могу только читать и говорить, а писать еще не научился.

— Научишься, Москва не сразу строилась, — сказал Соколов. Потом повернулся к смуглому детине богатырского телосложения: А это наш сосед татарин Алим Мурзаев. До армии работал шофером грузовика. Славится своей необыкновенной силой. Как-то напали мы на немецкий обоз. Во время перестрелки была убита лошадь. Так он ни за что не хотел оставить ее и один притащил в отряд. Не человек, а настоящий медведь.

Все засмеялись, громче всех — сам Мурзаев.

Узнав, что полковник еще вчера был на Большой земле, партизаны попросили его рассказать о положении на фронтах.

— Расскажу обязательно, — пообещал Турханов, — но не сейчас. Сейчас нам надо поскорее убраться отсюда. Домик этот немцы использовали в качестве приманки, чтоб ловить наших парашютистов, партизан, людей, бежавших из немецких лагерей. Поэтому надо его сжечь. А имущество, которое принадлежало предателю, конфискуем. Грузите все на этот вездеход и две повозки, стоящие во дворе. Скот и живность тоже берите. За дело, товарищи!

Глава девятая

Отряд Соколова существовал всего десять дней, поэтому у него еще не было организационной структуры воинского подразделения. Не было штаба, не соблюдались элементарные требования устава. Людей этих, разных по национальному происхождению и государственной принадлежности, объединял только высокий авторитет их командира.

— Куда мы повезем все это имущество? — спросил Турханов, когда отряд двинулся в путь.

— У нас нет постоянной базы. Ведем кочевой образ жизни... Где застанет ночь, там и располагаемся на отдых, — ответил Соколов.

— Я знаю одно укромное место. Там есть старые блиндажи и землянки, рядом протекает маленькая речушка. Если хотите, можно устроить там базу, — предложил полковник.

— Далеко это?

— Нет. Не будет и пяти километров.

— Везите нас туда.

— Мне нужен врач. Нет ли среди вас медиков?

— К сожалению, нет даже простого санитара. Нам самим доктор нужен как воздух. Есть больные, а сегодня тот жандарм, что убил летчика, ранил одного нашего бойца.

— В волостном центре, в десяти километрах отсюда, раньше была больница, — вмешался в разговор один из партизан. — Немцы ее закрыли, но кое-кто из врачей все еще проживает в поселке.

— Откуда вам это известно? — удивился Турханов.

— Познакомьтесь, Лев Давыдович Зильберман, — представил его Соколов. — Раньше он жил здесь недалеко.

Полковник крепко пожал ему руку.

— А хирурга среди них нет?

— Даже два. Занимаются частной практикой. Я их знаю.

— Может, пригласите кого-нибудь из них? Мы хорошо заплатим.

— Что ж, можно попробовать, — согласился Зильберман.

— Ему нельзя, — сказал Яничек. — Там синяя полиция. За еврея немцы платят так же, как за партизана. Полиция никогда не упустит возможности заработать лишний злотый. Лучше поручите это дело нам с Конрадом. Мы переоденемся в мундиры убитых жандармов и на их машине привезем вам хирурга.

Это предложение одобрили, но решили послать за врачом не двоих, а пятерых, во главе с Соколовым.

Конфискованного имущества оказалось много. Были тут мешки с мукой, крупой, картофелем и другими съестными припасами, кадка с солониной, ящики с копченостями, тюки с одеждой и постельными принадлежностями, разная посуда. Пришлось совершить два рейса, после чего пять партизан поехали в волостной центр, а остальные принялись за хозяйственные дела.

Надо заметить, что лейтенант Соколов, то ли по молодости, то ли по склонности характера, часто пускался в рискованные предприятия, граничащие с авантюрой. Другой на его месте давно бы распрощался с жизнью, но ему везло, и он почти всегда выходил сухим из воды.

Конечно, поездка за врачом могла бы обойтись и без фокусов, но Соколов не был бы Соколовым, если~5ы избрал прямой, безопасный путь. Было бы куда проще приехать без шума в волостной центр, расспросить, где живет нужный человек, явиться к нему и уговорить или заставить поехать куда следует. Соколов же предложил заехать сначала в полицейское отделение, нагнать страху на блюстителей порядка и заставить их выполнять любое приказание. Мысль эта понравилась всем, особенно Кальтенбергу, который и сам очень любил всяческие приключения.

И вот автомашина с переодетыми партизанами, оглушительно воя, ворвалась среди бела дня в волостной центр. Появление немецкой полевой жандармерии обычно сопровождалось облавами и арестами, а иногда и массовыми расстрелами. Поэтому жители селения поспешили спрятаться.

Между тем вездеход с черными крестами на бортах и изображением подковы на переднем стекле остановился перед зданием волостной полиции. Из кабины вышел Кальтенберг, одетый в форму жандармского офицера, поправил фуражку с высоким верхом и, подражая эсэсовским головорезам, с высокомерным видом прошел мимо застывшего у входа караульного полицейского. В коридоре не было ни души.

— Пан начальник у себя в кабинете, — показал на одну из дверей караульный.

Конрад вошел без предупреждения. За столом сидя спал хорунжий. Это был начальник отделения.

— Хайль Гитлер! — заревел Кальтенберг.

Хорунжий вскочил как ошпаренный. Увидев перед собой жандармского офицера, он растерялся и еле слышно, заикаясь, пролепетал:

— Х-х-хайль Г-г-гитлер!

— Мне нужен хирург. Срочно! — сразу приступил к делу Конрад.

— Можно найти... Но не лучше ли доставить раненого прямо в Билгорай? Там есть военный госпиталь, — сказал хорунжий.

— Не твое дело указывать нам! — грубо оборвал его Конрад. — Найдешь ты нам опытного хирурга или нет?

— Простите... Сейчас пошлю за ним... Их у нас двое, узнаю, где он живет, и мы возьмем его с собой.

Хорунжий на минутку задумался. «Было бы надежнее послать пана Малевича, но жалко. Они наверняка его прикончат, если не сумеет спасти раненого жандарма. А он ведь нужен нам самим, он всегда сообщает, если к нему обращаются за помощью партизаны. Пани Вольская после ареста мужа нас всех ненавидит. Вместо того чтобы оказать помощь, нарочно может угробить жандарма, — рассуждал про себя начальник полиции. — Ну и пускай. Жандарма нам не жалко. Зато и они ее прибьют. А мы избавимся от этой вредной бабы».

— Пойдемте покажу, — предложил он.

За жандармской машиной следили тайком сотни глаз.

Алина Вольская, молодая женщина лет тридцати, тоже смотрела на улицу из-за занавески. Сердце ее екнуло, когда страшная машина остановилась перед ее домом. «Неужели настал и мой черед? — прошептала она. — Мужа замучили в гестапо, папу убили в концлагере Майданек. Ах, почему я не послушалась совета, не ушла к партизанам... Не надо было бы тогда сидеть здесь и терпеть издевательства этих извергов...»

— Хирург живет в этом доме, — показал хорунжий. — Зовут ее Алиной Вольской. Окончила Берлинский университет, до войны работала вместе с мужем, ординатором хирургической больницы имени Святого Креста. Только боюсь, не согласится поехать с вами...

— Поедет или не поедет — это уж наша забота, — отрезал Кальтенберг. — Вы свободны, герр хорунжий, можете идти! — добавил он, заметив за оконной занавеской женский силуэт.

Начальник полиции поспешил удалиться. На улице остались Алим, сидевший за рулем, и Конрад, внимательно наблюдавший за тем, что происходит вокруг. Остальные вошли в дом.

— День добрый, пани Вольска! — приветствовал хозяйку Яничек. — Простите за беспокойство!

— Чему я обязана появлением в моем доме немецких жандармов? — не отвечая на приветствие, спросила Алина.

— Простите, мы вовсе не жандармы, — улыбнулся Зденек.

— Как не жандармы? — удивилась Алина. — Тогда кто же вы?

— Партизаны.

— А ваши мундиры?

— Сплошной маскарад. Чтобы обмануть бдительность синей полиции.

— Даже не верится... Я слышала разговор того офицера с хорунжим. Так мог говорить только немец.

— Он действительно немец по национальности. Но он — наш. Разрешите познакомить вас с командиром. Лейтенант Соколов. Вместе бежали из лагеря военнопленных.

— Алина Вольская, — протянула руку женщина. — Вы русский?

— Я советский офицер, — ответил Соколов, пожимая протянутую руку.

— Вот не ожидала! — обрадованно воскликнула хозяйка. — Садитесь, будьте гостями.

— Нет, товарищ Вольская, как-нибудь в другой раз.

Вас там ждут раненые. Если можете, поедемте поскорее.

— Далеко ехать?

— Не очень. Отряд находится в Яновских лесах. Женщина задумалась. «Вот удобный случай уйти к партизанам, — размышляла она. — Никто не помешает... Полиция считает, что меня увезли немцы. Гестапо тоже ничего не узнает. Правда, мне бы хотелось попасть в Армию Людову... Но ведь советские партизаны борются вместе с нами... Поеду!»

— Что мне взять с собой?

— Перевязочные материалы, лекарства, одежду. Вы же не покинете нас, пока не вылечите больных и раненых?

— Тогда грузите вот это, — показала она на два кожаных чемодана и железные ящики, стоявшие в соседней комнате. — Там есть все необходимое хирургу в походных условиях...

Через несколько минут вездеход, нагнавший на местных жителей такой страх, покинул поселок. На всякий случай Соколов решил запутать следы и направил машину в сторону Билгорая, а не к Яновским лесам. Это привело к неожиданной встрече. Как только партизаны, отъехали километров шесть, вдали показалась легковая машина.

— А что, если нам поинтересоваться, кто в ней едет? — спросил Соколов.

— В самом деле, — согласился Кальтенберг. — Должна быть большая шишка — едет на «адмирале» < «Опель-адмирал» — марка автомобиля.>.

Партизаны остановили вездеход так, чтобы он загородил часть дороги. В легковой машине, очевидно, заметили это. Она сбавила скорость, но знакомая эмблема на ветровом стекле и форма полевой жандармерии, должно быть, успокоили пассажиров — машина подъехала почти вплотную. Там было три человека: полковник с серебристыми витыми погонами, что указывало на его принадлежность к инженерным войскам, шофер-солдат и ефрейтор-автоматчик. Соколов и Кальтенберг, оба с автоматами в руках, подошли к ним.

— Проверка документов, — объявил Конрад.

— Битте! — открыв дверцу, полковник протянул свое удостоверение.

Кальтенберг внимательно просмотрел документ и вдруг заметил, что в нижнем правом углу второго листа нет секретной пометки, которую делали всем офицерам, находящимся в действующей армии.

— Вынужден вас задержать. Выходите! — приказал Кальтенберг,

— В чем дело? — заволновался полковник. Конрад объяснил.

— Это недоразумение. Я только вчера прибыл на Восточный фронт. Мне еще не успели как следует оформить документы, — пытался оправдаться полковник.

— Выходите! — крикнул Конрад и поднял автомат. Делать было нечего. Стараясь сохранить достоинство, полковник медленно вышел из машины: он не сомневался в благоприятном исходе инцидента. Но шофер и ефрейтор, очевидно, были иного мнения: когда Кальтенберг приказал им оставить оружие в машине, они кинулись к придорожным кустам. Соколов первой же очередью из автомата скосил обоих.

— Что вы делаете?! — в ужасе закричал полковник.

— Расстрел при попытке к бегству. С вами будет то же самое, если вздумаете бежать. Сдайте оружие! — и Конрад вынул у полковника из кобуры парабеллум.

Затем Соколов скрутил ему за спиной руки, использовав его же брючный ремень, и втолкнул в машину. Яничек сел за руль, и обе машины тронулись.

Проехав с километр, машины свернули на проселочную дорогу и быстро покатили в сторону леса, черневшего вдали.

Глава десятая

Остальные партизаны тем временем занялись устройством базы для своего отряда. Ввиду того что между людьми не были распределены обязанности, Турханов временно разбил их на три группы. Первой, куда вошла половина всего личного состава, он поручил оборудовать две землянки под жилье и одну под склад. Второй группе поручили приготовить обед из двух блюд: мясной суп на первое и овсяную кашу на второе. Третья группа взялась за организацию охраны лагеря. Летчики же занялись установлением связи с Большой землей, использовав для этой цели радиостанцию Евы, и поиском посадочной площадки на случай, если связь будет установлена и командир авиатранспортного полка, в котором они служили, согласится прислать за ними самолет. В противном случае они решили тоже воевать в рядах партизан.

Со вчерашней ночи Турханов успел исходить эту часть леса вдоль и поперек, поэтому довольно четко представлял, с какой стороны ждать опасности и куда отходить в случае нападения карателей. О принятии боя пока не могло быть и речи. Партизаны очень плохо вооружены, боеприпасов у них не хватило бы даже для отражения первой атаки. Больше всего беспокоило полковника отсутствие дисциплины, в чем он убедился при распределении обязанностей: всем хотелось попасть в группу поваров, никто не хотел работать на расчистке землянок и блиндажей, выставление же постов многие считали пустой затеей. «Зачем нам полевой караул? Для того чтобы поднять по тревоге спящих партизан, достаточно иметь дневального. «Лес большой, если что — беги в любую сторону», — заявил один из них. Надо полагать, партизанскую войну он представлял себе как обычную охоту, где роль охотника исполняли каратели, а роль зайца — партизаны. Турханов назначил его наблюдателем на опушке леса, откуда утром сам следил за приближением подводы с полицейскими. Чтобы выяснить, как партизан выполняет поручение, полковник решил посетить его пост через два часа.

Теперь он шел туда. Надо отдать должное: тот замаскировал свой пост превосходно, — если бы Турханов не знал, где он находится, наверняка прошел бы мимо.

— Ну как? Ничего не видно на горизонте? — спросил Турханов.

— Вижу две автомашины — легковую и грузовую. Грузовик как будто наш, а вот чья легковая — ума не при ложу.

— Может, волостное начальство по просьбе Соколова выслало карету «скорой помощи»? Красного креста незаметно? — пошутил полковник.

— Пришлет оно, так и ждите, — сплюнул наблюдатель.

Когда подъехали довольно близко, Турханов узнал Кальтенберга, сидящего за рулем легковой машины, потом Яничека и Мурзаева, ехавших на вездеходе, а затем и остальных — кроме женщины и немецкого полковника. Теперь можно было выйти на дорогу.

Увидев Турханова, Конрад остановил машину. Соколов первым выскочил из машины. Его лицо сияло.

— Товарищ полковник, ваше задание выполнено, — начал было докладывать он, но Турханов остановил его.

— Кому вы рапортуете? — спросил он. — Разве забыли, кто здесь командир отряда?

— Кто старший по званию, тот и командир. Разрешите, товарищ командир отряда, закончить доклад?

Полковник улыбнулся и махнул рукой.

— Хирурга мы нашли. Зовут ее Алиной Вольской. Она добровольно согласилась поступить в наш отряд. По дороге произошла небольшая стычка. С нашей стороны потерь нет, у противника двое убитых, один пленный. Наши трофеи: один пулемет, два автомата, один пистолет и легковая машина.

— Молодцы, ребята! Рад поздравить вас с победой. Врача отвезите к больным, пленного сдайте под охрану, а вы с товарищем Кальтенбергом останьтесь здесь. До лагеря пойдем пешком. По пути расскажете все подробности.

Конрад передал руль Яничеку, а сам, захватив толстый портфель, подошел к Турханову. Остальные на машинах отправились в лагерь.

По просьбе Турханова Соколов и Кальтенберг, перебивая и дополняя друг друга, рассказали о своем походе в волостной центр. Полковник в общем одобрил их действия, но счел необходимым заметить, что при выполнении боевой задачи надо уметь сосредоточить внимание на главном, не отвлекаясь случайными, второстепенными делами.

— Но захват немецкого полковника нельзя считать второстепенным делом, — возразил Соколов.

— Да, так, однако это не входило в вашу основную задачу. Представьте себе на минуту такую возможность: когда вы остановили машину немецкого полковника, к вам подъезжают жандармы или эсэсовцы. Смогли бы вы тогда доставить в отряд врача?

— Вряд ли... — вздохнул Соколов.

— Теперь о пленном. Что это за птица?

— Весьма высокого полета, — ответил Конрад. — Сна чала он поверил, что мы — немецкие жандармы. Потом понял, что попал в западню. По его словам, он является одним из трех руководителей военно-строительной организации, занятой возведением оборонительных сооружений вдоль советско-польской границы на участке между городами Хелм-Хрубешув — Рава-Русская. В этом портфеле имеется довольно подробный план расположения основных строительных объектов.

— Неужели гитлеровские генералы надеются остановить наступление Красной Армии на нашей границе? — спросил Соколов.

— Надолго остановить им, конечно, не удастся, но в Европу они нас без боя не впустят. Сведения о будущей оборонительной линии представляют для командования Красной Армии большую ценность. Сейчас вы идите обедать, а потом допросите его еще раз. А я пойду познакомлюсь с содержимым портфеля. Желаю успеха!

И, взяв у Кальтенберга портфель с трофейными документами, Турханов направился к блиндажу, а Соколов и Кальтенберг пошли искать «столовую».

Глава одиннадцатая

Мысли Турханова то и дело возвращались к Еве. Жалко было девушку. Действительно, судьба обошлась с ней чересчур жестоко. Еще не видела противника в глаза, а уже ранена, да еще в тылу врага, — есть о чем призадуматься. Правда, теперь уже смерть ей не угрожает, но, чтобы поставить ее на ноги, потребуется время и покой, чего, как известно, в условиях партизанской войны добиться не очень-то просто. Хорошо еще, что об отряде не пронюхали каратели, а если они предпримут наступление и придется отходить в глубь леса? Как быть тогда с ранеными и больными? Нести с собой — нужны люди, оставить здесь — значит обречь на верную смерть. Причем если раненых мужчин немцы пристреливают, то над женщинами так издеваются, что при одной мысли об этом волосы встают дыбом. Остается один выход — отвезти ее в деревню к надежным людям. Но опять вопрос: как их найти? «Может, врач поможет? — вспомнил Турханов о женщине, прибывшей с группой Соколова. — Она местная, должна многих знать».

С этой мыслью он вошел в блиндаж. Ева лежала на спине. При его появлении она повернулась на бок и приподнялась на локтях. Это обрадовало Турханова.

— Как себя чувствуешь? — спросил он.

— Гораздо лучше. Температура почти нормальная. Врач разрешила лежать на спине.

— Она была здесь?

— Да. Осмотрела рану, сменила перевязку. Знаешь, она похвалила тебя.

— За что?

— За обработку раны. Говорит, ты сделал это не хуже специалиста. Уверяет, что моя жизнь действительно была в опасности. Я так благодарна тебе.

— Вот видишь, я был прав, а ты не хотела, — улыбнулся Турханов. — Надо слушаться старших!

— Теперь я всегда буду слушаться тебя. Но тогда мне было стыдно.

Девушка спрятала лицо в складках парашюта, служившего ей и одеялом и простыней. В это время послышались тяжелые шаги за дверью. Скоро в землянку вошел Мурзаев. В руках он держал котелок и миску.

— Принес обед. Хороший обед. Вкусный обед. Много мяса, много каши, много хлеба, — с неподдельной радостью сообщил Алим.

— Много соли, — со смехом добавил полковник, отхлебнув ложку супа. — Кто тебя послал сюда?

— Сам послал. Вижу, все обедают. Соколов обедает. Яничек обедает. Конрад обедает. Турханов не обедает. Панночка не обедает. Нога не работает. Я решил помочь. Кушайте на здоровье, а я подожду за дверью. Потом помою посуду, — с характерным татарским акцентом проговорил Мурзаев и быстро вышел из землянки.

— Славный какой, — сказала Ева.

Суп был пересолен, а каша, наоборот, недосолена. Турханов подумал о том, что необходимо организовать пищеблок, подыскав людей, знакомых с кулинарным делом. Да, везде требовались люди...

После обеда Мурзаев принес ключевой воды.

— Повар наш влюблен. Он пересолил суп. Надо много воды пить. Хорошая вода. Бьет из-под земли. Пейте на здоровье!

— Слушай, Алим, как ты думаешь: не лучше ли нам говорить по-татарски? — спросил полковник.

— Конечно, лучше, — обрадовался Мурзаев. — Ты татарский знаешь?

— Знаю, — по-татарски ответил полковник. — Теперь можешь идти.

— Еще один вопрос. Можно стать твоим ординарцем?

— Об этом поговорим позже, а теперь иди. Когда понадобишься, позову.

— Ну, ты наконец свободен? — спросила Ева, когда за Алимом захлопнулась дверь. — Отдохни хоть немного.

— Некогда, Ева. Надо просмотреть вот эти документы, — открывая портфель и показывая бумаги, проговорил полковник.

— Боже мой, сколько их! Неужели все надо прочесть?

— Решительно все. Некоторые даже по два или потри раза.

— Вот наказание! Скажи, у вас, в Красной Армии, все офицеры так заняты?

— Да. Свободного времени почти не бывает. Поэтому никогда не выходи замуж за офицера, — пошутил Турханов.

Ева ничего не ответила, повернулась на другой бок, притихла.

Турханов начал знакомиться с документами. Чего тут только не было! Топографические карты Люблинского воеводства с прилегающими районами СССР, на которых разноцветными карандашами были отмечены строящиеся объекты оборонительных линий, сметы строительства, чистые и заполненные бланки отчетности по произведенным работам, письма и телеграммы — всего и не перечислишь. Турханова особенно заинтересовала одна телеграмма. Некто Эрдман, обергруппенфюрер СС, сообщал штандартенфюреру СС Вернеру о том, что, по просьбе генерального директора ТОДТ <ТОДТ — военно-строительная организация>, начальник управления лагерей военнопленных распорядился дополнительно выделить в его распоряжение 10 тысяч работоспособных советских военнопленных для использования их на строительстве оборонительных сооружений в районе Хрубешув. После окончания работ оставшиеся в живых военнопленные подлежали уничтожению «в целях сохранения военной тайны», как было сказано в телеграмме. Далее сообщалось, что первый эшелон военнопленных в количестве 700 человек прибудет на железнодорожную станцию «X» 12.4.44 г. в 22.00, куда следует выслать уполномоченного. К телеграмме была приколота доверенность на имя инженер-полковника Грюгера, которому поручались прием и доставка к месту работы указанных военнопленных.

— Вот оно что, — догадался полковник. — Значит, захваченный нами инженер-полковник ехал за военнопленными. А что, если... Что, если подменить его кем-нибудь из наших. Скажем, Кальтенбергом? Пусть он примет военнопленных и приведет их в лес, а мы обезоружим конвой. Остается только выяснить, что это за железнодорожная станция «X». Это мы спросим у Грюгера».

Турханов скинул кожаное пальто, накрыл им Еву и вышел из блиндажа.

Пленного немца допрашивали в одной из очищенных от мусора и пыли землянок. У входа стоял вооруженный часовой.

— Вызовите Соколова! — приказал полковник.

Часовой вошел в землянку и тут же вышел вместе с лейтенантом.

— Ну что у вас?

— Ничего, — вздохнул Соколов. — Молчит, словно в рот воды набрал. Мы к нему и так и эдак, и с лаской и с угрозой. А. когда стало совсем невтерпеж, даже отвесили пару оплеух. Не помогает. Уж не знаем, что и делать.

— Били зря, — твердо сказал Турханов. — Когда допрашиваете, ни в коем случае нельзя выходить из себя. Враг заговорит, если только надеется, остаться в живых.

— Товарищ полковник, поговорите с ним сами, — попросил лейтенант.

— Хорошо. Но сначала ответьте мне на один вопрос: можем мы доверить Кальтенбергу самостоятельное задание?

— Можем, товарищ полковник. Любое задание. Я ему верю, как самому себе.

Турханов коротко изложил свой план освобождения военнопленных. Соколов пришел в восторг.

— Вот это дело! — воскликнул он. — Ради того, чтоб спасти стольких людей, не грех и погибнуть... Конрад, конечно, согласится. А какую роль вы отведете мне в этой операции?

— Одну из самых важных, конечно. Впрочем, роли распределим позже, а пока покажите мне немца.

Появление человека в форме советского полковника произвело на Грюгера ошеломляющее впечатление. До сих пор он считал, что находится в руках кучки военнопленных, какие бродят повсюду в польских лесах. При этом он понимал, что спасения для него нет. «Чем меньше отряд, чем дальше он от регулярных войск, тем больше в нем беззакония, — думал он. — Мне остается одно — умереть с достоинством».

Теперь в нем зашевелилась надежда. Поэтому он довольно бодро вскочил с места, приветствуя равного по званию.

— Садитесь! — сказал Турханов. — Говорите по-русски?

— Очень плохо.

— Тогда будем говорить по-немецки. Мне доложили, что вы не желаете отвечать на вопросы моих офицеров. Правда это?

— Сначала позвольте мне задать вам один вопрос.

— Я вас слушаю.

— Что вы со мной сделаете? Только отвечайте честно.

— Это целиком и полностью зависит от вас.

— Не понимаю.

— В вашем портфеле мы обнаружили много документов, касающихся планов немецкого командования относительно летней кампании-этого года. Они требуют пояснений. Если вы согласитесь дать их, я обещаю сохранить вам жизнь.

— Каким образом? Не будете же вы меня возить с собой до конца войны?

— Я переправлю вас через линию фронта.

— Как? — удивился Грюгер.

— Так же, как я сам переправился сюда.

Это произвело на пленного полковника соответствующее впечатление.

— Скажите, что я конкретно должен сделать?

— Напишите на мое имя письмо и расскажите самым подробным образом все, что вам известно о планах немец кого командования. Если выяснится, что вы располагаете ценными сведениями, которые могут понадобиться командованию Красной Армии, я сделаю все, чтобы вы сами сообщили им там, за линией фронта.

— А если вы сочтете мои сведения недостаточно ценными или ложными? — глядя Турханову в глаза, спросил Грюгер.

— Думаю, вы сами догадываетесь, что будет в последнем случае.

Немец опустил голову. Он понял, что обмануть этого полковника невозможно, а не принять его предложения — значит подписать себе приговор. Оставалось одно — заинтересовать командование красных. «Может быть, они в самом деле захотят выслушать меня. Тогда я спасен», — решил он:

— Хорошо, я напишу. Дайте мне бумагу, — попросил он.

— Спешить не будем, — предупредил Турханов. — Пока ответьте устно на следующие вопросы, — и он достал из портфеля телеграмму обергруппенфюрера СС Эрдмана.

Глава двенадцатая

Железнодорожная станция «X» находилась в пятнадцати километрах от партизанской базы.

Исходное положение решили занять в заброшенном хуторе в двух километрах от станции. Места эти хорошо знал Зильберман — в этом хуторе он скрывался от полиции перед поступлением в партизанский отряд. Решили взять его в качестве проводника, на что он охотно согласился. С наступлением вечера тронулись в путь. Впереди на легковой машине ехали трое: Кальтенберг в мундире Грюгера, Яничек и Турханов, исполнявшие роли его шофера и телохранителя. Остальные семь человек, тоже переодетые в немецкую форму, ехали сзади на вездеходе. По пути они дважды встретились с небольшими автоколоннами противника, но никто на них не обратил внимания. Поэтому, когда в третий раз попался одинокий грузовик, Кальтенберг смело остановил его и попросил офицера, сидевшего рядом с шофером, поделиться горючим. Тот не стал возражать, и двадцать литров бензина тут же перекачали из бака грузовика в бензобак легковой машины. Пока шоферы занимались этим, Конрад успел рассказать новому «приятелю» довольно сомнительный анекдот о Геббельсе. Хотя тот покатился со смеху, Турханов потом выговорил Кальтенбергу за ненужный риск.

События дня убедили Турханова, что партизан нельзя упрекнуть в отсутствии смелости и отваги — наоборот, их надо было удерживать от необдуманных, рискованных действий, всячески прививать чувство ответственности и самодисциплины.

На станции «X» творилось что-то неладное. Стоило прибыть товарному поезду, как тут же машинист требовал несколько часов для устранения каких-то неисправностей в машине. Правда, хозяйство дороги давно находилось в плачевном состоянии и частая порча паровозов, казалось, никого не должна была удивлять, но начальник станции пан Бродзиловский нервничал. «Проходят же они через другие станции, а у меня останавливаются. Ох, чует мое сердце, добром это не кончится», — думал он, с тоской глядя в окно. Свободных путей становилось все меньше и меньше.

Вот два паровоза, пыхтя и шипя, притащили тяжелый состав с цистернами, в которых было несколько сот тонн авиационного бензина. Просмотрев документы, пан Бродзиловский ужаснулся: «Не дай бог, опять налетит авиация! Всех заживо сожжет!»

Как раз в это время к переднему локомотиву подошел смазчик.

— Вечер добрый, пане машинист! — сказал он, приподнимая грязной рукой форменную фуражку. — С праздником вас!

— Добрый вечер, пане смазчик! — ответил машинист. — Вас тоже с праздником. Как вы думаете, гости будут сегодня?

— Должны быть. Сообщают, что выехали. К встрече мы уже подготовились, — сказал смазчик и тихо добавил:

— Сбор у пана Ярошевского. Выпустите пар и идите туда.

С противоположной стороны к станции подошел эшелон с военнопленными.

О прибытии этих двух последних составов с бензином и военнопленными начальник станции поставил в известность военного коменданта.

— Эшелону с горючим откройте зеленую улицу, а состав с военнопленными поставьте на десятый путь! — распорядился тот.

Пан Бродзиловский и сам хотел сделать так, но стрелочник почему-то загнал бензоцистерны в тупик. Это выяснилось только через полчаса.

-Паршивые собаки! — рассвирепел военный комендант. — Вы продались русским! Вас всех надо повесить! Если стрелочник не знает своих обязанностей, идите станьте сами на его место! Последний раз предупреждаю: чтобы через пять минут состав с горючим покинул станцию!

Пан Бродзиловский решил навести порядок и выбежал на перрон. К его удивлению, там не было ни души. «Что за черт! — встревожился он. — Куда они запропастились?

Вдруг тревожно завыли сирены. Начальник станции понял, что с распоряжением опоздал. «Теперь порядок наведут русские... Через несколько минут все взлетим на воздух».

Он видел, как проводники, кондукторы и охранники побежали в сторону бомбоубежища. Неожиданно сирены замолкли, но тут же послышался мощный гул моторов. Он быстро приближался. Заметив возле эшелона с военнопленными какое-то движение, пан Бродзиловский бросился туда. Оказывается, кто-то открывал двери вагонов.

— Вы сошли с ума! — закричал начальник станции. — Перестаньте сейчас же! Закройте!

Но неизвестный юркнул под вагон. Пан Бродзиловский принялся сам закрывать двери. В ту же секунду раздался свисток паровоза, и поезд тронулся.

Тем временем самолеты приближались с бешеной быстротой. Оставаться на станции было бессмысленно, и пан Бродзиловский побежал к будке стрелочника.

— Иезус Мария! Спасите нас! Не дайте большевикам уничтожить станцию! — молился он.

Но бог не внял его мольбе. Одна за другой в воздух взвились осветительные ракеты. Тут же со страшным воем полетели бомбы. Одна из них угодила в здание вокзала, другие разорвались среди вагонов. Вспыхнули три цистерны с бензином. Стало светло как днем. А бомбы все падали, пожар разгорался все сильнее, мощные взрывы сотрясали воздух. Огонь перекинулся с цистерн на соседние составы, а потом на пакгаузы. Скоро горело уже все, что только могло гореть.

Сделав свое дело, самолеты улетели на восток. В будку стрелочника начали собираться железнодорожные служащие.

— Ну, как там? — со страхом спрашивал пан Бродзиловский.

— Здание вокзала превратилось в руины, — доложил телеграфист.

— На месте водокачки образовалось озеро, — сообщил механик насосной станции.

— Мы остались без средств связи, все пути разрушены, — прохрипел дежурный по станции.

— Велики ли жертвы? — спросил потрясенный пан Бродзиловский.

— К счастью, не велики. Из-под развалин извлекли трупы военного коменданта и его помощника. Кроме того, убито три немецких солдата, охранявших склады. Среди поляков жертв нет, — отрапортовал дежурный по станции.

— Значит, вы все попрятались как крысы? Вы вот, на пример, пан Пустелак? Почему вы во время тревоги покинули пост? Разве не знаете устав? — обратился начальник станции к механику насоса.

— А что толку? — развел тот руками. — Швабы не покинули свои посты, так их бог призвал к себе. Я хочу еще пожить...

Все засмеялись.

— И правда, пан Бродзиловский, подумайте сами: немцы погибают за своего фюрера, а нам за кого?

— Вы мне эти разговорчики бросьте! — угрожающе поднял палец начальник станции. — Лучше подумайте, что будем отвечать, если гестаповцы спросят о ракетах.

— О каких ракетах?

— О тех, что указали русским летчикам дорогу к нашей станции.

— Я не видел никаких ракет, — сказал один.

— Знать не знаю о ракетах, — добавил другой.

— Пан Бродзиловский, вы ошиблись. Русские при выходе на цель всегда выпускают осветительные ракеты, — вмешался дежурный.

— Может быть, — согласился начальник станции. — Значит, договорились? Никаких ракет мы не видали!

Никто не стал возражать. В это время в будку ворвался человек в форме офицера словацкой армии.

— Проклятые свиньи! — заревел он басом. — Все вы — московские агенты. Где мой эшелон?

Начальник станции встал во весь рост и, смерив вошедшего презрительным взглядом, спокойно спросил:

— С кем имею честь разговаривать?

— Надпоручик Майоров, — представился словак. — Начальник охраны эшелона военнопленных. Скажите, где мой эшелон?

— Вы его охраняли, вы и должны знать, где он, — ответил начальник станции, явно издеваясь над незадачливым офицером. — Мы вас приняли, поставили, как было указано господином военным комендантом. Ищите его там, в тупике.

Вошел еще один словак.

— Господин надпоручик, эшелон нашелся! — доложил он. — Стоит в поле, метрах в трехстах отсюда.

— Слава богу! — с облегчением вздохнул надпоручик. — Надеюсь, все там в порядке?

— Половина вагонов пуста. Пользуясь отсутствием часовых, кто-то открыл двери и выпустил военнопленных.

— Этого еще недоставало! — чуть не плача, прошептал офицер. — Теперь уж суда не миновать. Немцы за такие дела отправляют на виселицу... Но и вы не ухмыляйтесь! — крикнул он полякам. — Побег устроили вы, мы прозевали, — значит, висеть будем вместе!

«Похоже на то, — побледнел пан Бродзиловский. — Нет, не дадут нам умереть своей смертью... Либо расстреляют, либо повесят».

И, словно в подтверждение этого, снаружи послышался шум моторов. Рядом с будкой остановился автомобиль, и тут же в дверях показался немецкий полковник.

— Хайль Гитлер! — вскинул он руку.

— Хайль Гитлер! — нестройным хором ответили на его приветствие.

— Мне нужен был военный комендант, но он погиб. Служащие сказали, что его обязанности временно выполняете вы, — глядя на пана Бродзиловского, сказал полковник.

— Верно, герр полковник. Комендант погиб смертью храбрых. Скажите, с кем имею честь говорить?

— Инженер-полковник Грюгер. Прибыл за военнопленными. Вот мои документы, — и он выложил на стол целую кипу бумаг.

— По этому вопросу разговаривайте с ним, — возвращая бумаги полковнику, показал на Майорова пан Бродзиловский.

— Начальник охраны надпоручик Майоров, — представился тот.

— Вы что, русский?

— Нет! — испуганно замотал головой Майоров. — Я — словак, верный солдат президента Тисо, самого преданного друга фюрера.

— Возможно, возможно, — не стал возражать полковник. — Мой шофер тоже чех. Я доволен им. Недавно даже представил к награде. Впрочем, время — деньги, как говорят умные люди. Не будем терять его на пустяки. Покажите-ка мне свой товар!

— Эшелон стоит в поле. Как прикажете: подать его сюда или сами подъедете? Вы, кажется, на машине?

— Поедем вместе. Мне хочется как следует осмотреть их, не спеша. Знаю я вас, конвоиров: сплавите положенное продовольствие на черный рынок, а пленных довозите полуживыми. Они нужны мне для тяжелой работы, а не для того, чтобы смотреть, как они дохнут от истощения. Больных и слабых забирайте назад.

Майоров задрожал. «Все знает, — заныло у него сердце. — Суда не миновать... Ведь я им не выдавал даже пятой части пайка... Может, половина из них не стоит на ногах... А если к ним прибавить сбежавших...»

Автомобиль остановился у одного из вагонов.

— Моя резиденция, — показал Майоров. — Заходите. Я вас ознакомлю с документами.

Полковник прошел вперед, а надпоручик шепнул подбежавшему к ним помощнику: «Раздай пленным все, что осталось из съестных припасов. Живо!»

Вагон был старый, двухосный, из трех купе. В первом расположился начальник конвоя, во втором и третьем унтер-офицеры.

— А неплохо жилось раньше польским панам. Смотрите, в каждом купе есть душ, туалет, — показал Майоров.

— Подумаешь, — презрительно поморщился полковник. — Обыкновенный допотопный вагон. После первой мировой войны мы их все продали финнам и полякам.

— Да, это правда... Вы сегодня ужинали? Нам из-за бомбежки не пришлось.

— Я тоже не успел.

— Тогда поужинаем вместе. Что вы предпочитаете — коньяк или сухое?

— На фронте выбирать не приходится. Что у вас есть?

— Шампанское, коньяк, бордо. Все французское. В Тарнуве достали. Пришлось квартировать у одного графа в имении. Сам он еще в тридцать девятом бежал в Лондон. Наследники ничего не жалели — только чтобы мы не призвали их к ответственности за отца. Вот на прощание и нагрузили машину запасами из графского подвала.

Майоров открыл буфет, достал бутылку, откупорил и налил два бокала. Гость и хозяин чокнулись, выпили, закусили.

— Удивительное вино, не правда ли? — заискивающе улыбаясь, спросил словак.

— Да, превосходное. Французы — большие мастера своего дела, — похвалил вино полковник.

— Виноделы прекрасные, но вояки плохие. Проиграть войну за сорок дней — величайший позор.

— Я был там. Войну проиграли Петен и Лаваль, а народ все еще стреляет. Даже в центре Парижа по ночам лучше не выходить на улицу.

— Убить из-за угла — дело нехитрое. В Тарнуве я потерял заместителя. Был большой бабник. Этим и воспользовались польские партизаны: завлекли к одной красотке на квартиру. Смотрим — утром не является на службу. Послал солдат. Они и принесли его. Так разделали беднягу, что родная мать не узнала бы.

Хозяин налил еще по бокалу. На сей раз выпили не чокаясь.

— Если вам нравится мое вино, герр полковник, могу поделиться с вами по-братски, — предложил надпоручик.

— Не смею отказаться. Сколько я должен заплатить?

— О, я не торгую. Дарю вам в честь нашей встречи.

— Как говорили древние римляне: «Даю, чтоб ты дал», — засмеялся полковник. — Можете не сомневаться. Отплачу сполна.

Майоров позвал вестового и приказал погрузить в багажник автомобиля «герра полковника» три ящика коньяка.

— Попал я в большую беду, герр полковник, — вздохнул надпоручик. — Пользуясь суматохой, во время бомбежки кто-то открыл несколько вагонов и выпустил на свободу военнопленных... Не знаю теперь, что и делать.

— Вот как... Хм... И много сбежало?

— Точно еще не подсчитали. Надо проверить поименно. Часа через три выясним. Думаю, не меньше двухсот пятидесяти человек.

— Мда, плохо, — покачал головой полковник.

— Понимаю, герр полковник. Выручите, если можете. Вовек не забуду.

Полковник задумался.

— Хорошо, я выручу вас, — сказал он после короткого молчания.

— Как? — встрепенулся начальник конвоя.

— Очень просто. Я приму пленных без подсчета. Это вас устраивает?

— Еще как! — воскликнул обрадованный Майоров. — Мне ведь нужна только ваша подпись. Но... Не навлечет ли это на вас неприятностей?

— Думаю, что нет. Военнопленных мне придется вести пешком свыше семидесяти километров. Среди них всегда много отстающих, которых мы обычно пристреливаем. Так же поступаем с теми, кто пытается бежать. Надеюсь, ваши подопечные дойдут до места благополучно. Бежавших же мы включим в число расстрелянных. Вам остается только подписать составленный мною документ.

— Конечно, подпишу...

Пока полковник Грюгер, то есть Кальтенберг, и начальник конвоя вели переговоры, Яничек собрал вокруг себя солдат-конвоиров и затеял с ними шутливую беседу.

— Скажите, каковы наши дела на фронте? — спросил его бородатый солдат.

— Смотря что понимать под словом «наши», — ответил чех. — Если ты имеешь в виду словаков, радоваться не приходится. Фюрер вам не доверяет, почему вы и прозябаете на тыловой службе, где железного креста не заработаешь. Если же ты говоришь о немцах... Немцы одерживают победу за победой.

— Но они отступили под Курском, сдали Киев, сняли блокаду с Ленинграда, — возразил бородач.

— Ты что, не читаешь сводки верховного командования сухопутных войск? То, что ты называешь отступлением, фактически является стратегическим отходом с целью выпрямить линию фронта. Все засмеялись.

— А ликвидация Корсунь-Шевченковского котла — тоже стратегический отход? — не сдавался бородач. — Сколько там полёгло наших, сколько тысяч сдалось в плен?

— А ты что хочешь? Отходом называю не я, а немец кое командование. Фюрер приказал выпрямить линию фронта, вот они и выпрямили.

Словаки опять рассмеялись.

— Ты думаешь, что Левобережную «Украину мы оставили тоже по приказанию фюрера? — опять спросил бородатый.

— А как же? Без ведома фюрера ничего не делается на этом свете. Например, за то, что упустили беглецов, вас завтра или послезавтра всех повесят. Думаешь, это произойдет без ведома фюрера?

— Ничего я не думаю, — отвернулся солдат.

— Ах, простите, я и забыл: за вас ведь думает фюрер, зачем же самим ломать голову? К тому же погибнете вы не за какого-то там продажного пастора <Марионеточный президент Словакии Тисо был католическим священником>, а за великую Германию, — издевался Яничек.

Турханов, видя, что эта беседа ничем не грозит Яничеку, что никакой опасности пока нет, пошел вдоль железнодорожного состава. Из вагонов доносился шепот, а в одном даже пели. Мелодия песни показалась знакомой, и полковник подошел к вагону вплотную. Каково же было его удивление, когда он услышал старинную чувашскую песню! Значит, среди военнопленных есть и его земляки! Где-то далеко-далеко, в лесистом краю Среднего Поволжья, они оставили своих родителей, любимых подруг, братьев и сестер, деток ненаглядных и теперь спрашивают у пролетающего над ними белокрылого лебедя, не видал ли он их — отца, брата, мать и жену. И лебедь отвечает, что отец и брат погибли на войне, а матери и жене приходится пахать поле. Когда, мол, он пролетал над ними, они просили передать сыну и мужу в далеком краю, чтобы скорее разгромили врага и с победой возвратились домой. «Как же нам победить врага, когда руки и ноги у нас в кандалах?» — пел хор. «Будьте смелее! — отвечал им лебедь. — Рвите цепи, а из железа и стали выкуйте себе мечи...»

В голосах поющих слышалось рыдание.

«Да, да! — прошептал Турханов, отходя от вагона. — Плен — это не только несчастье, но и позор. Позор смывается кровью, пролитой в борьбе. Мы вам поможем обрести свободу, вложим в ваши руки острые мечи, а вы идите и громите врага. Только тогда вам простят родные и близкие, простит Родина...»

Из вагона вышли Кальтенберг и Майоров. Надпоручик приказал конвойным открыть все вагоны, высадить военнопленных прямо в поле и построить их в колонны по сто человек. Словаки быстро выполнили приказание. Напротив вагонов выстроились четыре колонны. В первых трех было ровно по сто человек, в последней немного больше.

— Мы поедем вперед, а вы покажите конвоирам дорогу, — сказал Конрад Турханову.

Машина тронулась бесшумно, увозя Кальтенберга и Майорова. Майоров был пьян, еле держался на ногах. Его усадили, вернее, уложили на заднее сиденье, и он тут же захрапел. Турханов повел колонну военнопленных по знакомой дороге к заброшенному хутору, где их поджидали переодетые партизаны. Там же был и Яничек.

— Начальники наши так наклюкались, что не могут даже выговорить «мама», — сообщил Зденек конвоирам. — Всех пленных закройте в эти два сенных сарая. До утра их будут охранять солдаты нашего полковника, а вы иди те в дом ужинать. Там для вас накрыт стол. Есть сало, колбаса, бимбера <Бимбера — самогон.> Ешьте, пейте, но не напивайтесь, — добавил он.

Но его слова не прозвучали как запрещение — скорее, это был намек на то, что они не хуже своих офицеров и, если подвернется удобный случай, могут пить сколько угодно. Те это так и поняли. Загнав большинство военнопленных в большой, а последнюю колонну в маленький сараи, словаки передали охрану «солдатам полковника» и вслед за чехом пошли пировать. Яничек привел их в мрачную комнату с ободранными обоями, служившую когда-то гостиной. Она освещалась тремя лампадками, которые поляки обычно зажигают на могилах родных и близких. Хотя свет и был тусклый, солдаты быстро разглядели на столе аппетитные яства. Особенно привлекло их внимание ведро с мутноватой жидкостью, откуда исходил специфический запах самогона. Зденек налил всем по кружке.

— Ну, дорогие мои сограждане по бывшей Чехословацкой республике, — обратился он к словакам, — за что будем пить — за вашего президента или начнем прямо с фюрера?

— Нам все равно, — лишь бы кружка не была пустой, — ответил за всех один из унтер-офицеров.

— Можно и так, — согласился Яничек. — Тогда выпьем за то, чтоб им было пусто.... то есть чтобы кружки были пусты, — поправился он, уловив на себе пристальный взгляд бородача.

Солдаты не стали разбираться в подтексте тоста, все поспешили опорожнить свои кружки. Все, кроме бородача. От Зденека не ускользнула эта деталь. Он незаметно начал наблюдать за солдатом, который не понравился ему еще тогда, на станции. Через некоторое время Яничек налил по второй кружке. Бородатый солдат нагнулся к соседу и тихо шепнул ему на ухо:

— Но пей, земляк! Не нравится мне этот чех, и вообще что-то подозрительно здесь. Давай незаметно улизнем и предупредим надпоручика.

Яничек без труда догадался, о чем говорил бородач.

— Дорогой друг, — обратился он к нему, — почему ты не пьешь? Или тебе не нравится наша компания?

— А что ему тут нравится?. Кулак проклятый. До армии с таких, как мы, драл семь шкур. Здесь вечно трется возле начальства. Пусть идет к чертовой бабушке! — выругался один из солдат.

— Да, пусть уходит! — поддержал его другой. — Иди, стервец!

— Братцы, чего вы? — взмолился бородач, — Я не против компании. Мне просто по нужде...

— Так бы и сказал. Пойдем покажу, а вы, друзья, не теряйте дорогого времени — ешьте, пейте, веселитесь. Мы скоро вернемся, — сказал Зденек.

Делать было нечего: бородачу пришлось согласиться, чтобы еще больше не разозлить товарищей. Пропустив его вперед, Яничек вышел в темный коридор, отвел подальше и стукнул его по темени рукояткой пистолета. Тот стал палиться на пол, но Зденек схватил его левой рукой, а правой ударил еще раз и передал подбежавшим партизанам.

— Скрутите ему руки как следует и заприте в чулан.

Не забудьте заткнуть рот, чтобы не кричал, когда очнется.

— Будьте покойны, шуметь он не будет. Мы все время, следили за вами. По всему видать — предатель, — шепотом ответил партизан.

— Как с оружием? — спросил Зденек.

— Отнесли в машину. К утру раздадим пленным.

— Хорошо. Вы продолжайте наблюдать, а я вернусь к солдатам. Надо уложить их спать. Правда, без оружия они безопасны, но пускай лучше пока не мешают.

Глава тринадцатая

Еще по дороге, переходя от одной колонны к другой, Турханов разыскал своих земляков. Их было больше сотни. Было непонятно, почему конвой построил всех пленных по национальному признаку: впереди шли русские и украинцы, за ними — чуваши, а в третью сотню входили примерно поровну чуваши, марийцы и мордва. Среди этой разношерстной публики надо было найти людей, которые могли бы оказаться полезными для партизанского отряда. Во второй сотне Турханов заметил одного такого человека. Он шел в центре, явно среди своих единомышленников: стоило ему кашлянуть, как во всей сотне сразу наступала тишина. Чувствовалось, что это — кадровый военный: ступал он твердо, выправке его мог бы позавидовать курсант военного училища.

Был час ночи, когда наконец хутор стих. Кроме партизан, все уснули.

— Первая часть плана выполнена — военнопленные в наших руках. Приступим ко второй части, — сказал Тур ханов. — Товарищ Яничек, доложите, как обстоит дело со словаками.

— Все обезоружены и спят мертвым сном. По-моему, с этой стороны нет никакой опасности, — заверил Зденек.

— В нашем распоряжении двадцать винтовок и десять автоматов. Надо подыскать среди пленных людей, внушающих доверие, и раздать это оружие.

— А как узнать, кто из них внушает доверие? — спросил Конрад.

— По пути я приметил одного. Кажется, человек надежный. Спросим его, может, укажет других.

Они подошли к сараям. В одном, кажется, все спали: слышен был громкий храп. Многие бредили, задыхались от кашля, жалобно стонали. Из другого сарая доносились голоса. Турханов приоткрыл дверь. Сразу стало тихо. Турханов зажег карманный фонарь. Пленные притворились сидящими, только тот самый человек лежал с открытыми глазами.

— Вставайте! — сказал по-русски полковник. — Пойдемте с нами.

Человек не стал возражать, быстро поднялся. Начали было подниматься и остальные, но он кашлянул, и все опять легли на свои места.

«Сразу видно, знают толк в конспирации», — усмехнулся Турханов.

Они подошли к автомашинам.

— Товарищ полковник! — обратился часовой, охранявший машины. — Прибегал товарищ, охранявший дом бородатого. Говорит, он пришел в сознание. Спрашивал, оглушить его еще раз или пускай так лежит.

— Идите, передайте: если лежит тихо, оглушать больше не надо.

Услышав этот разговор, пленный заволновался:

— Что это такое? Сон... или вы разыгрываете какую-то комедию?

— И не сон и не комедия. Вы попали к советским партизанам, — объявил Турханов и представился. — Теперь скажите, кто вы?

— Капитан Савандеев Иван Петрович. В плену скрывался под именем сержанта Ястребова. Значит, предчувствие меня не обмануло... Я еще на станции стал подозревать, что вы не фашисты.

— Что ж, это свидетельствует о вашей проницательности. Среди конвоиров тоже оказался один проницательный. Пришлось обезопасить... Скажите, есть среди ваших Товарищей коммунисты, комсомольцы, вообще надежные люди?

— Найдутся. Сколько вам надо?

— Пока человек тридцать. Мы хотим передать им оружие, отобранное у конвоиров, чтобы усилить охрану. Находимся рядом с шоссейной дорогой, по которой проезжают немецкие машины. Надо выставить посты, выслать дополнительные патрули. Внезапное появление фашистов может сорвать нашу операцию.

— В лагере мы организовали подпольную антифашистскую группу. В ней насчитывалось до ста человек. Хотя со Дня ее создания прошло больше года, у нас не было ни одного провала. Из этой группы в наш эшелон попала только половина. Среди них шесть офицеров, в том числе один политработник, все они состояли в партии или комсомоле.

— Прекрасно. Приведите их всех. Мы вручим им оружие.

В сопровождении одного из партизан Савандеев отправился в сенной сарай и привел полсотни человек. Вид у всех был плачевный: небритые, их обмундирование превратилось в сплошное рубище, у многих не было обуви, ноги обернуты в тряпье. Но, несмотря на это, шли они бодро, как настоящее воинское подразделение.

Руководители партизан были довольны, что среди военнопленных оказались люди, готовые взяться за оружие. Но, как известно, ложка дегтя может испортить бочку меда. Радостное настроение партизан было омрачено неожиданным происшествием. Услышав шум, проснулись пленные в соседнем сарае.

— Что там? — спросил кто-то.

Люди, лежавшие возле стены, глянули в щель и увидели, что вооруженный человек в немецкой форме выводит из соседнего сарая группу пленных.

— На расстрел ведут! — крикнул один. Все вскочили.

— Чего мы ждем? Нас много, а их — горстка. Уберем фрицев — ив лес!

— Правильно! Мы не бараны, чтобы нас резали! Люди нажали на дверь. Она затрещала, рухнула на землю. Возбужденная толпа, подобно горному потоку, прорвавшему плотину, вырвалась на волю, ринулась в сторону леса. Часового, пытавшегося остановить ее, сбили с ног, отобрали оружие. — Когда руководители партизан прибежали на место происшествия, от колонны не осталось и следа.

— Опасность всегда подкрадывается не с той стороны, откуда ее ждешь, — заключил Турханов, разобравшись в происшедшем. — Мы остерегались карателей, а о такой возможности и не подумали...

— Да, не уберегли товарищей, — горестно вздохнул Савандеев. — Если не попадут к партизанам, немцы переловят их как зайцев. Жаль ребят...

— Без оружия спастись им будет не легко, — согласился с ним полковник. — Возможно, мы еще встретимся... А сейчас надо будить всех. Пока не рассвело, тронемся в путь.

— Как быть со словаками? — спросил Яничек.

— Оставим здесь. Хотя за службу немцам они и заслуживают наказания, возиться с ними некогда. Пусть выспятся и убираются восвояси.

Глава четырнадцатая

Весеннее солнце только взошло, когда все три колонны военнопленных добрались до партизанской базы. Группа Зильбермана, предупрежденная Турхановым через специального посланца, приготовила хороший завтрак, для чего был заколот десятипудовый боров, вывезенный из лесной сторожки.

После завтрака путем опроса установили число коммунистов. В бывшей подпольной группе Савандеева оказалось пятнадцать членов и пять кандидатов партии. В двух других колоннах нашлось в общей сложности еще двенадцать членов партии. Турханова познакомили с политработником, о котором упомянул утром Савандеев. Это был мужчина с рыжей козлиной бородкой, необыкновенно худой, болезненный, в рваной солдатской шинели. Звали его Комиссаровым Антоном Поликарповичем. До плена был инструктором политотдела дивизии в звании старшего политрука. С виду он казался невзрачным, но, поговорив с ним наедине, Турханов понял, какая доброта и ум скрываются в этом человеке, понял и то, что с ним он сработается. Поэтому и поручил ему провести первое партийное собрание отряда. Затем полковник поговорил с Соколовым: было решено создать новый отряд на основе Интернационального партизанского отряда Соколова.

Пришли лётчики из экипажа погибшего подполковника Бурлака. Они доложили об установлении радиосвязи с аэродромом.

— Днем проходимость радиоволн значительно ухудшается, поэтому вчера наши сигналы не доходили до радиостанции полка. Вечером же слышимость улучшилась, и около двенадцати часов ночи мы установили связь. Командир полка обещал сегодня прислать за нами небольшой одномоторный самолет, — доложил штурман, принявший на себя обязанности командира экипажа.

— На сколько пассажиров рассчитан этот самолет? — испросил Турханов.

— На шесть.

— Хорошо. Кроме вас мы отправим двух раненых и немецкого инженер-полковника. Я обещал сохранить ему жизнь. Пусть знает, что советские офицеры умеют держать слово.

— Верно, — согласился штурман. — К тому же этот немец вполне заслужил снисхождение. Он помог вам освободить военнопленных.

-Да, хотя и не сознательно, но помог. Мы удачно воспользовались сведениями, которые он нам сообщил. Кроме того, на Большой земле он тоже может пригодиться. Договоримся так: за час до прибытия самолета мы доставим вам на «аэродром» раненых и полковника.

— Хорошо. У нас есть к вам просьба. Вы не сможете выделить в наше распоряжение сигнальщиков? — спросил второй пилот.

— Сколько?

— Хватит трех.

— Берите пять. Только научите их самостоятельно принимать самолеты. Такие специалисты нам пригодятся в будущем.

Летчики пообещали. Когда дверь захлопнулась за ними, Ева повернулась к Турханову.

— Володя, — обратилась она к нему, — на станции у вас были бои?

— Нет. Пленных мы освободили без единого выстрела.

— Тогда откуда эти раненые?

— Какие? — не понял Турханов.

— Которых ты хочешь отправить на самолете.

— Ах, эти! — улыбнулся полковник. — Один лежит у Соколова, другой — вот здесь, — он ласково похлопал ее по спине.

— Никуда я не поеду! — решительно заявила девушка.

— Успокойся, — погладил он ее стриженые волосы. — Сама видишь, условий для правильного лечения тут нет. Я не могу взять на себя ответственность за твою жизнь. Ничего не поделаешь, придется покориться судьбе.

— Никогда! Ни за что! — вспыхнула Ева. — Ты пони маешь, что говоришь? Ведь я все последние годы рвалась на родину, чтобы отомстить швабам за маму, за десятки, сотни тысяч других невинных жертв! Неужели теперь, когда я почти у цели, ты заставишь меня выйти из борьбы?

Что сказать ей в ответ на эти слова? Ведь Турханов хорошо знал, о чем она мечтает. С той минуты, когда немецкие фашисты убили ее мать, вынудили покинуть любимую родину, она думала только об одном — о скорейшем разгроме захватчиков. Ради этого она готова на любые жертвы. Действительно, было бы жестоко лишить ее возможности участвовать в освободительной войне. К тому же, благодаря врачебному искусству Вольской, Ева стала поправляться.

— Хорошо, ты останешься здесь, — решил он после продолжительного раздумья.

От радости Ева, забыв о своих ранах — вскочила на ноги.

— Милый, добрый, хороший! — воскликнула она, глядя на Турханова огромными, удивительно красивыми глазами. Потом подошла к нему, прижалась к его груди.

Турханов поднял ее, как маленького ребенка, походил по блиндажу и бережно положил на кровать. За дверью послышались шаги.

— Товарищ полковник, разрешите доложить: коммунисты ждут вас на лужайке! — сообщил, не открывая дверь, Мурзаев.

— Ладно, сейчас приду, — ответил Турханов. Наклонился к девушке, поцеловал ее и выбежал из блиндажа.

Глава пятнадцатая

Люди сидели на земле. Увидев Турханова, Комиссаров хотел поднять их, отрапортовать о цели сбора, но полковник остановил его:

— Не надо. Партийное собрание проведем согласно Уставу партии, без рапортов начальникам. Если все готово, товарищ Комиссаров пусть откроет собрание.

Таким образом, собрание коммунистов сразу приняло деловой характер. После избрания президиума и объявления повестки дня первое слово предоставили Турханову.

— Товарищи коммунисты (а в том, что все вы коммунисты, хотя при себе не имеете партийных билетов, я не сомневаюсь), в жизни каждой воинской части, в том числе и партизанского отряда, партийная организация имеет огромное значение. На митинге освобожденных военнопленных вы единогласно решили создать партизанский отряд. Таким образом, рождение нового отряда юридически оформлено. Остается нам оформить его организационно. Вот по этому вопросу мне хотелось посоветоваться сначала с вами как с коммунистами.

Далее он рассказал о предполагаемой организационной структуре будущего отряда. По его мнению, он должен состоять из трех рот, каждая из которых, в свою очередь, будет разбита на три взвода диверсионно-подрывной команды и некоторых мелких подразделений специального назначения.

. — В соответствии с указанием Штаба партизанского движения, основное внимание наш отряд должен уделять разведке. Я думаю, эту обязанность мы возложим главным образом на первую роту, а остальные роты будут обеспечивать успешную работу первой роты. Распределение людей по подразделениям следует производить с учетом этих специфических задач. Я надеюсь услышать от вас дельные замечания и рекомендации.

Теперь поговорим о назначении командиров подразделений и начальников служб, — продолжал полковник. — Среди освобожденных военнопленных шесть человек имеют офицерские звания. Их мы, безусловно, поставим во главе подразделений и служб. Не хватает нам офицеров на должности командиров взводов. Конечно, придется выдвинуть их из более способных и подготовленных сержантов и рядовых.

Хочу ознакомить вас с предварительными соображениями. По просьбе товарищей обязанности командира отряда временно, до решения Штаба партизанского движения, исполнять буду я. Заместителем командира отряда по строевой части наметили лейтенанта Соколова, начальником штаба — капитана Савандеева, командиром подрывников — майора Громова, его заместителем — лейтенанта Кальтенберга, командирами рот: первой — лейтенанта Волжанина, второй — лейтенанта Байдирекова...

В это время на лужайку вышли двое. Один — высокий и худой, с маленьким угреватым лицом и пугливыми беспокойными глазами, другой — коренастый, с открытым лицом простого деревенского парня. Оба подошли к собравшимся.

— Случайно узнали, что здесь происходит собрание коммунистов. Да, коммунистов. Разрешите участвовать, — попросил высокий.

— Кто вы такие? — спросил Комиссаров, председательствовавший на собрании.

— Майор Айгашев, член партии с тридцать седьмого. Бывший командир кавалерийского эскадрона, — представился тот.

— Старшина Колпаков, член партии с сорокового года, — доложил другой.

— Постой, Айгашев, — вмешался Савандеев. — С каких это пор ты стал коммунистом? В лагере мы с тобой были в одном блоке. Помнишь, сколько раз я пытался вовлечь тебя в нашу подпольную антифашистскую организацию, но ты всегда отмахивался от меня как от назойливой мухи, а последний раз даже пригрозил сообщить блоковому.

— Я считал тебя провокатором. Да, провокатором...

— Кто может подтвердить, что вы офицер и коммунист? — спросил Турханов.

— Колпаков подтвердит. Мы с ним служили в одной части.

— Могу подтвердить, — сказал Колпаков. — Действительно, мы с майором Айгашевым служили в одном полку. Сначала он командовал сотней, но, когда полк попал в окружение и понес большие потери, он заменил погибшего командира эскадрона.

— Хорошо, садитесь и слушайте, — разрешил Комиссаров.

— Вы, кажется, распределяли обязанности. Прошу меня назначить на должность в соответствии с моим званием. Да, с моим званием. — У Айгашева была странная привычка повторять последние слова фразы.

Все зашумели, заспорили. Видимо, Айгашев зарекомендовал себя среди товарищей скорее с отрицательной стороны. По просьбе Турханова объявили перерыв. Тут же вокруг него собрались командиры и, отойдя в сторону, начали обсуждать создавшуюся ситуацию. Мнения разошлись. Офицеры, находившиеся с Айгашевым в одном лагере, были против, его назначения на командную должность, остальные предлагали доверить ему третью роту Временно, с испытательным сроком на один-два месяца. Большинство поддержало второе предложение, о чем Турханов и сообщил собранию после перерыва. Но Айгашева это не удовлетворило.

— Не согласен! — запальчиво заявил он. — Вы не принимаете во внимание мое высокое воинское звание. Меня, майора, хотите назначить наравне с лейтенантами Командиром роты. Дайте хотя бы должность начальника Штаба. Да, начальника штаба.

— Довольно спорить! — рассердился Комиссаров. — Посмотрим, как проявите себя на месте командира роты. Если оправдается доверие, будем говорить о повышении

Собрание одобрительно загудело.

— Остается обсудить еще две кандидатуры, — продол жил свое выступление Турханов. — В должности замести теля командира отряда по политической части мне хоте лось бы видеть старшего политрука Комиссарова, а в должности заместителя командира по материально-техническому обеспечению товарища Зильбермана. Первого вы сами хорошо знаете, второго — нет. Думаю, стоит послушать его. Товарищ часовой, пригласите к нам Льва Давыдовича.

Тот махнул рукой, и на лужайке появился Зильберман. По просьбе председателя собрания он рассказал свою биографию. Родился он в России, в бывшей Житомирской губернии. Родители были ремесленниками. Накануне первой мировой войны вся семья уехала в поисках лучшей доли в Галицию, которая в 1918 году вошла в состав Польши, и Зильберман оказался ее гражданином. Началась война. Немцы оккупировали Польшу. Фашисты приступили к поголовному истреблению евреев. Родители и многие родственники Льва Давыдовича попали в лагеря смерти, а сам он скрывался в деревне у знакомых поляков. Однако синяя полиция, сотрудничавшая с оккупантами, напала на его след. Зильберман решил уйти к партизанам. Попал в отряд Соколова. Здесь пригодилось его знание польского языка и знакомство с некоторыми деятелями местного подполья, через которых он доставал продукты питания для отряда. Так получилось, что он стал помощником командира по хозяйственной части. Со своими обязанностями справлялся хорошо.

Выслушав Зильбермана, коммунисты согласились с мнением Турханова.

— Пусть будет помощником командира отряда по МТО, — выразил общее мнение Комиссаров.

После короткого делового обсуждения собрание одобрило рекомендации Турханова и от имени всех коммунистов поручило ему с заместителями приступить к реализации этого решения.

Затем избрали временное партийное бюро в составе семи человек, куда в числе других вошли Турханов; Комиссаров и Соколов. По традиции собрание закончилось пением «Интернационала». Торжественные звуки партийного гимна возвестили о рождении еще одного отряда народных мстителей в глубоком тылу немецких войск.

Глава шестнадцатая

Разбивка людей по ротам даже в условиях регулярной армии, где пополнение поступает согласно заявкам, предусматривающим людей нужной квалификации и соответствующей подготовки, представляет собой весьма сложную задачу, а в партизанском отряде с его случайным контингентом является настоящей головоломкой. Нужны, например, разведчики, радисты, пулеметчики, а поступают в отряд музыканты, подводники, танкисты, которых нельзя использовать в партизанской войне по прямому назначению. Приходится их переквалифицировать, а для этого нужно время.

Подобные трудности возникли перед Турхановым в первый же день работы на посту командира отряда. Особенно сложно было укомплектовать первую роту, предназначенную для, разведывательной деятельности. К счастью, командир роты подсказал ему ценную мысль.

— Моим бойцам предстоит работа среди местного на селения. Для этого одного знания польского языка недостаточно. Надо еще во всем походить на поляков... — сказал он.

— Резонно, — согласился с ним полковник. — Хотя я, и не сторонник комплектования подразделений по национальному признаку, ничего не поделаешь, в данном случае придется пойти на это. Выберите себе русских, украинцев и белорусов.

Лейтенант Волжанин так и сделал.

Во вторую роту вошли в основном чуваши. В третью попали чуваши, марийцы, татары и другие.

После командиров рот к Турханову явились начальники служб. Первым он принял Зильбермана, который просил выделить для хозяйственной команды пятнадцать человек. Полковник согласился дать десять, предложив укомплектовать команду из нестроевиков. Затем он принял Алину Вольскую и назначил ее начальником санитарной службы.

— Под лазарет я облюбовала небольшую землянку. Солдаты ее вычистили, подремонтировали. Теперь могу принимать больных и раненых, — доложила она.

— А много их? — спросил Турханов.

— Пока за помощью обратились трое. У двух опухли ноги, у третьего цирроз печени. Первых двух обещаю вернуть в строй, а последнего надо госпитализировать. Иначе пропадет человек.

— Жаль, конечно, но это не в наших силах. Ведь в местную больницу его не устроишь.

— Да... А нельзя, чтобы летчики вместо шести взяли на борт самолета семь человек?

— Это не положено. И все же мы его отправим на Большую землю.

— Как? — удивилась Алина.

— Вместо радистки. Она ни за что не хочет покинуть отряд. Скажите, можем мы ее вылечить здесь?

— Можем. Опасность уже миновала. Дней через десять она поднимется на ноги.

— Тогда подготовьте к отправке вчерашнего раненого и этого больного.

— Они уже готовы. Ждут прибытия самолета. Будут еще указания? — как заправский военный встав по стойке «смирно», спросила Вольская.

— Да. Надо выяснить, нет ли среди наших людей больных заразными болезнями. Придется подвергнуть всех медицинскому осмотру. Если обнаружатся такие больные, изолируйте их немедленно. Дело это важное и весьма срочное. Выясните также, нет ли среди вновь прибывших медиков. Начальник штаба выделит вам двух санитаров. Он является вашим непосредственным начальником. Поэтому не стесняйтесь, требуйте от него помощи и внимания...

Командир саперного подразделения майор Громов еще при первом знакомстве произвел на Турханова хорошее впечатление. До войны он работал подрывником на строительстве горных дорог. Инженер по образованию, он внес много нового во взрывное дело. О наиболее крупных работах по взрыву скальных пород, которыми он руководил, не раз сообщалось не только в специальных журналах, но и в газетах. Когда немецкие фашисты напали на Советский Союз, он добровольно ушел на фронт. Его знания и опыт пригодились и здесь. В сорок первом году, когда Красная Армия вынуждена была отступать, ему было поручено уничтожение военных объектов. Вместе со своей группой Громов минировал и взрывал мосты, посадочные площадки аэродромов, узлы связи, железнодорожное полотно, крупные склады боеприпасов и прочие сооружения. Все это надо было делать, как правило, после ухода наших войск, часто приходилось вступать в бой с немцами, пробиваться к своим. Летом сорок второго года, когда наши войска отходили к Сталинграду, подрывники Громова после уничтожения одного из аэродромов попали в окружение и почти все полегли в неравном бою, а тяжело контуженный командир попал в плен.

Теперь Турханов поручил ему создать команду подрывников.

— Людей я подобрал, — доложил он полковнику, — дело за малым — надо раздобыть взрывчатку.

— Взрывчатка будет. Если придет самолет, я напишу в Штаб партизанского движения. Будем надеяться, в ближайшие два-три дня наши знакомые летчики прилетят и сбросят на парашютах оружие и боеприпасы.

— Нам бы топографическую карту, — подсказал Громов. — По ней мы заранее наметили бы, какие объекты разрушать.

— Хорошо. Попрошу прислать и карты, — заверил полковник.

В это время Алим принес обед, и первая половина рабочего дня, до предела насыщенного событиями, закончилась.

За последние двое суток Турханов ни на минуту не сомкнул глаз. Сон и усталость одолевали его, поэтому он решил после обеда немного вздремнуть. Но не тут-то было! Прибежал начальник штаба.

— Бред какой-то, — выпалил он. — На втором посту задержаны словаки.

— Какие? — не понял полковник.

— Наши бывшие конвоиры. Требуют Яничека. Я послал его с тремя автоматчиками.

— Как они нашли нас?

— Говорят, пришли по следу.

— Вот те на! — развел руками командир отряда. — Значит, с таким же успехом нас могут разыскать и немецкие каратели, как только узнают о пропаже целого эшелона военнопленных.

— Это еще не все. В штаб пришли неизвестная женщина. Она беспрепятственно миновала все наши посты, в том числе и первый, у входа в штабной блиндаж. Я хотел ее допросить, но она по-русски не знает ни слова. Плачет, без конца крестится, поминает Христа.

— Где она?

— За дверью, под охраной Мурзаева.

— Пропустите сюда, я поговорю с ней сам, а вы рас порядитесь усилить охрану.

Савандеев ушел, и в сопровождении Мурзаева появилась немолодая женщина, одетая как крестьянка. Она низко поклонилась полковнику, потом, путаясь и сбиваясь, поведала следующую историю. Живет она в деревне за лесом. Рядом, через болото, — хутор пана Карпинского. Собрал этот пан разбойников и вот уже который год терроризирует всех жителей небольшой деревушки: грабит, насилует женщин, устраивает незаконные поборы, а кто сопротивляется или грозится пожаловаться властям, того убивает. Только за последние два года преступники вырезали три семьи. Люди обращались за помощью в полицию и в немецкую комендатуру, но там только насмехаются.

— Теперь вот увели нашу Эсфирь и грозятся выдать ее немцам, если село не уплатит за нее выкуп в сто тысяч злотых. А у нас таких денег не было даже до войны, — заплакала женщина.

— Кто такая Эсфирь? — спросил Турханов.

— Еврейка. Дочь нашего аптекаря. Родителей немцы увели еще в тридцать девятом году, а дочку мы спрятали и всем селом поклялись спасти. Ради благодарности отцу: был он очень добрым, внимательным, помогал чем мог. Если у кого не было денег, отпускал лекарства в кредит или совсем бесплатно. Погубили его немцы, а теперь может пострадать и дочка. Вот ксендз и послал меня за вами. Найди, говорит, партизан, приведи сюда. Если власти не помогают, должны помочь партизаны.

— Откуда вы узнали, где партизаны?

— Как откуда? — удивилась женщина. — В лесу они, конечно. Это все знают. Вот я пришла в лес. А тут чужие люди ходят. Спросила, где ихний начальник. Они и показали.

— Много этих бандитов?

— Кто их знает. Нас они в хутор не пускают, а кто случайно забредет, назад не выпускают. Таков уж у них закон.

— Вы сами, своими глазами видели хоть кого-нибудь из разбойников, кроме хозяина хутора?

— Видела не раз. Некоторых даже знаю по имени. Приходили в село, отбирали у мужиков хлеб, сало, мясо и бимберу.

— Вот теперь посчитайте всех, кого знаете.

Женщина начала считать по пальцам, называя шепотом имена или приметы бандитов. Процедура эта длилась несколько минут.

— Сосчитала! — просияла она. — Всего одиннадцать мужиков и три бабы. Пане начальник, пожалуйста, пришлите к нам своих молодцов! Избавьте нас от этих про клятых дармоедов, спасите нашу Эсфирь!

Турханов задумался. Борьба с бандитизмом не входила в его планы и обязанности, но если отказать мирным жителям в помощи, что подумает народ о партизанах? Надо было принять какое-то решение.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — пообещал Турханов. — Вы пока подождите, посидите на солнышке. — По том, взглянув на Мурзаева, добавил по-татарски:

— Присмотри за ней. Пока не вернусь, никуда не выпускай.

Алим увел женщину. Турханов пошел в штаб. Скоро со второго поста возвратился Яничек.

— Ну и дела! — засмеялся он. — Надпоручик Майоров слезно умоляет инженер-полковника Грюгера скорее оформить документы о приеме военнопленных.

— Неужели этот осел до сих пор не понял, что сдал военнопленных не немцам, а партизанам? — удивился Турханов.

— Понял. Ситуацию разъяснил тот бородач, которого я ночью стукнул. Он подслушал выступления на нашем митинге и, когда ему развязали руки, разыскал командира и все ему рассказал. Майоров понял, что попал в ловушку, а теперь хочет выбраться из нее: представить своим хозяевам документы о сдаче военнопленных.

— Хочет, значит, одурачить немцев? Конечно, Кальтенберг может написать расписку на чистом бланке управления ТОДТ. Но едва ли это спасет его от виселицы, — высказал сомнение полковник.

— Пускай напишет. Среди немцев немало ослов. Может, один и примет от Майорова липовую расписку, подошьет к делу, и на этом все закончится.

Пригласили Кальтенберга. Услышав историю с Майоровым, он захохотал.

— Браво, надпоручик! — смеялся он. — Подобно петуху, которому отрубили голову, ты все еще хлопаешь крыльями!.. Что ж, снабдим его оправдательными документами. Рано или поздно, конечно, обман обнаружится, но, возможно, тогда Майоров будет недосягаем.

— А как конвоиры? — спросил Савандеев.

— Половина из них дезертировала. По словам Майорова, они надеются пробраться в Словакию, чтобы присоединиться к местным партизанам. Остальные вместе со своим командиром решили остаться на прежней службе.

Кальтенберг от имени инженер-полковника Грюгера написал два документа: один на прием семисот военнопленных, другой на прием конвоиров. Причем число конвоиров и количество оружия не проставил.

— На, отнеси этому идиоту, — сказал Конрад, вручая документы Зденеку.

— Послушайте, — вмешался в разговор Комиссаров, — а не приведет он к нам карателей?

— Не должен, — уверенно сказал Турханов. — Тогда ему пришлось бы сознаться, что он сам передал военнопленных партизанам, за что, как ему известно, полагается смерть. Но все же мы примем соответствующие меры, что бы предотвратить всякие неожиданности.

Затем он рассказал о просьбе крестьян. Комиссаров сразу высказался за оказание им помощи в борьбе с кулацкой бандой Карпинского. Савандеев, на которого посланница сельчан произвела неприятное впечатление, выступил против.

— Кто знает, чем они дышат. Родичи, как говорится, между собою ссорятся, а на чужих вместе бросаются. Не наше это дело...

— Нет, именно наше, — возразил Комиссаров. — Наше выступление на стороне крестьян может иметь большой политический резонанс.

Они заспорили. Остальные, выслушав обоих, тоже высказали свое мнение.

— Надо уничтожить банду! — решительно заявил Кальтенберг.

— Правильно! — поддержал его Громов.

— Дайте мне пяток вооруженных бойцов, и к утру пан Карпинский, живой или мертвый, будет у ваших ног! — заверил Соколов.

— Нам он не нужен ни живой, ни мертвый, — улыбнулся Турханов, которому нравились в Соколове пылкость и решительность. — Но банду действительно надо обезвредить. Пошлем туда десять человек под командой Яничека. Пусть они арестуют пана Карпинского с его приспешниками и передадут в руки крестьян. Они натерпелись от этих негодяев, пускай они же творят суд над ними.

— Товарищ полковник, почему хотите послать Яничека, а не меня? — спросил Соколов обиженно. — И вчера его взяли с собой...

— Не обижайся, дружище! Во-первых, Яничек знает польский язык, и, следовательно, ему будет легче договориться с крестьянами. Во-вторых, я не хочу тратить силы своих заместителей на мелочи. Подожди малость, подвернется настоящее дело, тогда и ты покажешь, на что способен...

Глава семнадцатая

Маленький отряд во главе с Яничеком вышел с партизанской базы вечером, когда заходящее солнце окрасило горизонт в яркие пурпурные краски. Партизаны были настроены по-боевому. Ведь они шли на настоящее дело. Правда, никто из них не переоценивал значения этой операции, но они понимали, что выполнение задания, несомненно, принесет пользу людям.

Тетка Халина — так звали женщину, пришедшую к партизанам за помощью, — взялась провести группу Яничека прямо к хутору Карпинского, однако она оказалась довольно бестолковым проводником. Утром, когда шла к партизанам, долго блуждала по лесу, металась из стороны в сторону и каким-то, только ей известным, способом запомнила свой путь, состоящий из огромных зигзагов и петель, а теперь по этому же пути повела партизан. Зденек несколько раз осторожно спрашивал ее, хорошо ли она помнит дорогу, не заблудилась ли она, но женщина отвечала, что иного пути к хутору нет, и упрямо продолжала петлять и кружить, из-за чего дорога до хутора удлинилась по крайней мере в два раза. Поэтому к своей цели партизаны добрались далеко за полночь.

Хутор спал. Кругом царила такая тишина, что слышно было, как, с дерева падал прошлогодний засохший лист. Должно быть, бандиты чувствовали себя в полной безопасности, ибо даже не подумали выставить охрану. Это было на руку партизанам. Они быстро и бесшумно окружили дом, заняли все входы и выходы, после чего тетка Халина постучала в окно. Ответа не последовало. Пришлось постучать еще раз, громче и настойчивее. Тогда кто-то внутри завозился, зажег лампу, приоткрыл окошко.

— Кто там? — раздался сердитый женский голос.

— Я Халина Красницка, — ответила женщина.

— Чего тебе?

— Принесла выкуп за Эсфирь. Открой, хозяюшка, сделай милость! Прими деньги и отпусти девушку.

— Дура ты старая, — проворчала женщина, но голос ее заметно смягчился. — Могла принести завтра утром.

— Я-то могла, но пан не захотел подождать. Грозился отправить Эсфирь рано утром в город к немцам, если не доставим выкуп. Вот и пришлось поспешить.

— Ладно, подойди к крыльцу.

У крыльца стояли Яничек и два автоматчика. Вот послышалось шлепанье босых ног, и дверь открылась. На крыльцо вышла полуодетая молодая женщина с растрепанными волосами.

— Халина, где ты? — спросила она, опасливо озираясь по сторонам.

В это время к ней подскочил Яничек и наставил на нее пистолет.

— Не кричать! — предупредил Зденек. — Говорите тихо. Где ваш муж?

Женщина отшатнулась в ужасе, прислонилась к стене. На освещенную площадку вышли еще четыре вооруженных партизана. Женщина, видимо, поняла, что кричать бесполезно.

— Спит в спальне, — прошептала она, стуча зубами как при ознобе.

— Остальные где?

— В зале. Тоже спят.

— Пойдем, покажешь.

Шатаясь как пьяная, она прошла через сени и открыла дверь в переднюю. Тут горел ночник. В его тусклом свете партизаны сразу увидели оружие: на толстых гвоздях, вбитых в стену, висели пять винтовок и два автомата. Из передней вели внутрь четыре двери. Яничек вопросительно посмотрел на хозяйку.

— Эта дверь на кухню, эта в зал, эта в нашу спальню, а эта — в детскую, — пояснила женщина.

Яничек сначала заглянул на кухню. Там никого не было. Потом открыл дверь детской. На кровати лежали две маленькие девочки, очевидно близнецы.

— Идите к ним! — приказал Зденек женщине. — А ты охраняй ее! — позвал он одного из партизан.

Женщина и ее охранник скрылись в детской. Сквозь матовые стекла двух других дверей пробивались яркие лучи света.

— Я в спальню, а вы — в зал. Пошли! — скомандовал Яничек.

Обе двери раскрылись разом. В спальне на широкой кровати лежал бородатый мужчина.

— Встать! Руки вверх! Вы арестованы! — крикнул Зденек, наставив на него пистолет. — Живее! Ну! Слышишь? Кому говорю?

Тот медленно поднял голову, встряхнулся, прогоняя сон, но не встал, а быстрым движением сунул руку под подушку и вытащил парабеллум. Однако выстрелить не успел: Зденек опередил его.

В зале обошлось без стрельбы. Шестеро мужчин и три женщины не оказали никакого сопротивления. Партизаны не спеша скрутили им руки.

— Тетка Халина! — громко позвал Яничек, открыв окно. — Сходи в деревню, приведи сюда всех мужиков и баб. Будем судить этих негодяев.

— Боюсь одна. Дайте провожатого, — попросил женский голос.

— Возьми любого.

— Пошел Чекмареву — доложили снаружи.

— Пане начальник, — обратилась одна из арестованных женщин, — пожалуйста, не позорьте нас. Разрешите одеться.

— Да, — поддержала ее другая. — Нельзя же показываться людям в таком виде...

Яничек окинул их взглядом.

— Нет! Если вы не стыдились показываться бандитам в таком виде, покажитесь и своим судьям. Пусть они знают, кто вы такие и на что способны.

Оставив для охраны арестованных двух товарищей, Зденек вышел в переднюю. Тут до его ушей донеслись какие-то неясные звуки. Прислушавшись, он понял, что это женский голос, но никак не мог определить, откуда он доносится. «Спрошу у хозяйки. Она должна знать», — подумал он и вошел в детскую. Та сидела на диванчике. Голова у нее была опущена, по щекам катились слезы.

— Скажите, чей это голос? Откуда? — спросил он ее.

— Эсфирь. Она в подвале. Хотите, я ее приведу, — предложила хозяйка, продолжая тихо всхлипывать.

— Пойдемте вместе. Посмотрим, в каких условиях вы ее содержите.

-Зря беспокоитесь, пане начальник. Она ведь не ждала вас, не привела себя в порядок. Девушка, может, застесняется чужого мужчины... Я бы одела ее, причесала, убрала, как невесту.

— Уберете потом. Пошли!

— Тогда идите сами, — уныло проговорила хозяйка и отвернулась. — Вход с кухни. Лампу возьмите, там темно.

Яничек взял на кухне коптилку, открыл тяжелую дверь, обитую оцинкованной жестью. Пахнуло прохладой. Осторожно ступая по ступенькам деревянной лестницы, Зденек спустился на земляной пол, липкий от сырости и грязи. Кругом громоздились кадки и бочки, груды ящиков.

— Эсфирь! — громко позвал он.

Послышался стон, и тут же в дальнем темном углу зашевелилась куча гнилой соломы, из-под которой выползло человеческое существо, облепленное грязью и мусором. Значит, это и была Эсфирь. Очевидно, она не могла подняться на ноги и встала на колени. Подойдя поближе и осветив ее прыгающим пламенем коптилки, Яничек увидел, что девушка в одном легком платьице, ноги и руки ее связаны вместе веревкой. Но мучителям и это показалось недостаточным: на шею они надели собачий ошейник и, подобно собаке, посадили ее на цепь.

Такая жестокость, не только причиняющая физическую боль, но унижающая человеческое достоинство, возмутила Зденека до глубины души. Он сжал кулаки, поднял их над головой и погрозил кому-то.

— Звери, подлецы! — прошептал он сквозь зубы. — Вы за это еще ответите!

Затем, поставив коптилку на кадку, бросился к девушке. Он хотел освободить ей руки и ноги, но пеньковая веревка отсырела и так впилась в тело, что развязать ее было невозможно. Тогда Яничек достал из кармана нож и осторожно разрезал сначала кожаный ошейник, а потом веревку.

— Эсфирь, вставайте! Вы на свободе... Скорее идемте отсюда...

— Кто вы? — пугливо озираясь по сторонам, спросила девушка.

— Партизаны — защитники всех угнетенных. Еще нас называют народными мстителями. Ваши мучители обезврежены. Не бойтесь, пойдемте с нами!

Она попыталась встать, но тут же зашаталась и упала бы, если бы ее не подхватили сильные руки партизана.

— Простите, — виновато улыбнулась девушка. — Помогите мне встать. А идти я попробую сама...

— Не беспокойтесь. Сейчас я вас доставлю наверх. Держитесь крепче.

Но Эсфирь уже не слышала его. Глаза у нее закрылись, она тяжело задышала и потеряла сознание. Пришлось ее нести на руках.

— Это вы посадили ее на цепь? — спросил Яничек у хозяйки.

— Нет, не я, — отрицательно покачала головой жена бандита. — В подвале распоряжались те три потаскухи, — добавила она, показав в сторону зала.

— Ладно, выясним. А пока приведите ее в чувство, помогите помыться, причесаться и переодеться.

С этими словами он положил девушку на диванчик и вместе с часовым покинул детскую...

Колокольный звон разбудил жителей села, когда заря еще только занималась. Били в набат. Встревоженные люди выбегали на улицу, на ходу хватая кто топор, кто вилы, а кто палку поувесистей. Толпа собралась возле костела. Тут уже знали, в чем дело.

— Пан Карпинский убит, остальные разбойники лежат связанные. Партизаны передают их нам на расправу! Пойдемте, люди добрые! — кричала тетка Халина.

— На хутор!

— На хутор! — закричали десятки голосов. Крестьяне двинулись в путь. Грозен был их вид. В селе не было ни одного человека, который не пострадал бы от разбойников. Теперь они требовали отмщения.

...Гул толпы докатился до хутора. Первая услышала его пани Карпинская. Она выглянула в окно — и задрожала. «Пришел нам конец, — прошептала она. — Пощады не жди. Никто не пожалеет, никто не простит... Хоть бы детей не тронули...»

К тому времени она уже привела. Эсфирь в порядок: надела белое платье, причесала, умыла. Сама натянула на себя скромное ситцевое платьице.

— Эсфирь, милая, пожалей моих деток... Уговори партизан не трогать их. Они тебя послушаются... — жалобно запричитала пани, обнимая девушку.

— Не бойся. Партизаны — не бандиты, они и сами не тронут детей. Уговаривать их не надо... Мужики тоже не звери, детей не обидят.

— А меня? — со страхом спросила хозяйка.

— Тебя тоже. Ведь ты мать, а мать нужна детям. Эти слова подействовали на перепуганную женщину как целительный бальзам. Она успокоилась и позвала Яничека. Тот вошел и от изумления чуть не ахнул: Эсфирь из жалкой замарашки превратилась в сказочную принцессу! Черные густые волосы зачесаны назад, красивый овал лица, большие бархатные глаза, излучающие свет, радость... Зденек готов был биться об заклад, что в жизни не видел такой милой девушки...

— Товарищ командир, — начала было Эсфирь, но Яничек перебил ее:

— Зовите меня просто Зденеком.

— Хорошо. Посмотрите в окно, Зденек.

Яничек подошел к окну. Толпа крестьян приближалась.

— Знаете, кто эти люди? — спросила девушка.

— Крестьяне, за которых мы воюем с фашистами. Они идут, чтобы судить бандитов, предателей, идут мстить за поруганную честь своих жен и дочерей, за слезы матерей и невест... Но это только начало...

Толпа подошла к дому. Партизаны остановили ее у ворот.

— Где наши мучители?

— Где эти мерзавцы?

— Давайте их сюда! — послышались разъяренные голоса.

Яничек приказал вывести бандитов на улицу. Те упирались, а когда увидели Зденека, повалились к его ногам и начали слезно просить о спасении. Однако это не помогло. Прибежали мужики и всех выволокли из дома.

— А-а, попались, голубчики! Думали, на вас не найдется управы? На колени, сволочь! — закричал пожилой мужчина, размахивая дубиной.

Бандиты опустились на колени, покорно склонили головы.

— Товарищи! — вышел вперед Яничек. — Разрешите приветствовать вас с победой. Вы обратились к партизанам с просьбой избавить вас от этих негодяев. Мы арестовали их и теперь передаем в ваши руки. Судите судом народным и воздайте каждому по заслугам. По вашей же просьбе мы освободили дочку аптекаря. Конечно, партизаны всегда придут к вам на помощь. Но посмотрите и на себя, посмотрите, какая у вас у самих огромная сила! Только выступайте всегда дружно, и никакие враги не устоят перед вами. Не склоняйте головы — и вы победите!

— А где жена

— Главаря ихнего? — выкрикнула молодая женщина.

— Она сдалась нам без сопротивления. Кроме того, мы пожалели ее маленьких детей. Поэтому решили ее пока не трогать. Думаем, вы согласитесь с нами, — ответил Зденек.

— Пускай живет!

— Пощадим ее ради детей! — поддержали люди партизан.

-Скажите, пане начальник, — обратился к Яничеку пожилой человек, — что нам делать с добром, которое они у нас награбили?

— Верните владельцам. Часть оставьте пани Карпинской, а весь излишек поделите между собой по справедливости.

С этим тоже согласились. Затем крестьяне раскрыли ворота. Народ вошел во двор. Отперли амбары и кладовые, конюшни и хлева.

-Моя Пеструшка! — опознала свою корову одна из женщин.

— Наша лошадка! — схватил уздечку паренек.

— Наш бугай! — узнал старик своего бычка. — Увели на прошлой неделе, когда пришлось платить выкуп за племянницу...

Все опознанное собрали на середине огромного двора. Но имущества осталось еще много. Только лошадей было около двадцати, примерно столько же коров, а амбары буквально ломились от зерна и муки. Часть хлеба погрузили на повозки.

— Половину берите себе, — предложили крестьяне партизанам.

— А самим хватит? — спросил Яничек.

— Мы пока не голодаем, а вам в лесной жизни пригодится. Берите, не отказывайтесь. Пусть это будет нашим вам подарком.

Партизаны тепло попрощались с крестьянами и на пяти пароконных повозках выехали со двора. В это время к передней повозке, на которой сидел Яничек с одним из партизан, подбежали запыхавшиеся Халина и Эсфирь.

— Пане начальник, — закричала Халина, — возьмите к себе в отряд Эсфирь! А то трудно будет уберечь ее... У вас ей будет лучше.

— В отряд мы принимаем только желающих. А хочет ли она? — вопросительно посмотрел Зденек на девушку.

— Конечно, хочу! — ответила Эсфирь.

Яничек задумался. От Турханова он не получил полномочий принимать в отряд новых людей, тем более женщин. Но тут случай особенный: любую девушку другой национальности можно было бы устроить у местных жителей, но она же еврейка... И сама в любое время может стать жертвой предательства, и могут жестоко пострадать люди, укрывавшие ее...

— Ну как, пане начальник? — беспокоилась тетка Халина.

— Зденек, возьмите, пожалуйста, меня. Я буду стирать белье, ухаживать за больными и ранеными, готовить обед, а если научите стрелять, вместе с вами пойду в бой. Возьмите, не пожалеете, — просила Эсфирь.

— А лекарства изготовлять умеешь?

— Умею. Отец научил.

— Тогда садись! — разрешил Яничек.

Девушка просияла, на прощанье обняла, поцеловала тетку Халину, даже всплакнула. Зденек протянул руку, и она взобралась на мешки с мукой.

— Поехали! — махнул рукой Яничек.

Глава восемнадцатая

Отряд Турханова переживал организационный период — один из наиболее важных и в то же время сложных периодов в жизни любой воинской части. Трудности встречаются почти на каждом шагу, иногда они даже кажутся непреодолимыми: приходится ведь начинать буквально на пустом месте. И все же Турханову сопутствовала удача. С помощью отряда Соколова он спас экипаж подбитого самолета, освободил, военнопленных. Не было оружия и боеприпасов, но выручили летчики. Прибывший за ними небольшой самолет доставил из Штаба партизанского движения более мощную радиостанцию и необходимые коды и шифры для установления непосредственной связи с Большой землей. На следующий день-связь уже действовала. Правда, Еве пока приходилось работать лежа на животе, и все же она принимала и передавала радиограммы. В первой шифровке генерал Барсуков сообщил, что на конференцию руководителей антифашистской организации Люблинщины вместо Турханова послан другой человек. Решение Турханова остаться в Яновских лесах одобрено Штабом партизанского движения, и в ближайшее время транспортные самолеты сбросят для нового отряда все необходимое: оружие, боеприпасы, снаряжение и продовольствие. Во второй шифровке сообщалось о судьбе инженер-полковника Грюгера. Сведения, полученные от него, командованием расценены как весьма важные, имеющие большое значение для планирования будущих наступательных операций. Всем партизанам, принимавшим участие в захвате этого инженера, генерал Барсуков объявлял благодарность, а организаторов и наиболее отличившихся бойцов предложил представить к правительственным наградам.

Скоро, как и было обещано, авиация доставила оружие и боеприпасы, снаряжение и наиболее ценные виды продовольствия, медикаменты, перевязочные материалы. За неделю партизан одели, обули, досыта накормили, вооружили, обеспечили боеприпасами и даже шанцевым инструментом.

Но трудности на этом не закончились. Появились новые затруднения, так сказать, психологического порядка. Турханов их предвидел. Будучи реалистом, он не идеализировал на первый взгляд романтическую партизанскую войну. Он знал, что партизаны — далеко не однородная масса. Хотя, как правило, в партизаны идут добровольно, к этому людей побуждают разные причины. Одни делают это, чтобы отомстить врагу за горе и страдания, которые он причинил народу. Таких большинство, и эти люди всегда рвутся в бой. Другие ушли в партизаны потому, что иного выхода не было (бежали из плена, линию фронта не смогли перейти, а скрываться длительное время среди местного населения опасно, почти невозможно). Таких меньшинство. Они — сторонники обороны, стараются избежать наступления и принимают бой только тогда, когда другого ничего не остается. Но есть и такие, кто оказался в партизанах чисто случайно, иногда даже по трусости. Их единицы, но, несмотря на свою малочисленность, они представляют большую опасность для отряда, ибо никогда на них нельзя положиться. Они в любое время могут покинуть отряд, оставить поле боя без приказа и даже перейти на сторону врага. Для вражеской разведки такие шкурники являются настоящей находкой. Надо уметь отличить их от честных бойцов и своевременно избавиться от них...

Чтобы выиграть сражение, одной ненависти к врагу недостаточно. Надо еще уметь воевать. Бить врага не числом, а умением, говорил Суворов. Умение приходит не сразу. Надо учить бойца боевому мастерству. Надо добиться в отряде такой же железной дисциплины, какая отличает регулярные войска.

Турханов приказал ввести уставной распорядок дня, ежедневно проводить занятия по изучению оружия, своего и трофейного, по тактике, строевой подготовке, изучению уставов советской и германской армий.

Как известно, строгая дисциплина нравится не всем, даже тем, кто признает ее необходимость. Регулярно посещая занятия с целью своевременного контроля и помощи, Турханов столкнулся с явным нарушением установленного распорядка дня. Прибыв однажды в расположение третьей роты, когда по расписанию были предусмотрены занятия по строевой подготовке, он увидел такую картину: многие бойцы лежали на травке, загорали, будто на пляже, или спали беспробудным сном, другие ушли неизвестно куда. Командиров на месте не оказалось. Охрана отсутствовала. Появись тут небольшая группа карателей — и от роты осталось бы одно воспоминание. С большим трудом Турханов разыскал дневального. Увидев полковника, тот растерялся. Лишь через несколько минут подал команду «Смирно!». Однако, кроме двух-трех бойцов, случайно оказавшихся рядом, никто даже не пошевельнулся. Тогда командир отряда приказал объявить тревогу. Но, оказывается, сигналы тревоги не были разработаны. Турханов приказал сделать три выстрела в воздух. Однако на людей и это не подействовало. Многие продолжали лежать, некоторые приподняли головы, с недоумением посмотрели на дневального, стреляющего вверх, и снова улеглись. Лишь один из младших командиров крикнул из кустов:

— Чего палишь? Чего патроны зря тратишь? Вот сменишься с наряда, я тебе покажу!

Это был настоящий скандал. Полковник приказал дневальному построить роту.

— Приготовиться к построению! — крикнул дневальный. — Выходи строиться!

Только тогда люди начали подниматься. Построение продолжалось десять минут, и все равно в строю оказалось только две трети личного состава.

— Командиры, разберите свои подразделения и занимайтесь по расписанию! — распорядился полковник. — А вы, товарищ дневальный, передайте командиру роты и его заместителю по политчасти, чтобы они немедленно явились в штаб отряда!

О положении в третьей роте командир отряда тут же проинформировал своих заместителей и начальника штаба.

— Да, это — ЧП, — задумчиво проговорил Комиссаров. — Неужели мы ошиблись в Айгашеве? Ведь за что-то дали же ему звание майора?

— Может быть, тогда тоже ошиблись, как и мы, — вы сказал предположение Савандеев.

— По-моему, нужно немедленно снять этого разгильдяя с должности и выгнать из отряда, — решительно заявил Соколов.

— Горячиться не надо, — не согласился с ним замполит. — Давайте сначала послушаем его объяснение.

— Хорошо, — поддержал его Турханов. — Посмотрим, что он скажет в свое оправдание.

Айгашев явился в штаб только после обеда, то есть через три часа после посещения его роты командиром отряда. Вид у него был хмурый, недовольный. Бросив всем присутствующим неопределенное «Здрасте!», он сел, не дожидаясь разрешения.

— Почему без заместителя? — спросил Турханов.

— Чувствую, вы собираетесь устроить мне разнос. В таком случае присутствие подчиненных считаю неуместным, ибо это может подорвать мой авторитет, — ответил Айгашев.

— Во-первых, заместитель по политчасти не ваш подчиненный, а представитель партии во вверенной вам роте. Во-вторых, командир прежде всего должен заботиться об укреплении боеспособности своего подразделения, а не о своей славе. От этого зависит и его авторитет, — заметил Комиссаров. — Вы же, видимо, стремитесь утвердить не свой авторитет, а величие.

— К величию я не стремлюсь, товарищ старший полит рук. Я хочу только справедливости. Да, справедливости, — проговорил Айгашев.

— Допустим, — вмешался в их спор Турханов. — Тогда скажите, считаете ли вы справедливым, что бойцы во время занятий спят, а командиры уходят из подразделения неизвестно куда?

— Не всегда спят и не всегда уходят, товарищ полковник!

— Всегда спят только мертвые, — иронически уточнил Соколов.

— Мои люди спят только на строевой подготовке. Скажите откровенно, кому она нужна? Ведь мы готовимся не к параду, а к предстоящим жестоким боям. А вы заставляете измученных людей маршировать, до отупения повторять ружейные приемы, строиться и расходиться, ложиться и вставать. Разве мы стали партизанами ради этой дурацкой муштры? Да, дурацкой муштры?

Руководители отряда переглянулись. Никто не ожидал услышать от советского офицера подобной демагогии.

— Вы это серьезно? — спросил Турханов.

— Конечно, — пожал плечами командир роты.

— Теперь мне понятно, почему для построения вашей роте требуется не меньше десяти минут, то есть столько же, сколько первой и второй ротам потребовалось бы, чтобы покинуть этот лес, захватив с собой все имущество, — сказал полковник.

Далее он объяснил, что строевая подготовка приучает людей к самодисциплине, к беспрекословному исполнению приказа, к организованности, что и обеспечивает победу над противником...

— Можно одеть людей в военную форму, но если не приучить их ходить в строю, то вместо армии получится обыкновенная толпа, которая может разбежаться при одном только виде вражеских солдат.

В душе Айгашев не согласился с Турхановым, но сделал вид, что понял свою ошибку, а когда его осудили за бездеятельность, даже «раскаялся». Его строго предупредили и пока отпустили с миром.

Но Айгашев не был бы Айгашевым, если бы не попытался отыграться за свое поражение. Он знал, что по уставу при исполнении служебных обязанностей не может возразить старшему по чину, но на партийном собрании ему никто не запретит высказать свое мнение, даже если оно не вполне совпадает с мнением старших. И он решил при первом же случае воспользоваться этим правом.

— Хочу обратить ваше внимание, дорогие товарищи, — сказал он на собрании, — на одно странное и непонятное явление, которое происходит на наших глазах вот уже целую неделю. Я думаю, вам нечего напоминать о том, что страна наша вот уже три года обливается кровью в великой битве с фашистским зверем. Родина призывает своих сыновей и дочерей бить этого зверя не жалея сил, не жалея жизни. А чем занимаемся мы? Я спрашиваю вас, дорогие мои, чем мы занимаемся в это грозное время? Мы занимаемся игрой в солдатики: маршируем, ковыряемся в уставе немецкой армии, колем штыками соломенные чучела, бросаем деревянные гранаты и так далее и тому подобное. И сегодня я хочу задать несколько вопросов коммунистам, на которых Родина возложила обязанность руководить боевыми действиями нашего отряда. Вопрос пер вый: долго ли вы намерены прятать нас от немцев в этом глухом лесу? Вопрос второй: когда вы поведете нас биться с живыми гитлеровцами, а не с соломенными чучелами?

Айгашев надеялся на поддержку, так как знал боевое настроение партизан. Но расчет его не оправдался. Бурных аплодисментов не последовало. Коммунисты сразу поняли, в чем дело. Ответил ему Комиссаров.

— Константин Сергеевич, вы же человек не глупый и не слепой, — спокойно начал он. — Посмотрите на своих бойцов, в каком они состоянии? Если сами не видите, поговорите хоть с врачом. Половина из них — дистрофики, каждый третий страдает желудочными заболеваниями, у каждого пятого распухли ноги, у каждого десятого фурункулез, а сколько среди них сердечников и туберкулезников, надо еще установить. Дорого им обошлось пребывание в фашистском плену. Конечно, можно было бы их сразу бросить в бой. Но кому от этого польза? Вот командование и решило сначала дать им минимальный отдых, хоть немножко откормить, залечить болезни, используя это время для боевой и политической подготовки, а затем, когда они встанут на ноги, повести на врага. Воевать — это, говоря вашими же словами, не в солдатики играть. Одним криком «Ура!» тут не возьмешь. Надо учесть свои возможности, силы, средства и трезво оценивать силы противника. Словом, к предстоящим боям надо готовиться как следует. Иначе мы победы не добьемся, а только загубим дело. От этого выиграет враг, а не мы...

На сей раз действительно грянули аплодисменты...

Знал, чувствовал Турханов и другое: многие партизаны плохо представляли себе реальную обстановку, врага, с которым им предстоит воевать. Они думали, что немецкий солдат тот же, каким был в начале войны. Но ведь это не так. Теперь он, попав в плен, не кричит: «Хайль Гитлер!», а, пугливо озираясь, без конца повторяет: «Гитлер капут!» В бою тоже ведет себя соответственно, не прет на наши окопы, беспрерывно строча из автомата, а сам зарывается в землю и, дрожа от страха, палит в небо. Партизаны же представляли себе гитлеровца по-прежнему эдаким бесстрашным, не знающим пощады зверем. Надо было развенчать мифический образ, излечить вчерашнего военнопленного от болезни, которую Соколов называл «фрицебоязнью».

Глава девятнадцатая

Утром в штабную землянку зашел майор Громов. Вид у него был усталый, глаза красные. Поздоровавшись со всеми, он подошел к Турханову.

— Садитесь, Трофим Кузьмич, — предложил полков ник. — Вижу, вы опять провели ночь без сна. Ну, рассказывайте!

— Только что возвратился из дальней разведки. Хочу с вами договориться об одном деле. Вернее, получить ваше благословение.

— Уж не вздумали ли жениться? — пошутил Турханов.

— Пока нет. Дело совсем другое. Знаете, что завтра у фашистов великий праздник?

— Какой? — удивился полковник.

— День рождения фюрера.

Подумав, Турханов вспомнил, что 20 апреля 1944 года Гитлеру действительно исполняется пятьдесят пять лет.

— Ну и что же?

— Говорят, в этот день он получает множество поздравлений и подарков. Вот и мы тоже хотим преподнести ему небольшой «подарок».

Турханов оживился, в глазах загорелся лукавый огонек.

— Это интересно! — воскликнул он. — Ну-ка, выкладывайте, что вы задумали?

— Облюбовали мы тут мост на автомагистрали. Хотим его взорвать сегодня ночью.

— Что же, мысль неплохая. Только хорошо ли подготовились?

Громов достал из полевой сумки топографическую карту.

— Три ночи провел я в этих кустах, — показал он на точку на карте, — лично наблюдал, когда и как производится смена часовых, прикинул в уме, сколько человек нам понадобится для ликвидации охраны, сколько на минирование моста, изучил пути подхода и отхода. Уверен, что операция удастся...

Турханов задал несколько вопросов для уточнения отдельных деталей. Ответы Громова его удовлетворили, и он от имени командования отряда одобрил весь план в целом...

Через час после наступления полной темноты партизаны залегли в заранее намеченном месте. В полночь должны были смениться часовые. Их двое. Один охраняет мост с правого берега, другой — с левого. Обычно они стоят спиной друг к другу, но время от времени, прохаживаясь взад и вперед, встречаются на середине моста. Это самый удобный момент для нападения. На посту они стоят по два часа и к исходу второго часа, очевидно, сильно устают, ибо, как показало наблюдение, явно теряют бдительность.

Громов посмотрел, на часы. До очередной смены оставалось тридцать минут. Часовые уже больше пяти минут стояли вместе, облокотившись на перила, смотрели вниз и довольно громко переговаривались.

— Пошли! — тихо скомандовал Громов.

Одна группа партизан бесшумно двинулась к караульному помещению — небольшой землянке, вырытой на бугорке в тридцати шагах от полотна дороги, другая группа подкралась почти к самому мосту и залегла там.

Первая группа благополучно добралась до землянки. Двое подошли к двери. Один растянул плащ-палатку, другой приготовился стрелять из автомата. Третий взобрался на крышу и по сигналу старшего бросил в трубу ручную гранату. Тут же внутри землянки грохнул взрыв. Для тех, кто должен был снять часовых, это прозвучало как сигнал для нападения. Они точно выполнили предусмотренный планом маневр: вскочили на ноги и несколькими короткими очередями из автоматов сняли обоих часовых.

Сразу после взрыва из землянки выскочил немецкий офицер. Его тут же обмотали плащ-палаткой и, как запеленатого ребенка, понесли к основной группе партизан на исходный» рубеж. В это время другой партизан дал в открытую дверь несколько очередей из автомата, а потом метнул ручную гранату, после чего там все стихло.

Теперь можно было подумать о трофеях. Двое вошли в землянку, чиркнули спичкой. На полу валялись изуродованные трупы, еще несколько лежали на нарах. Горящие угли взорванной печки попали на суконные шинели солдат, на шерстяное одеяло и на подушки. Все это тлело. Пахло гарью. Дышать было трудно, поэтому дальнейший осмотр землянки пришлось прекратить. Захватив оружие и боеприпасы убитых, партизаны поспешили к своим товарищам.

Бойцы, принимавшие участие в ликвидации охраны, заняли оборону, а основную группу подрывников Громов повел на мост. Туда доставили два ящика взрывчатки. Прикрепили их к центральной опоре моста. К взрывателям подвели сдвоенный конец телефонного кабеля. Другой конец кабеля остался на исходном рубеже, в руках специально назначенного человека. Громов еще раз тщательно проверил всю систему взрывного устройства, после чего отвел своих товарищей на исходный рубеж. Можно было уже потянуть за конец кабеля, и мост моментально взлетел бы в воздух. Но в это время вдали показалось множество ярких огней.

— Приближается колонна машин. Вижу двадцать пар светящихся фар, — доложил наблюдатель.

— Пуганем фрица? — спросил партизан, державший конец кабеля.

— Подожди, — остановил его командир. — Слышишь, как ревут моторы? Это не автоколонна, это танки. Мост взорвем, когда передний танк дойдет до заминированного места.

Вот танки подошли вплотную к мосту. Очевидно, отсутствие часового на обычном месте смутило водителя переднего танка. Он остановил машину и включил прожектор. Яркие лучи тщательно ощупали весь мост с одного конца до другого, потом обшарили окружающую местность. Должно быть, немцы ничего подозрительного не обнаружили — моторы снова взревели, и танки двинулись вперед. Наступил решающий момент. Все затаили дыхание, а один из молодых партизан даже заткнул уши. Громов дернул конец кабеля, и тут же воздух сотрясся от мощного взрыва. Две фермы моста рухнули в воду, увлекая за собой несколько танков.

— Бесноватый фюрер! В честь именин прими от советских партизан этот подарок! — крикнул командир группы. — Теперь быстро отходить! Пока фрицы не очухались...

— Товарищ майор, как быть с пленным? — напомнил боец, охранявший завернутого в плащ-палатку офицера.

— Распеленайте его, свяжите руки, а рот заткните кляпом и гоните впереди себя...

На базу подрывники возвратились утром. Партизаны завтракали. Увидев немецкого лейтенанта, которого вели на веревке, все оставили свои котелки и окружили подрывников. Майор вытащил изо рта пленного мокрую тряпку. Тот сплюнул, со страхом посмотрел на смеющихся партизан и без всякого принуждения выпалил: «Гитлер капут!»

Раздался такой хохот, что вороны, ожидавшие, когда повара выбросят остатки пищи в овраг, панически разлетелись, словно после выстрела. А немец все продолжал гнусавить свое «Гитлер капут!», хотя никто его об этом и не просил.

— Вот полюбуйтесь! — воскликнул Турханов. — Перед вами сегодняшний немецкий воин, так сказать, фриц образца тысяча девятьсот сорок четвертого года. Посмотрите, во что превратились после Сталинграда и Курской дуги гитлеровцы, которые когда-то считали себя непобедимыми. Нам ли бояться этих презренных трусов!

Глава двадцатая

После подрывников постепенно стали втягиваться в дела бойцы и командиры других подразделений. Один из взводов второй роты, посланный Байдирековым в разведку, напал из засады на колонну грузовиков, забросал ее ручными гранатами, перебил охрану, состоявшую из десяти человек, захватил большие трофеи и, предав огню все, что нельзя было взять с собой, возвратился на базу без потерь. Через день взвод старшины Колпакова из третьей роты отбил у полицаев стадо крупного рогатого скота, угоняемого в Германию с территории Советской Украины. Причем из пятнадцати полицаев семеро были убиты в бою, остальные сдались в плен. После допроса Турханов передал их в руки партизан, те присудили изменников и предателей к смертной казни и сами же привели этот приговор в исполнение.

Наступила страдная пора и для первой роты. В очередной шифровке генерал Барсуков окончательно уточнил разведывательные задачи отряда. Партизаны должны были установить непрерывное наблюдение над всеми перевозками по железным дорогам, идущим из Сталевой-Воли на Люблин, Перемышль, Тарнобжег и Сандомир. Разведчики лейтенанта Волжанина побывали на всех этих железных дорогах, установили несколько наблюдательных постов, откуда уже начали поступать донесения о движении немецких воинских эшелонов. Но считать эти сведения полными пока нельзя было. Да и сами наблюдатели жаловались, что частенько им мешают воинские патрули или ремонтные бригады железнодорожников, при появлении которых приходится оставлять посты иногда на несколько часов.

Турханов долго ломал голову, как лучше организовать выполнение задания Штаба партизанского движения, но ничего не мог придумать. Тогда он созвал своих ближайших помощников и рассказал о всех затруднениях.

— Прошу подумать и внести предложения, — закончил он свою информацию.

Командиры задумались. В руках они держали карту района Сталевой-Воли. Каждый искал выход из создавшегося положения, но, кроме некоторых изменений в системе постов наблюдения, никто ничего не предложил.

— Это не решение вопроса, — сказал полковник. — Такие изменения могут внести сами наблюдатели, им на месте виднее. Мне хотелось бы услышать от вас что-нибудь новое.

— Хорошо бы иметь своего человека при начальнике станции Розвадув. Но как туда проникнуть? — высказал свое пожелание лейтенант Волжанин.

— А вы пробовали? — спросил Турханов, внимательно посмотрев на карту.

— Пробовал, да неудачно. Мои люди побывали там, даже успели набросать план станционного поселка, но пришлось поспешно уйти. Причем при перестрелке с немецким патрулем убит один из участников операции, — сообщил командир роты.

— И вы отказались от этой идеи?

— Пришлось отказаться. Нельзя же лезть на рожон.

— Скажите, что вам больше всего мешает? Какой не преодолимый барьер вы встретили на своем пути?

— Языковой барьер. Многие белорусы и украинцы из моей роты прекрасно понимают по-польски, но стоит им заговорить, сразу видно, что они не поляки.

— Да, препятствие серьезное, — согласился командир отряда. — Пока оставим вопрос открытым. Подумайте на досуге, — может быть, кого-нибудь осенит блестящая идея.

Прошел день, а блестящая идея никому не пришла в голову. Ждать больше нельзя было, и Турханов решил поговорить с Яничеком. Чтобы придать разговору неофициальный характер, полковник не вызвал Зденека в штаб, а решил сам зайти к нему. Яничек сидел перед входом в землянку, где жил с Кальтенбергом и Соколовым. Сидел один и с тоской смотрел куда-то вдаль.

— О чем задумался? — спросил полковник, подсаживаясь рядом.

— Да так... Просто взгрустнулось немного. Сижу вот я здесь на чужбине, а там, где я родился, тоже свирепствуют фашисты.

— Ничего, Зденек, наступит время, и фашистов погонят из Чехословакии.

— Как по-вашему, долго нам еще ждать? — оживился Яничек.

— Точно сказать не могу, но думаю, что в следующем году твой народ тоже обретет свободу. И мы, партизаны, должны сделать все для этого... А того, что мы делаем, пока еще недостаточно.

Турханов рассказал о выступлении лейтенанта Волжанина на совещании руководителей отряда.

Зденек некоторое время молчал, потом вздохнул:

— Пожалуй, я нашел бы выход... — Что для этого нужно?

— Вы знаете, мой отец был ювелиром. От него я тоже научился кое-чему... Если бы нам удалось найти хоть не много золота, я бы смог устроить у диспетчера своих людей.

— Могу предложить золотые монеты царской чеканки. Правда, не так много.

— Рублей на сто наберется?

— Найдем. Есть еще фунты стерлингов и доллары. Они, правда, не золотые, но и не фальшивые.

— Этого достаточно. Лев Давыдович как-то рассказы вал мне о знакомом часовом мастере из Сталевой-Воли, который между делом занимается скупкой и перепродажей золота и других драгоценных металлов. Я попрошу у него рекомендательное письмо. Деловые люди быстро находят общий язык...

Турханов ухватился за эту идею. Потом они пригласили Соколова и втроем разработали детали нового плана. В разведотделе штаба к тому времени уже был набор документов, куда оставалось вписывать только имена людей, Барсуков обеспечил отряд также необходимым комплектом одежды, как форменной, так и штатской. По совету Зильбермана Зденека одели в полувоенную форму. Во время войны городские щеголи любили вносить в туалет элементы военной формы, а Яничек намеревался выдать себя за валютчика, прибывшего сюда из Кракова. Документы, заготовленные для него, подтверждали, что он служит в аппарате генерал-губернатора Ганса Франка и отправляется в краткосрочный отпуск в город Сталева-Воля. Закончив подготовку, Зденек зашел в землянку, где находилась санитарная часть с лазаретом и аптекой. С некоторых пор, а точнее, с того дня, когда Эсфирь приняла аптеку, его нередко можно было здесь видеть. Он заходил в землянку, здоровался с пани Алиной, как звали в отряде Врача Вольскую, обменивался с ней новостями или рассказывал какую-нибудь смешную историю. Увидев же Эсфирь терялся, отводил глаза и спешил удалиться, словно кто-нибудь мог его заподозрить в чем-то нехорошем.

Эсфирь тоже часто думала о нем. С минуты, когда она впервые увидела его в романтическом ореоле героя-освободителя, в ней вспыхнуло горячее чувство благодарности. С тех пор оно нисколько не остыло. Наоборот, когда Эсфирь узнала подробности операции против банды и полнее оценила масштабы подвига, который совершил Яничек она начала испытывать к нему нечто большее, чем просто благодарность...

На сей раз им повезло. В землянке, кроме Эсфири, никого не было. Они поздоровались. Девушка сразу почувствовала, что свидание это необычное. Уж не случилось ли что-нибудь серьезное?

— Зашел проститься с вами... с тобой, — поправился он. — Еду на задание.

— Надолго?

— Это зависит не от меня. Если все сложится благополучно, вернусь через несколько дней.

— А если...

Девушка не договорила. Лицо ее побледнело.

— Тогда увидимся не скоро, — печально улыбнулся он. — Когда уходите?

— Сейчас. С наступлением темноты товарищи должны переправить меня через реку Сан. Надо спешить.

— Я провожу вас немного. Подождите минуточку, переоденусь.

Она скрылась за перегородкой, скинула белый халат, надела гимнастерку и юбку защитного цвета, а вместо косынки с красным крестом — пилотку. Правда, на плечах у нее не было погон, а на пилотке — пятиконечной звезды, но отличительный знак партизана — красная лента, прикрепленная к пилотке наискосок, — сразу бросился в глаза.

Военная форма обычно придает человеку мужественный вид, но изящная фигура Эсфири, стянутая в талии солдатским ремнем, Зденеку показалась совсем хрупкой и нежной...

Предупредив дежурного санитара, чтобы он не впускал чужих, Эсфирь вышла с Яничеком, Некоторое время они шли рядом, не касаясь друг друга, словно чего-то боялись. Яничек видел, что молодые партизаны смотрели на них с улыбкой, а некоторые незаметно перемигивались или даже отпускали двусмысленные шутки. Хотя он знал, что никто из партизан никогда не обидит Эсфирь, все-таки ему стало не по себе.

«В жизни чего только не бывает, — размышлял Яничек, стараясь не замечать, не слушать шуток товарищей. — Ведь не исключено, что среди трехсот мужчин, относящихся к ней по-товарищески, вдруг найдется один такой, который не сумеет сдержаться, несмотря на строгое предупреждение Турханова, набросится на нее... Что тогда будет? У нее хватило мужества переносить пытки и издевательства бандитов, но не убьет ли ее обида, нанесенная своими товарищами? А ведь эта опасность вовсе не единственная... Что будет с ней, если она лицом к лицу столкнется с врагом, а поблизости не окажется ни одного партизана? Кто ее защитит тогда? Кто спасет от фашистского плена? Кто избавит от пыток и издевательств?»

Землянки остались позади, тропинка уходила все дальше в глубь леса. Яничек взял Эсфирь за руки и посмотрел в глаза.

— Дальше я пойду один. Ну, что ты мне скажешь на прощанье?

— Подожди еще немного, — она вдруг тоже перешла на «ты». — Хочешь, посидим...

Чуть в стороне от тропинки лежала поваленная засохшая береза. Они сели на замшелый ствол.

— Расскажи, Эсфирь, как прошла первая неделя новой жизни? Как ты чувствуешь себя среди незнакомых людей?

— Здесь хорошо, не то что в деревне. Там я жила в постоянном страхе. Ведь любой подлец мог меня выдать немцам. А тут я спокойна: партизаны меня никогда не вы дадут, а если и придется пострадать, то вместе со всеми. Как говорится, на миру и смерть красна.

— Значит, ты довольна судьбой?

— Как же мне не быть довольной? Все ко мне добры, предупредительны. Командиры относятся как к родной, а Лев Давыдович даже предлагал удочерить.

Яничек засмеялся:

— Не слишком ли молод папаша?

— Я не согласилась.

— Правильно! Да-а, жизнь сложная штука. Вот мы сейчас живем, трудностей особых не замечаем. А начнутся бои, каратели вынудят нас уйти в другой лес или выгонят в поле. Что ты будешь делать, если где-нибудь в незнакомом лесу очутишься лицом к лицу с врагом?

— Буду биться до последнего патрона, а последним застрелюсь сама. Алина научила меня пользоваться пистолетом. У нее есть «Вальтер-2». Волжанин подарил. Говорят, разведчики отобрали у немецкого офицера.

— Вот такой? — вытащив из кармана, показал Зденек свой пистолет.

— Точь-в-точь.

— Тогда покажи, чему тебя научила твоя Алина.

Эсфирь показала, как заряжается и разряжается пистолет, как ставится на предохранитель, как снимается с предохранителя, как надо целиться и стрелять.

— На двадцать пять метров бьет без промаха!

— А ты стреляла?

— Пока нет. Собирались завтра отойти подальше от землянок и попробовать.

— То, что можно сделать сегодня, никогда не оставляй на завтра! Вот тебе мишень. Вообрази, что там стоит фашист, и стрельни в него раза два, — показал он на дерево невдалеке.

Эсфирь долго целилась, потом выстрелила три раза подряд. Хотя дерево было толстое, ни одна пуля не задела его. Девушка удивилась:

— Неужели промазала? А если бы там стоял каратель?

— Он остался бы невредимым. Стрельба из пистолета — тоже искусство. Чтобы добиться успеха, надо учиться, надо тренироваться. Возьми этот пистолет. Я дарю его тебе. Пусть он станет твоим надежным другом, помощником и верным защитником... А теперь мне пора, — сказал Яничек, поднимаясь.

— Боже мой! Я и не заметила, как пролетело время… Спасибо тебе за пистолет, за дружбу и...

Эсфирь покраснела, опустила голову.

— За урок стрельбы, — хотела ты сказать? — улыбнулся Зденек. — Пока он был неудачным, но я обещаю сделать из тебя прекрасного стрелка. До свидания!

— Возвращайся скорее! Я буду ждать...

Глава двадцать первая

Казалось, время движется черепашьими шагами. Один за другим прошли три дня, а от Зденека не было никаких вестей. Правда, первые два дня Эсфирь особенно не волновалась. Ведь не на прогулку пошел, а на задание. Когда же Яничек не появился и на третий день, она перепугалась не на шутку. Тут она вспомнила о пистолете, который он подарил на прощание. «А вдруг у него не осталось никакого оружия? — защемило у нее сердце. — Пойти в стан врага без оружия — это ужасно! Ведь его могут взять голыми руками! Боже мой, что я наделала! Почему не отказалась от подарка?»

Ночью она не могла уснуть. В ее разгоряченном воображении возникали картины одна страшнее другой. То ей казалось, что Яничек бежит от патрулей, а те вот-вот настигнут его. Надо обернуться и выпустить в преследователей несколько пуль, а ему не из чего стрелять. То его, спрятавшегося в заброшенном домике, окружают со всех сторон фашисты, ломают дверь, а он опять не может отстреливаться. «Во всем виновата я, — шептала она, глотая слезы. — Если бы я отказалась, он отбился бы от преследователей, а в крайнем случае застрелился. И то лучше, чем попасть к ним в лапы, чем терпеть издевательства и пытки в гестаповском застенке. А теперь... неужели ему не спастись? Неужели товарищи не помогут? Неужели даже Турханов не сумеет выручить из беды?»

Утром, не вытерпев, она побежала к командиру отряда. Мурзаев сидел у входа в блиндаж и блаженно щурился на утреннее солнышко, словно кот, наевшийся сметаны. Увидев девушку, он поднял руку.

— Зефир, ты куда? — остановил он девушку.

— К полковнику, — несмело ответила Эсфирь.

— К нему нельзя. Полковник будет отдыхать. Полковник хочет глаза вот так сделать, — он закрыл глаза и пока зал на них двумя пальцами. Потом, решив, что очень хорошо пошутил, засмеялся.

— Что ты выдумываешь, Алим? — послышался голос Турханова. — В это время полковник никогда не отдыхает. Заходи, Эсфирь!

Девушка осторожно приоткрыла дверь, постояла немного в нерешительности, потом вошла.

— Доброе утро, товарищ полковник!

Уловив в ее голосе печаль, Турханов внимательно посмотрел на нее.

— Что случилось? — встревожился он. — Кто тебя обидел?

— Меня никто, а я обидела человека, — призналась девушка.

Командир не поверил. Он знал, что Эсфирь не способна обидеть не только человека, но даже маленькую букашку, которая как раз в это время разгуливала по ее гимнастерке.

«Слава богу! — с облегчением вздохнул Турханов. — Лишь бы ее не обидели, а ее бояться нечего. Любой из наших парней примет от нее «обиду» как награду. Однако послушаем...»

— Кого и как ты обидела? Давай выкладывай по порядку! — полушутя-полусерьезно сказал он.

Эсфирь рассказала все, как было, ничего не утаивая. Она призналась, что последнюю ночь провела без сна, все думала и плакала.

— Рискуя своей жизнью, он спас меня от мучительной смерти в концлагере, а я, вместо благодарности, только погубила его!

Турханов еле сдерживал смех, однако надо было роль строгого папаши доиграть до конца.

— Что же это получается? Выходит, одни ненавидят, а другие влюбляются... Скажи, Эсфирь, вы любите друг друга? — спросил он, улыбаясь глазами.

Девушка совсем растерялась. Она то бледнела, то краснела, губы дрожали, голова опускалась все ниже, а в глазах заблестели слезы.

— Я его полюбила сразу, как только увидела в том страшном подвале, где меня держали бандиты. Это была такая радость для меня! Он явился, как чудо, как мечта.

Ничего подобного раньше со мной не было. Накажите меня одну. Ведь влюбилась я одна, а он...

— Нет, я накажу вас обоих.

— Как? — тихо спросила она.

— Сколько тебе лет?

— Скоро будет восемнадцать.

— Ты мне скажи, когда стукнет восемнадцать?

— Тогда что?

— Тогда я вас поженю. Отдам приказ, чтоб Эсфирь и Зденек вступили в законный брак...

— А разве... А он захочет?

— Захочет. Я в этом не сомневаюсь. Иначе он не отдал бы тебе пистолет! А если не согласится, тоже не страшно: мы ему прикажем. Ты ведь знаешь, что в армии приказ командира — закон для подчиненного. Он тоже это знает...

— Мне не хочется неволить его.

— Мне тоже, — улыбнулся полковник. — Впрочем, если бы я даже не разрешил, он все равно бы женился на тебе. Такой уж у него характер независимый: что задумает, то и сделает. Иди и готовься к свадьбе!

— А вы уверены, что он вернется?

— Уверен на все сто. Яничек — не такой человек, что бы попасть в лапы гестапо. Он всех там обведет вокруг пальца...

Опасность для Зденека, конечно, существовала, но положение было далеко не таким безвыходным, как думала Эсфирь.

В полдень партизаны, патрулировавшие одну из лесных дорог, задержали неизвестного велосипедиста, который попросил отвести его к лейтенанту Соколову. Патрули завязали ему глаза и доставили в штаб. Сначала его допросил начальник штаба.

— Имя и фамилия? Где вы живете и куда держите путь? — спросил Савандеев.

— Базыль Каракоз, — ответил задержанный. — Житель города Сталева-Воля. Работаю на снарядном заводе. Ехал к партизанам лейтенанта Соколова.

— Откуда вы его знаете?

— Меня послал к нему товарищ Эдмунд Янковский. Это был псевдоним Яничека: перед поездкой в город ему оформили документы на это имя. Впрочем, оно не было вымышленным: человек с таким именем действительно существовал и служил переводчиком в канцелярии генерал-губернатора Франка в Кракове.

— По какому делу? — осведомился начальник штаба.

— Могу сказать только Соколову. Прошу отвести меня к нему или позвать его сюда.

Савандеев отправил посыльного к Турханову и Соколову. Те незамедлительно явились. Начальник штаба представил им задержанного. Тот сначала посмотрел на Турханова, потом — на Соколова и улыбнулся, словно встретил старого знакомого.

— Вы меня знаете? — удивился лейтенант. — Я вижу вас впервые.

— Я тоже с вами никогда не встречался, но узнал сразу. Пан Янковский описал вас, — сообщил Каракоз. — Разрешите передать вам его письмо.

С этими словами он снял с правой ноги ботинок, отвинтил три шурупа, после чего толстый резиновый каблук легко отвалился, и достал оттуда аккуратно сложенный лист бумаги, весь исписанный мелким почерком. Соколов узнал почерк своего друга Зденека.

— Сомневаться не приходится. Это его рука, — подтвердил он.

— Читай! — разрешил полковник. — А вы садитесь, — добавил он, глядя на связного.

Яничек сообщал, что часовой мастер действительно оказался нужным человеком. Занимаясь скупкой и перепродажей изделий из благородных металлов и драгоценных камней, а также валюты некоторых капиталистических стран, главным образом Англии и Америки, он имел обширные знакомства среди работников местных оккупационных учреждений, в том числе знал и диспетчера железнодорожного участка, который интересовал Турханова. Диспетчер «клюнул» на золотые монеты царской чеканки и английские фунты: за сравнительно небольшую взятку он принял на работу в качестве секретаря-машинистки сестру Базыля Каракоза, «безработную пани Ванду», которая будет передавать брату все копии суточных отчетов о передвижении поездов на участке. Для начала Зденек посылал два таких отчета, чтобы можно было установить их достоверность, сличив с данными, доставленными партизанскими разведчиками. О способах дальнейшей передачи этих отчетов следует договориться с Базылем — он не может ежедневно приезжать в отряд. Удалось установить и другие весьма полезные знакомства, о которых он доложит после прибытия в отряд. Пока он занят важными переговорами. Если его присутствие в отряде крайне необходимо, пусть сообщат об этом через связного, пана Базыля.

Донесение Яничека вызвало большой интерес. По правде говоря, поручая ему это щекотливое дело, никто не надеялся на такой успех. Вызвали Кальтенберга и предложили ему сличить разведданные о продвижении поездов, имеющиеся в отряде, с данными, содержащимися в копиях отчетов диспетчера, переписанных Зденеком по-немецки. Проверка показала, что те и другие данные совпадают. Кроме того, в отчетах диспетчера имелись указания на железнодорожные составы со спецификацией грузов, что было недоступно партизанской разведке.

— Это замечательно! — воскликнул Соколов. — Теперь незачем держать людей на наблюдательных постах!

— Действительно, зачем зря подвергать их опасности? Сведения, добываемые таким путем, полнее и надежнее. Они позволят нам освободить весь взвод Волжанина для непосредственной борьбы с немецкими войсками, — поддержал его Савандеев.

— Не торопитесь, — остановил их Турханов. — Посты мы сохраним полностью, а может быть, даже добавим еще пару.

— Зачем? — разочарованно спросил лейтенант.

— А вот зачем. Во-первых, разведданные, полученные из одного источника, не подтвержденные сведениями из другого или даже из третьего источника, нельзя считать достоверными. Во-вторых, немцы могут закрыть один из каналов, по которому происходит утечка информации. В нашем распоряжении тогда останется второй канал. А что касается освобождения взвода Волжанина для непосредственных боевых действий, то запомните, дорогие друзья: мы здесь находимся прежде всего для того, чтобы обеспечить успешную работу именно этого взвода. Так что о свертывании разведывательной деятельности не может быть и речи...

Присутствующим ничего не оставалось, кроме как согласиться с ним...

Глава двадцать вторая

Зимняя кампания 1944 года на советско-германском фронте завершилась небывало крупными поражениями немецких войск. Красной Армией были освобождены Ленинградская и Новгородская области на севере и почти вся Правобережная Украина и Крым на юге. Сотни тысяч немецких солдат нашли себе могилу на священной советской земле, сотни тысяч возвратились на родину в санитарных вагонах, чтобы пополнить несметное число калек в германских городах и селах, десятки тысяч фашистских солдат и офицеров сдались в плен. Общие потери гитлеровской армии в зимних беях перевалили за миллион человек. Фронт требовал пополнений. Гитлеровская Германия задыхалась от нехватки резервов. Очередные мобилизации уже не давали эффекта. Чтобы заполнить бреши, образовавшиеся зимою на Восточном фронте, германским генералам приходилось ослаблять или вовсе ликвидировать многие гарнизоны своих войск на оккупированных территориях. Это создавало благоприятные условия для дальнейшего развертывания партизанской войны в глубоком тылу немецких войск. Так случилось и в Польше, особенно на территории Люблинского воеводства, к восточной границе которого приближались части и соединения наступающей Красной Армии.

Для успешных действий войск в числе прочего необходима и хорошо поставленная разведка. Разведка — глаза и уши армии, без нее немыслима ни одна мало-мальски значительная операция, как в наступательном, так и в оборонительном бое. Турханов это прекрасно понимал, поэтому с первых дней существования своего отряда настойчиво прививал всем своим подчиненным мысль о необходимости разведки. Разведотдел штаба под руководством лейтенантов Соколова и Кальтенберга непрерывно собирал нужные сведения о противнике. Их тут же наносили на оперативную карту отряда. С каждым днем там сокращались белые пятна, то есть районы, о которых партизанам ничего не было известно в отношении наличия там вражеских сил. Глядя на эту карту, легко было определить, где находится в данное время неприятель. Синий круг означал наличие немецких войск, их численность проставлялась внутри круга цифрами. Если рядом с названием города или деревни была нарисована подкова, это означало, что там находится полевая жандармерия.

Разведчики из отряда Турханова не однажды встречались с разведчиками и других советских партизанских отрядов, базы которых находились в Билгорайских лесах и в Сельской пуще, но установить регулярную связь с этими отрядами пока не удалось. Отдельные мелкие отряды, состоящие из десяти — пятнадцати человек, заходили и в Яновские леса, но там они долго не задерживались и на предложение Турханова объединиться отвечали отказом. Сначала полковник не понимал, в чем тут дело. Потом ему это объяснил один из командиров такого отряда.

— Крупный отряд теряет подвижность. Ему часто приходится вести оборонительные бои, защищать свою базу, обозы с продовольствием и боеприпасами и другие объекты, а такие Зои приводят к большим, зачастую вовсе не нужным, потерям. Мелкий отряд оборону не признает. Он навязывает противнику бой в выгодных для себя условиях. У нас нет ни складов, ни обозов, мы нападаем на такого противника, в победе над которым не сомневаемся. Крупный отряд, как правило, привлекает внимание немецких карателей и часто служит объектом бомбежек, мелкие же отряды почти не знают такой Опасности. Уйти от карателей не представляет особого труда, а авиация на нас вообще не обращает никакого внимания. Мой совет вам — разбейте свой отряд на несколько отрядов и дайте им возможность действовать самостоятельно...

— А как же отряд Ковпака? — спросил Турханов. — Наверно, вы слыхали о знаменитом зимнем походе одной из дивизий этого партизанского соединения-из Украины до Карпатских гор. Кстати, она тогда разгромила много фашистских гарнизонов и в нашем районе.

— Слыхал, конечно, — ответил командир. — Но то ковпаковцы, а то мы. Каждому свое...

«Да, каждому свое, — подумал тогда Турханов. — Вред, причиняемый маленькими отрядами, возможно, беспокоит немецкое командование не больше, чем комариный укус слона, но считать их бесполезными тоже нельзя. Появляясь в различных районах и нападая на мелкие группы противника, они дезориентируют вражескую разведку, мешают ей следить за такими отрядами, как наш».

Чтобы не подставить весь свой отряд под удар карателей, Турханов сосредоточил подразделения в разных уголках леса, сохранив между ними и штабом постоянную и крепкую связь. Так, например, рота Байдирекова обосновалась на восточной опушке леса, возле грунтовой дороги. С высоты птичьего полета позиция, занятая ротой, наверное, напоминала нечто подобное широко раскрытой звериной пасти, где окопы и другие огневые точки — зубы и клыки зверя, опушки леса — верхняя и нижняя губы, а дорога, выходящая из леса, — длинный высунутый язык.

Однажды утром весь отряд внезапно разбудила артиллерийская канонада. Люди выскочили из землянок и шалашей.

— Неужели приближается Красная Армия? — с надеждой спросил молодой партизан.

— Едва ли! — засомневался партизан постарше. — Скорее всего, каратели.

— Начинаются дни золотые, — вздохнул третий.

В эту минуту на взмыленном коне прискакал связной из роты Байдирекова.

— Товарищ полковник! — обратился он к командиру отряда. — К нашему лесу приближаются какие-то войска, преследуемые неизвестными воинами. Командир роты ждет вашего распоряжения.

— Алим, коня! — скомандовал полковник. — Два связных со мной!

Мурзаев подвел к нему двух оседланных лошадей. Командир вскочил на одну, на другую хотел сесть ординарец, но Турханов остановил его жестом.

— Я должен быть с вами, — сказал Алим по-татарски. — Так велела Ева.

— Я тебе покажу, что она велела! Иди к блиндажу, держи коней наготове. В случае чего, спасай радиостанцию. Понял? — строго сказал полковник, тоже по-татарски.

— Очень карашо! — и Алим. приложил руку к пилотке.

Полковник пустил коня вскачь. За ним поскакали связные. Когда они прибыли в распоряжение второй роты, Байдиреков стоял на мостике, подвешенном между двумя огромными елями на высоте десяти — двенадцати метров, и смотрел в бинокль. Передав коня подбежавшему партизану, Турханов тоже поднялся на наблюдательный пункт.

Командир роты доложил, что примерно час назад со стороны Билгорайских лесов послышались выстрелы, потом застучали крупнокалиберные пулеметы. Скоро к ним присоединилась артиллерия. Чтобы выяснить, кто с кем воюет, он послал на конях разведгруппу, которая скоро должна вернуться.

Турханов пожал ему руку и поднес к глазам свой бинокль. Вот опушка леса. Туда выбегают группы вооруженных людей. Их не меньше двадцати пяти-тридцати. Пока вина группа перебегает, другая прикрывает ее огнем из винтовок и автоматов. Потом они меняются ролями. Это — Четко организованный отход одной из воюющих сторон. Видно, они стараются оторваться от преследователей. А вот Ц преследователи. Они лучше вооружены. У них больше пулеметов, четыре пушки батальонной артиллерии. Теперь уже можно разглядеть каждого человека в отдельности. Отступающие одеты в зеленые шинели из английского сукна, на головах у них конфедератки. У преследователей Шинели мышиного цвета, высокие стальные каски. Значит, немецкие каратели напали на какую-то польскую воинскую часть. Хотя силы неравные, поляки все же организованно отошли к глубокому оврагу и заняли оборону вдоль его восточного крутого склона. Немцы попытались ворваться в овраг, но это им не удалось, и они вынуждены были залечь под убийственным пулеметным огнем. Теперь позиции преследователей оказались невыгодными. Противник их расстреливал прицельным огнем.

Потери немцев увеличивались с каждой минутой, а укрыться было негде. В результате один за другим замолчали несколько немецких пулеметов. Но поляки на этом не успокоились. Они ввели в бой ротные минометы. Мины начали рваться вокруг немецких пушек. Видно было, что одна попала в цель и вывела из строя пушку. Другая мина уничтожила расчет соседней пушки. Каратели стали отходить — возможно, хотели таким образом выманить противника из оврагов. Но поляки не поддались обману: оставив небольшое прикрытие вдоль склона, они двинулись по оврагу к лесу.

В это время вернулись, разведчики.

— Товарищ командир! — обратился к Байдирекову старший. — Ваше приказание выполнено. Мы выяснили: батальон немецких карателей, поддержанный четырьмя легкими танками и артиллерийской батареей, сегодня утром внезапно напал на две роты Армии Людовой. Поляки сначала отступили в ближайший лес и там приняли бой. Два танка подбили, но все-таки им пришлось отступить дальше. Мы встретились с командиром одной из рот и указали, где находится наша рота. Теперь поляки отходят к нам... — Только сейчас разведчик заметил полковника и растерялся:

— Извините, надо было доложить вам...

— Ничего, — успокоил его Турханов. — Ваше решение считаю правильным. Товарищ Байдиреков, приготовьте роту к бою! — приказал он командиру роты.

Тот спустился с мостика и отправился к командирам взводов, а полковник остался наблюдать за действиями карателей.

Должно быть, немцы не поняли намерений противника

И, вместо того чтобы штурмом овладеть его выгодными огневыми позициями, слишком долго стояли в поле, неся при этом довольно значительные потери от снайперского огня. Когда же они поняли ошибку, было уже поздно: основные силы поляков, умело используя рельеф местности, под прикрытием огня арьергардного взвода ушли в лес, где вместе с партизанами начали подготовку к финальному бою.

Тем временем к карателям подоспело подкрепление — два танка с автоматчиками на броне и рота пехоты. Усиленный батальон яростно бросился в атаку на... покинутые позиции Армии Людовой. Такая неудача могла вывести из равновесия даже опытного командира, а немецким батальоном командовал всего-навсего молодой оберштурмбанфюрер, видимо командированный из войск СС для организации борьбы с партизанами, который, хотя и наверняка был превосходным палачом, в вопросах тактики разбирался не лучше унтер-офицера вермахта. Не найдя противника там, где, по его мнению, он должен был находиться, командир батальона буквально взбесился. В первую очередь он накричал на командиров передовых рот, обвинив их в трусости и предательстве за то, что своевременно не доложили ему об отходе врага. Потом приказал одной роте с остатками артиллерийской батареи остаться в резерве, а остальных повел в погоню за польским арьергардом. Но догнать его не удалось. Взвод Армии Людовой благополучно добрался до леса и присоединился к своим, а каратели вышли на ту самую поляну, которая походила на звериную пасть. Тут их поджидали объединенные силы советских партизан и Армии Людовой.

Наступил решительный момент. По команде Турханова в небо взвилась красная ракета. И тут же на карателей обрушился шквал огня. Били минометы и пулеметы, трещали автоматы, гремели ружейные залпы. Специально выделенные бойцы подорвали оба немецких танка, а автоматчиков, сидевших на их броне, скосили автоматным огнем. Враг заметался. Одни бросились бежать в лес, но там их встретил такой же убийственный огонь, и им пришлось залечь в нескольких шагах от партизанских окопов. Бойцы байдирековской роты расправились с ними мгновенно. Другие ударились в паническое бегство, но выйти из огненного кольца удалось немногим. Два станковых пулемета, замаскированных на выступах леса с обеих сторон поляны, отрезали пути к отступлению. Около сотни карателей собрались в центре поляны и попытались организовать круговую оборону, но тут партизаны и роты Армии Людовой по сигналу Турханова бросились в атаку.

— За Родину! — крикнул Турханов, выбегая на поляну. — За Советскую власть! — присоединился к нему Байдиреков.

— Ура!

— Виват!

Стреляя на ходу, атакующие быстро сблизились с врагом и забросали его ручными гранатами. Начался штыковой бой. Сопротивление врага было сломлено. Только небольшая группа солдат и офицеров, побросав оружие, сдалась в плен. Среди них оказался и, командир батальона.

— Победа! — закричали партизаны.

— Да здравствует наша победа!

— Ура! Виват! — бросали в воздух пилотки и конфедератки бойцы и жолнежы <Жолнеж — солдат (польск.)>.

К Турханову подошла группа польских офицеров во главе с майором — командиром батальона. Это был сравнительно молодой человек, стройный, высокого роста.

— Командир батальона майор Краковский, — представился он. — От имени офицеров и бойцов батальона разрешите передать вам горячую благодарность за великолепную помощь.

Турханову этот офицер сразу напомнил кого-то, но он никак не мог вспомнить, кого именно. Услышав его голос, он наконец вспомнил. Дело было в Испании. Под Гвадалахарой шли ожесточенные бои между республиканцами и мятежниками. Подразделения Интернациональной бригады медленно отступали под натиском превосходящих сил противника. Неожиданно из ближайшей апельсиновой рощи выскочила марокканская кавалерия и начала заходить во фланг и тыл республиканцам. Катастрофа была неминуемой. Но тут из оврага показалась колонна республиканской кавалерии. Она бросилась наперерез марокканцам. Произошел встречный кавалерийский бой, носивший в условиях гражданской войны особенно ожесточенный характер. Сверкали сабли, ржали кони, падали изрубленные тела конников. В конце концов наемные войска не выдержали бурного натиска республиканцев. Марокканская кавалерия повернула назад и быстро скрылась в апельсиновой роще. Бойцы и командиры Интернациональной бригады, в том числе и Турханов, побежали к кавалеристам, чтобы поблагодарить за помощь и выручку. Вот тут-то и увидел впервые Турханов этого командира кавалерийского эскадрона. Помнится, он тогда получил сабельный удар в правую щеку. Турханов посмотрел на польского майора. След марокканской сабли до сих пор был хорошо заметен.

— Адам! — воскликнул полковник. — Это вы? Вот где нам довелось снова встретиться! Помните Гвадалахару?

— Володя-танкист? — не верил своим глазам Краковский. — Точно, он! Поистине пути участников революционной битвы рано или поздно сходятся на поле боя другой освободительной войны. Ну, здравствуй, дорогой товарищ!

Они долго сжимали друг друга в объятиях.

К Турханову подошел Байдиреков. Полковник представил его польским друзьям.

— Разрешите доложить! — обратился командир роты к Турханову. — Получены предварительные итоги боя. Потери карателей убитыми и ранеными сто шестьдесят три человека, пленными — тридцать два человека, в том числе восемь офицеров вермахта и один оберштурмбанфюрер СС. Захвачены следующие трофеи: винтовок и автоматов сто восемьдесят два, пулеметов десять, минометов шесть, ручных гранат триста, патронов двадцать две тысячи.

— Хорошо, — прервал его полковник. — Когда закончи те подсчет трофеев, сведения передайте в штаб. Всех раненых отправьте в санитарную, часть. Для организации похорон выделите команду. За отступившими карателями установите непрерывное наблюдение, пока они не уйдут отсюда совсем...

— Слушаюсь, товарищ полковник.

Байдиреков ушел выполнять приказ командира. Адам Краковский повернулся к Турханову.

— Прошу прощения, никак не могу вспомнить вашу фамилию, — сказал он, виновато улыбаясь.

— И не надо. У меня теперь другая... Турханов.

— Турханов? Слыхал, слыхал! Об отряде Турханова знают не только в окрестных населенных пунктах, но и в штабе второго обвода Армии Людовой <Обвод — округ>. Вот, оказывается, кто выручил нас сегодня из беды!

— Расскажите о своем батальоне.

— Он воюет второй год. Из небольшого отряда Гвардии Людовой превратился в батальон четырехротного состава. Две роты под командованием начальника штаба пока действуют в другом районе.

— Где вы встретились с карателями?

— В десяти километрах отсюда. Выдал нас один предатель. На прошлой неделе к нам перешел из отряда НСЗ <НС3 — народные вооруженные силы — военные формирования польской реакции> хорунжий. Сперва зарекомендовал себя вполне надежным человеком. Вчера не вернулся с разведки. Была короткая схватка, и мы считали его погибшим. А сегодня в деревню, где отдыхали наши роты, привел карателей. Хорошо еще, дозоры вовремя подняли тревогу. Мы успели отойти к лесу.

Хорунжего видели наши бойцы в рядах карателей в форме немецкого офицера. Но от нас он не уйдет. Все равно висеть ему на суку!

— Как вы хотите его схватить? — с интересом спросил Турханов.

— Обменяем вот на этих мерзавцев! — показал майор на пленных. — Конечно, если вы не возражаете.

— Не возражаю. Только сначала допросим, а потом меняйте на что угодно! — засмеялся полковник. — Но согласятся ли немцы выдать вам своего шпиона?

— А на что им разоблаченный шпион? Ведь его больше к нам не пошлешь. Как бойцу ему — грош цена. Немцы с радостью обменяют его на пленного оберштурмбанфюрера да в придачу дадут по нашему указанию еще человек десять. Подобным образом не раз приходилось освобождать из немецкого плена нужных нам людей...

Глава двадцать третья

Понятно, что в жизни воинской части победа — самое радостное событие. Однако командир должен всегда смотреть на нее трезво — не переоценивать свой успех, не зазнаваться... Чтобы победа над карателями не вскружила голову партизанам, а вселила в них уверенность в своих силах и воодушевляла на дальнейшую борьбу, надо было разъяснить им действительное значение сегодняшнего боя. Поэтому командование решило провести в каждом подразделении митинги при участии руководителей отряда. Турханов решил пойти к Айгашеву: положение дел в его роте по-прежнему вызывало тревогу.

Получив приказ созвать в своем подразделении митинг и узнав, что на нем будет присутствовать командир отряда, Айгашев надулся, как капризный ребенок. «Будет расхваливать Байдирекова, — подумал он, — ставить лейтенанта в пример майору. Это значит — дискредитировать меня в глазах подчиненных! Нет уж, меня не проведешь! Раз так, я не буду на митинге. Пусть его организуют другие. Да, другие».

С этой мыслью он вызвал к себе командира первого взвода Колпакова и, рассказав ему, о чем следует говорить на митинге, взял автомат и ушел в лес.

Константин Сергеевич Айгашев напоминал человека, отправившегося в путешествие в тесной обуви. Когда жмет обувь, путешественник не замечает изумительной красоты природы, не может вникнуть в суть интересного рассказа, которым спутник пытается привлечь его внимание. Он думает только о своих собственных ногах, о муках, которые он испытывает. Подобно такому путнику, Айгашев всю жизнь был занят одними только заботами, грызущими его душу. Ничто его не радовало, ничто не нравилось. Он всегда был чем-то недоволен, всегда кого-то ненавидел, кому-то завидовал. Ему хотелось вырваться вперед, но приходилось плестись в хвосте. Он был уверен, что жизнь балует тех, кто умеет ловчить. «Например, чем я хуже Турханова? — не раз спрашивал он себя. — Почему он в двадцать два года получил звание лейтенанта, а я — только курсанта? Почему, когда он стал полковником, я получил лишь звание лейтенанта? Ведь мы с ним родились в один год, в одинаковых деревнях и у нас у обоих родители были неграмотные чувашские крестьяне. Почему же судьба у нас разная?

Ведь ничем особенным Турханов не отличается. Вот сегодня издал приказ, предлагает проработать его... Чего тут нового, оригинального? Да и победа далась ему чисто случайно. Если бы командир карателей не сунул свою глупую башку в заранее подготовленную Байдирековым ловушку, никакой победы и не получилось бы. Везет же командиру второй роты! Эх, окажись я на его месте — вся слава досталась бы мне!» — бормотал Айгашев, распаляясь все сильнее.

«Нет, вечно так продолжаться не может! — решил он. — В природе ведется ожесточенная борьба за существование. Сильные пожирают слабых, чтобы выжить. В человеческом обществе происходит то же самое, только тут чаще нужна не сила, а хитрость. Более хитрые выдвигаются вперед, завоевывают славу и благополучие, вовремя устранив со своего пути конкурентов. Мой конкурент-Турханов. Боже мой! Как мне избавиться от него?»

Как раз в эту минуту мысль его прервала сорока, неожиданно застрекотавшая в кустах. Айгашев верил дурным приметам, а в народе говорят, что мысль, прерванная сорокой, никогда не осуществится... Пылая от злости, Айгашев поднял автомат и выпустил в сороку обойму — к счастью для нее, безрезультатно: длиннохвостая трещотка отделалась лишь легким-испугом.

Пока незадачливый майор пугал сорок, его заместитель по политической части открыл в роте митинг и зачитал приказ о первой крупной победе над карателями и о задачах, вытекающих из этого факта для всего личного состава. Незаметно подошел Турханов, встал сзади. После замполита слово взял командир первого взвода.

— Товарищи! — обратился Колпаков к партизанам. — Я выступаю здесь от имени командира роты. Он очень занят и не мог явиться на митинг. Он просил передать, что радуется вместе с вами нашей первой победе и поздравляет Байдирекова с успехом, но в то же время предостерегает от излишнего восторга. Победа дается дорогой ценой. Были убитые и раненые не только у врага, но и у нас. Убитых похоронили в братской могиле и поставили столбик с дощечкой, на которой написаны их имена. Но пройдет некоторое время, и столбик сгниет, имена героев смоет дождь, и никто не будет знать, кто лежит под этим холмиком — партизан или фашист. Но это еще не все. Вы знаете, на Родине нас считают пропавшими без вести. А к ним люди относятся с недоверием.

— Почему? — спросил кто-то.

— Потому что среди них есть не только честные люди. Вспомните, из кого состоит армия предателя Власова? Разве не из без вести пропавших? А мало ли изменников служит в немецкой армии, в полиции, в лагерной администрации? Все они на Родине числятся в списках без вести пропавших. Партизаны, оставшиеся в живых, после войны докажут, что они не были предателями. Но кто расскажет о тех партизанах, которые лежат в братских могилах? Командир роты сказал: для того чтобы нас не постигла такая участь, нам нужно поскорее перейти линию фронта и соединиться с частями Красной Армии. Тогда в райвоенкоматы по месту призыва сообщат о том, что мы не предатели и опять служим в Красной Армии. Товарищ Айгашев предложил на митинге обсудить этот вопрос и принять специальную резолюцию, в которой просит командование отряда прекратить операции на чужой территории и по вести весь-отряд на соединение с Красной Армией.

Поднялся шум. Люди заспорили. Одни поддержали мнение Айгашева, высказанное Колпаковым, другие не согласились с ним. Вперед вышел пожилой человек.

— Командир роты прав, — заявил он. — За что мы воюем здесь? За свободную и независимую Польшу, говорят нам. А скажите, на кой леший нам эта свободная Польша? После революции мы им дали свободу, так они захотели в придачу получить всю Украину. Вот какую метку оставили тогда паны на наших спинах! — Он задрал рубаху и показал обнаженную спину, где ясно были видны рубцы. — Это господа пилсудчики в двадцатом году под Киевом обработали нас шомполами. Еще неизвестно, как они поступят с нами, если мы снова завоюем им свободу. Поляки — наши извечные враги. Чем проливать за них свою кровь, не лучше ли действительно поскорее двинуться на соединение с Красной Армией?

Турханов увидел, что разговор принимает нежелательный оборот. Пора было вмешаться, и он вышел вперед. Колпаков и Пуяндайкин растерялись. Первым опомнился дежурный по роте.

— Рота, смирно! — скомандовал он.

— Вольно! — отмахнулся командир отряда. — Продолжайте, товарищи, говорите.

— Товарищ полковник, наши бойцы хотят поскорее соединиться с Красной Армией. Скажите, правильно ли это? — спросил Колпаков.

— И правильно и неправильно, — улыбнулся Турханов. — Стремление соединиться с Красной Армией, без условно, заслуживает одобрения. Но дело в том, когда и как это сделать. Надо выбрать подходящий момент. Вот подумайте сами: когда лучше встретиться с нашими войсками — когда они стоят в обороне, как сейчас, или когда начнут наступление?

— Конечно, во время наступления легче. Тогда нам не надо будет пробираться к ним через линию фронта, — сказал Пуяндайкин.

— Правильно, — согласился полковник. — Значит, нам надо подождать, пока наша армия начнет летнее наступление. Но это еще не все. Тут вот один товарищ высказал Опасение насчет будущих действий Польши, если мы, по его словам, еще раз завоюем для нее свободу. Сразу скажу вам: он не прав. Во-первых, мы воюем здесь против нашего Общего врага — немецкого фашизма. Вот, например, сегодня мы вывели из строя около двухсот немецких солдат и Офицеров, из них больше половины убитых. Конечно, это не так уж много, однако и они, двести гитлеровцев, как-никак уже не дойдут до фронта и никогда не убьют ни одного советского человека. В дальнейшем, уверен, счет этот будет расти. Кроме того, на каждого партизана немцы в своем тылу вынуждены держать по крайней мере десять солдат. В нашем отряде более трехсот партизан, — значит, мы оттягиваем от фронта целый пехотный полк гитлеровцев. Как вы думаете, помощь это Красной Армии или нет?

— Большая помощь! — подтвердили партизаны.

— Теперь о Польше, — продолжал Турханов. — Той Польши, которая хотела захватить Советскую Украину, на свете уже нет. Она развалилась еще в тысяча девятьсот тридцать девятом году. Завтрашняя Польша, конечно, будет совсем другой. Там не найдется места для Пилсудских, Рыдз-Смиглы и им подобных. В новой Польше к власти придут рабочие и крестьяне. Так что в освобождении Польши из-под фашистского ига заинтересованы не только поляки, но и мы. Поняли, товарищи?

— Поняли!

— Все ясно!

— Где вы прикажете, там и будем воевать! — закричали партизаны.

Митинг кончился. Люди стали расходиться. Молодой парень из последнего взвода подошел к пожилому партизану, показывавшему рубцы на спине.

— Ну как, старина? — подмигнул он. — Будем проливать свою кровь за поляков или нет?

— Не за поляков, дурень, а за нашу общую победу. Я и раньше думал так, да бес попутал, — недовольно проворчал тот.

Глава двадцать четвертая

День был на редкость необычный. Солнце светило и грело совсем по-летнему, птицы без умолку щебетали в густой зелени деревьев. Да не только это! Главное — столько событий, одно за другим... Утром — неожиданная схватка с карателями и их разгром. Потом митинги по подразделениям. Днем — траурная церемония и похороны павших смертью храбрых. Затем — обмен раненых и пленных, суд над предателем и его публичная казнь (майор Краковский не ошибся: в обмен на своего комбата немцы выдали хорунжего). День длиною в вечность закончился дружеским ужином в партизанской столовой под сенью могучих елей, сквозь ветви которых просматривались яркие звезды.

До сих пор батальон Армии Людовой, по выражению комбата, жил на зимних квартирах: по договоренности с местными представителями Крайовой Рады Народовой — подпольной организации антифашистского национального фронта, действовавшей во многих населенных пунктах Люблинского воеводства, был определен на постой к крестьянам. Снабжение тоже велось через эту организацию, поэтому батальон еще не развернул тылы. У него не было ни складов, ни кухни, даже посуды — крестьяне кормили солдат из своей. Теперь поляки поняли, что солдат без котелка — как слон без, хобота, даже если и есть еда, не скоро насытишься. Турханов предложил гостей накормить в первую очередь, а партизан — за ними, но Адам Краковский не согласился.

— Пусть из одного котелка едят по два человека, — сказал он, — один поляк и один русский.

Так и сделали. Каждый партизан пригласил поляка, и дело пошло на лад, с шутками и прибаутками. Даже языковой барьер не стал помехой. Говорили на двух языках, но понимали все, а где не понимали, догадывались. Вот боец-чуваш, захлебываясь от восторга, описывает прелести родного края, где, по его словам, темные леса полны всевозможных зверей и дичи, реки и озера кишат рыбой, а тучные колхозные поля дают столько хлеба, что им можно прокормить население еще одной такой республики, как Чувашия.

— Слыхали вы о сурской стерляди? — спрашивал он и сам же отвечал:

— Первая рыба в мире. Говорят, Петр Первый иной рыбы и не признавал.

— Говорят, и мачты для своих кораблей он заготовлял в чувашских лесах, — добавлял другой.

Поляк-жолнеж, понятно, хвалил свою родину, говорил, что Висла по своей красоте — первая река Европы после Волги, что нет ничего прекраснее зеленых вершин Свентокшиских гор и нет в мире девушек красивее варшавянок.

Им верили, ибо каждый знал: нет на свете ничего краше и милее, чем родина...

Ева в этот день впервые поднялась на ноги после неудачного прыжка с парашютом. Алина объявила, что опасность полностью миновала и она теперь может не только вставать, но и выходить из блиндажа и совершать небольшие прогулки. Ева так и сделала. Кончив принимать и передавать радиограммы, она пошла в лес, принесла букетик весенних цветов и поставила его на стол Турханову, использовав вместо вазы старую консервную банку. Полковник по достоинству оценил этот подарок, наградив девушку жарким поцелуем. Но тут он заметил, что в глазах Евы не вспыхнула радость, как обычно, а заблестели слезы.

— Что с тобой? — насторожился он. — Случилось что-нибудь плохое?

— Не знаю, как ты это назовешь — хорошим или плохим. Нашелся тот батальон, куда я должна была прибыть, — ответила девушка.

— Откуда ты знаешь? — усомнился Турханов.

— Разговаривала с вашими гостями. Узнала от них.

Новость эта взволновала Турханова. Ева была единственная радистка в отряде, если не считать его — он когда-то работал на танковых рациях. Но дело даже не в этом. Радиста могут прислать, если попросить Барсукова. Дело в том, что Ева за эти две недели стала для Турханова самым близким и дорогим человеком. «Неужели уйдет к своим? — защемило у него сердце. — Конечно, мы не можем удерживать. Она полька, хочет воевать в своей армии, служить своей родине...»

— И ты уходишь от нас? — не скрывая печали, спросил Турханов.

Ева отвернулась.

— А ты сам как бы поступил?

— На твоем месте?

— Нет, на своем.

— Пришлось бы, пожалуй, уйти. Что поделаешь, мы солдаты, не вольны распоряжаться собою, — сказал он после некоторого раздумья.

— А я вот не могу! — зарыдала Ева. — Рвалась на фронт, хотела сражаться и умереть за свободную Польшу, а встретила тебя и все забыла! Нет, не патриотка я, не воин, а обыкновенная баба!

Турханов подсел к ней, положил руку на ее вздрагивающие плечи, ласково погладил.

— Не горюй, милая! Ты будешь и с нами и с ними. Мы договорились с майором Краковским держаться вместе. Ты будешь работать для обоих отрядов. Тебя это устраивает?

— И не спрашивай. Что устраивает тебя, то и меня. Куда бы ты ни пошел, я буду следовать за тобой как тень. Власть твоя надо мной так велика! Но, прошу тебя, ни когда не злоупотребляй ею...

Турханов не ответил. Слова были тут излишни. Он взял ее на руки, поднял, как маленького ребенка.

— Клянусь, я никогда не оставлю тебя, — прошептал он.

Глава двадцать пятая

Приближался Первомай — праздник международной солидарности трудящихся. Советские люди всегда встречают этот праздник новыми достижениями, новыми победами.

Вслед за Красной Армией советские партизаны тоже решили отметить Первомай выступлением против немецких оккупантов.

Отряд Турханова, выполняя задание Штаба партизанского движения, регулярно передавал сведения о движении всех поездов через железнодорожный узел Сталева-Воля, а в честь праздника подготовил операцию по срыву перевозок сразу на трех ближайших железных дорогах.

Узнав о предстоящей операции, Ева изъявила желание лично участвовать в одной из диверсий.

— Это не дело радистки, — возразил Турханов. — Ты принесешь гораздо больше пользы, если вовремя передашь радиограммы об итогах операций.

— Володя, ну разреши мне хоть раз участвовать в на стоящем бою! — взмолилась девушка. — Надо же мне убить собственными руками хотя бы одного фашиста, своего фрица, как говорят партизаны.

— Ты уже уничтожила не один десяток фрицев.

— Как, когда? — не поняла Ева.

— Благодаря твоей умелой работе на рации мы связались с генералом Барсуковым, а он прислал нам оружие и боеприпасы. Знаешь, сколько фашистов убито этим оружием? Но это не все. Разведдонесения, которые ты ежедневно передаешь, помогают командованию Красной Армии при подготовке наступательных операций. Там будут уничтожены уже целые дивизии и армии. Гордись этим! — увещевал Еву полковник.

— Это не то. Я хочу сама, своими руками... — не сдавалась девушка.

— Но пойми, Ева, взрыв на железной дороге — совсем не женское дело. Ты нам нужнее здесь, у рации...

— Ах, не женское дело? — вспыхнула Ева. — Тогда по чему Эсфирь идет на операцию?

— Кто тебе сказал?

— Алина. Она пойдет как медсестра.

— Ты же не знаешь медицины.

— Зато знаю электротехнику. Громов хочет испытать сегодня новые взрыватели собственной конструкции. Для этого он взял у меня батарею «БАС-80». Я уже была на тренировке. Он не возражает, чтоб я участвовала в операции... Володя, отпусти! Прошу первый и последний раз!

Турханов знал ее характер. Если Ева решится на что-нибудь, отговаривать ее бесполезно. Ушла же она в армию, хотя родной отец ни за что не соглашался.

— Ладно, иди! — махнул он рукой. Потом, заметив, что она вдруг помрачнела, добавил:

— Желаю успеха!..

Тридцатого апреля днем три группы подрывников покинули Яновские леса и направились к заранее намеченным пунктам. Оттуда они с наступлением темноты должны были выйти на операцию. Ева вошла в группу, которой командовал майор Громов.

Солнце уже скрылось, когда местный рыбак на лодке переправил партизан на левый берег реки Сан между городами Сталева-Воля и Ниско. Подрывники хорошо знали эту местность. Около часа они отдохнули в кустах, а потом в полном боевом порядке — впереди два разведчика, за ними бойцы боевого охранения, а еще сзади, метров на двести, основная группа с тремя ящиками взрывчатки, с катушками трофейного телефонного кабеля и взрывным устройством — двинулись к железной дороге и залегли в низине. Поезда ходили здесь часто, поэтому дорогу надо было заминировать как можно быстрее. По заранее разработанному плану каждый из участников операции занял свое место. Четыре автоматчика ушли вдоль полотна вправо и влево, чтобы задержать, если они появятся, немецких патрулей. Три группы пошли минировать в трех местах дорогу, с таким расчетом, чтобы первая мина взорвалась под локомотивом, вторая — под десятым, а последняя — под двадцатым вагоном.

Таким образом можно было уничтожить весь железнодорожный состав. Раньше же партизаны подрывали только локомотив, и под откос валилось всего десять-двенадцать вагонов.

Закончив работу, минеры вернулись на позицию и вручили Еве три конца кабеля. Девушка подключила их к взрывному устройству. Громов проверил: все было в порядке.

— Видите вон то дерево за насыпью? — показал Громов.

— Вижу, — ответила Ева.

— Когда локомотив поравняется с ним, нажимайте на рубильник.

— Понятно.

Буквально через минуту с правой стороны показались две яркие точки.

— Поезд, — прошептал кто-то.

— Нет, — сказал Громов. — У локомотива три фары — одна сверху и две снизу.

Светящиеся точки быстро приближались. Вот они превратились в мощные фары, и мимо промчалась мотодрезина.

— Теперь скоро будет, — сказал Громов. — Когда едет особо важный состав, немцы на мотодрезинах проверяют исправность путей. Ева, приготовьтесь!

Действительно, скоро появился долгожданный поезд. Локомотив, пыхтя и шипя, тянул за собой вагоны. Вот он поравнялся с деревом за насыпью. Партизаны прижались к земле, некоторые зажали ладонями уши. Но вот паровоз миновал дерево, промчались вагоны, в светлых окнах мелькали тени людей. Поезд удалялся, а взрыва так и не было.

— Эх, не сработало! — плюнул в досаде Громов. — Проклятье! Дайте-ка проверю, что там случилось.

— Ничего не случилось, я просто не включила ток, — ответила Ева.

— Почему? — удивились партизаны.

— Потому что поезд был пассажирский. В последнюю минуту я увидела... Там ведь ехали не только швабы, но и поляки. Там могли быть женщины и дети.

— Могли быть, могли и не быть, — рассердился Громов. — Во всяком случае, не очень много. Поездами ездят в основном оккупанты и их прислужники!

— Не всегда. Ездят и подпольщики, и их связные, и просто обыкновенные люди...

— А пожалуй, она права, — сказал Громов после некоторого раздумья. — Ладно, дождемся воинского эшелона.

Скоро слева показался еще один состав. Это был санитарный поезд. Шел он очень медленно: слабый паровозик с трудом поднимался из низины.

— Этих пропустим. Там раненые. Они уже свое получили на фронте. Пускай возвращаются в фатерлянд, расскажут, как им досталось, как рушатся планы фашистов...

Наступил перерыв. Пришлось неподвижно пролежать минут сорок. Но вот опять промчалась мотодрезина, а за ней показался тяжелый состав. Два локомотива тянули открытые платформы с танками и самоходными артиллерийскими установками, было тут и несколько классных вагонов, должно быть с танкистами, а также крытые вагоны с боеприпасами.

— Ева, приготовиться! — шепнул Громов.

Ева неотрывно смотрела на дерево. Вот передний локомотив заслонил его... Ева изо всех сил надавила на рубильник. В ту же секунду раздались одновременно три взрыва. Паровозы и вагоны, громоздясь друг на друга, полетели под откос. Но это было еще не все. Третья мина, разорвавшаяся под крытым вагоном, в котором, очевидно, были снаряды, выполнила роль детонатора: задние вагоны буквально разлетелись на куски. Взрывная волна была такой мощной, что партизаны повалились на землю. Мало этого, загорелись бензоцистерны, свалившиеся с открытых платформ, и, взрываясь, залили горючим вагоны. Пожар разгорался. Стало светло как днем.

— Пора уходить. Снимайте кабель — и в путь! — скомандовал Громов.

Партизаны смотали на катушки кабель, взяли взрывное устройство и побежали в сторону переправы.

Глава двадцать штестая

Все три группы подрывников, успешно выполнив задание, вернулись в отряд к утру первого мая. Возвратились также бойцы, посланные в разведку. Потерь убитыми не было, только два бойца получили легкие ранения во время перестрелки с патрулями противника. Врагу же был причинен огромный урон: взорван железнодорожный мост, пущены под откос два воинских эшелона и уничтожено несколько грузовиков вместе с водителями. Это еще больше подняло праздничное настроение партизан. Хотя после ночного похода многие сильно устали, однако никто не думал об отдыхе. Все бросились умываться, почистили обувь и обмундирование, побрились, постриглись...

Было чему радоваться и полякам. Две роты, которые из-за внезапного нападения карателей вынуждены были укрыться в Билгорайских лесах, не только сами присоединились к основным силам, но привели с собой дорогих гостей — представителей местных подпольных организаций Крайовой Рады Народовой. На радость всем, они привезли на крестьянских подводах праздничные подарки.

По распоряжению Турханова еще накануне была расчищена небольшая лужайка, на деревьях вокруг развесили лозунги и плакаты, построили трибуну. Здесь собрались все гости и батальон Армии Людовой. Ровно в десять часов на площадку вступила колонна советских партизан. Руководители партизан и польского батальона вместе с делегацией местных крестьян и рабочих поднялись на трибуну.

Митинг открыл один из руководителей Крайовой Рады Народовой. В своем кратком выступлении он рассказал о положении в Польше, о дружбе двух братских народов — советского и польского, являющейся залогом победы над общим врагом и восстановления свободной и независимой Польши. Бурными аплодисментами встретили собравшиеся сообщение, что вместе с победоносной Красной Армией идут части и соединения 1-й армии Войска Польского, которые вот-вот вступят в пределы возрождаемого польского государства.

Затем выступил Турханов. Он передал привет польским друзьям от советских партизан, а самих партизан приветствовал от имени Штаба партизанского движения. Затем подробно рассказал об итогах победоносного зимнего наступления Красной Армии, о возможном открытии союзниками второго фронта. Сказал он, разумеется, и о боевых делах своего отряда, умолчав лишь, по вполне понятным причинам, о разведывательной деятельности взвода Волжанина. Сообщение о разгроме карательного отряда и об успешных диверсиях на трех железных дорогах вызвали всеобщий восторг. Все хлопали, кричали «Ура!» и «Виват!».

От имени рабочих и работниц снарядного завода выступил секретарь заводского подпольного комитета Польской рабочей партии. Фамилия его не была названа. Он вручил Турханову Красное знамя. На одной стороне бархатного полотнища был вышит портрет Ленина и лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», на другой — «Интернациональный отряд советских партизан».

— Товарищи! — воскликнул Турханов, высоко поднимая подарок рабочих. — Принимая это Красное знамя, мы обещаем еще больше крепить боевой дух партизан и чувство пролетарского интернационализма. Пусть оно всегда будет с нашим отрядом как символ нашей борьбы и победы. Мы не склоним его перед врагом. Выше головы, товарищи! Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами! Ура, товарищи!

Мощный возглас прокатился по рядам. Партизаны, жолнежы и офицеры Армии Людовой, представители местных организаций — все знали, что каждая воинская часть имеет свое знамя. Теперь знамя есть и у отряда Турханова. Значит, он ничем не отличается от регулярной армии.

— Товарищи! — продолжал полковник. — Наступил самый торжественный момент в жизни нашего отряда — мы принимаем партизанскую присягу. Все повторяйте за мной слова торжественной клятвы!

Партизаны выпрямились, крепче сжали винтовки и автоматы.

—  «Я, патриот своей Родины», — начал Турханов.

—  «Я, патриот своей Родины», — хором повторили за ним сотни голосов.

—  «...вступая в ряды советских партизан, торжественно клянусь быть честным, храбрым и дисциплинированным бойцом и обязуюсь беспрекословно выполнять все приказы и распоряжения моих командиров и начальников.

Подлые немецкие захватчики и их прихвостни из стран сателлитов совершили страшные злодеяния в отношении моего народа и народов многих стран. Я обязуюсь беспощадно мстить кровожадному врагу до его полного разгрома, до окончательной победы над фашистской Германией.

Добровольно вступая в партизанский отряд, я четко представляю себе все трудности и лишения, которые могут встретиться на моем пути при выполнении патриотического долга. Но никакие трудности, никакие опасности и даже угроза смерти не смогут остановить меня на пути борьбы против злейшего врага человечества — германского империализма и нацизма.

Выполняя свой долг советского партизана, я обязуюсь быть справедливым в отношении польского народа, на земле которого выпала мне честь защищать интересы своей Родины. Я всеми силами буду поддерживать братьев-поляков в их борьбе против нашего общего врага — немецкого фашизма.

Единственное правительство, которое я признаю своим, — это Советское правительство, единственная партия, дело которой я буду защищать до последней капли своей крови, — это Коммунистическая партия. Если же я погибну в борьбе с врагом, то считайте, что я был верным сыном моего народа и погиб за правое дело великой Советской Родины.

Но если я по злому умыслу или по трусости и по другим низменным побуждениям отступлю от моей торжественной клятвы, пусть меня постигнет суровая кара и всеобщее презрение».

После того как были произнесены слова присяги, наступила тишина. Слова эти запали в душу, навсегда врезались в память. Турханов спустился с трибуны, передал знамя одному из партизан, опустился на правое колено и, произнеся: «Клянусь!», поцеловал краешек полотнища с портретом Ленина. За ним то же самое проделал его заместитель по политчасти, а потом все командиры и бойцы. После митинга гости раздали партизанам и польским воинам подарки. Чего только тут не было! Рабочие снарядного завода привезли бритвенные приборы, машинки и ножницы для стрижки, полотенца, нательное белье и, главное, хорошо отточенные финские ножи в ножнах, которые в первую очередь были необходимы подрывникам и разведчикам. Крестьянские комитеты прислали вкусные гостинцы — пироги, сало, окорока, колбасы, ну и, конечно, знаменитую бимберу, которую налили каждому по стакану. Началось пиршество. Состязания в борьбе и в поднятии тяжестей, веселые песни и задорные пляски продолжались до поздней ночи...

Глава двадцать седьмая

Партизан пригласили погостить жители ближайших деревень. После разгрома карателей немцы не осмеливались приблизиться к Яновским лесам, поэтому Турханов и Адам Краковский приняли приглашение и разрешили партизанам краткосрочный отпуск.

К вечеру четвертого мая все вернулись в свои подразделения отдохнувшими и посвежевшими. Крестьяне дали им возможность помыться в бане, женщины выстирали белье, починили и почистили обмундирование. Причем за все эти дни не было ни одного серьезного происшествия, что свидетельствовало не только о дисциплинированности партизан и воинов Армии Людовой, но и о подлинно дружеском отношении к ним местного населения. На следующий день, по указанию командования, весь отряд Турханова давал подписку о принятии присяги. Занимались этим командиры рот в помещении штаба. Пришла туда и Эсфирь: она была приписана к третьей роте.

— Где мне расписаться? — спросила она у Айгашева.

— Присягу принимают только советские граждане, а вы — иностранка, — ответил тот.

Эсфирь такого не ожидала. С тех пор как пришла в отряд, она чувствовала себя равноправным его членом, наравне с другими выполняла задания, никто из бойцов и командиров не выказывал даже тени недовольства ее поведением. Ответ командира роты удивил ее.

— Мой непосредственный начальник Алина Вольская тоже не является гражданином СССР, а вы ей разрешили подписаться, — сказала девушка.

— Она — полька, а вы нет, — сердито буркнул Айгашев и, по своей привычке, повторил:

— Да, нет!

Лицо Эсфири побледнело, губы задрожали. От приподнятого настроения не осталось и следа.

— Я думала, что здесь все пользуются одинаковыми правами. Простите...

Чтобы не разрыдаться, она бросилась к выходу и чуть не сбила с ног Комиссарова, который в это время появился в дверях.

— Стой! — схватил он ее за плечи. — В чем дело? По чему ты плачешь? А ну-ка садись и рассказывай: кто посмел тебя обидеть?

Он усадил ее на скамейку, дал свой носовой платок, чтобы она вытерла глаза, приготовился слушать. Эсфирь душили слезы. С трудом успокоившись, она рассказала, что произошло. Комиссарова возмутило поведение Айгашева. Ему хотелось грубо осадить зарвавшегося наглеца, но сознание, что он политработник и находится при исполнении служебных обязанностей, заставило сдержаться.

— Так это? — тихо спросил он у Айгашева, который внимательно слушал их разговор.

— Я думал, что так будет правильнее. К тому же ей еще не исполнилось восемнадцати лет, а в армию несовершеннолетних не принимают, — начал оправдываться командир роты.

— Известный писатель Аркадий Гайдар командовал полком в шестнадцать лет. Если мы приняли человека в отряд, если он выполняет свои обязанности наравне с другими, то он должен наравне с другими пользоваться и всеми правами. Иди, Эсфирь, прочти текст присяги и рас пишись, где надо.

Девушка поблагодарила замполита и с радостью сделала все, что требовалось. Но боль в душе не прошла. «Неужели так всю жизнь и будут попрекать меня? — с горечью думала она. — Ну разве я виновата, что родилась в еврейской семье?»

Когда на душе было скверно, Эсфирь замыкалась в себе. Жизнь на оккупированной территории приучила ее к скрытности. Ничего не поделаешь: если других немцы отправляли в концлагерь за антифашистскую деятельность, ее могли арестовать только за то, что она еврейка. Приходилось всегда быть начеку, скрываться самой и скрывать свои мысли. Вот и сейчас она ушла в лес и провела там несколько часов в одиночестве. Был уже вечер, когда она, заметно успокоившись, возвращалась в землянку санчасти. Недалеко от столовой ее окликнул Зильберман.

Лев Давыдович уже знал о злобной выходке Айгашева и давно искал Эсфирь, чтобы утешить, успокоить землячку. Эсфирь всегда была искренней и доверчивой с ним, любила слушать его рассказы, сама рассказывала разные истории. Поэтому теперь, когда она особенно нуждалась в дружеской поддержке, Эсфирь очень обрадовалась встрече.

— Ты далеко? — спросил Зильберман.

— Иду к себе в аптеку, — ответила она.

— Успеешь. А где ты была?

— Ходила, дышала свежим воздухом.

— Все одна ходишь! Забываешь, что мы в лесу...

— А ты забываешь, что у меня «вальтер», — постучала она по кожаной кобуре пистолета.

— Им только птиц пугать. Если тебе так приспичило погулять, позвала бы меня. Вдвоем все же безопаснее.

— Я не из пугливых. Да тебя и не вытащить. Ты всегда занят.

— Что это, упрек?

— Понимай как хочешь.

— Да, я виноват. Хотел давно поговорить с тобой по одному делу, но никак не мог собраться... А теперь... Хочешь еще прогуляться?

— Я устала. Если не возражаешь, давай посидим вон на той лужайке за речкой, — показала Эсфирь.

Они спустились с горки, перешли по кладке через ручеек, прошли немножко лесом и вышли на зеленую лужайку. Эсфирь была тут не раз. На краю лужайки, на невысоком бугорке, у нее даже было любимое место для отдыха. Бугорок был покрыт прошлогодним мягким мхом, сквозь который пробивалась молодая травка.

— Не сыро тут? — спросил Зильберман. — Может, посидим на тех пнях?

— Нет уж, спасибо! Вся мебель в землянках из пней да колод. Сидим на них целые дни, надоело. А здесь как на перине. Люблю все мягкое.

— Все мы любим мягкое, но, к сожалению, жизнь часто стелет нам очень жестко... Я знаю, тебя обидели сегодня...

— Не обидели, а обидел. Ведь никто не поддержал Айгашева.

— Эх, милая моя, ты еще плохо знаешь жизнь! В этом мире мы — как затравленные звери.

— Кто «мы»? Партизаны?

— Нет, евреи. Судьба обходится с нами сурово... Больше двух тысяч лет мы подвергаемся гонениям. Нас трави ли дикими зверями в цирках древнего Рима, жгли на кострах инквизиции в средние века, били и убивали во время еврейских погромов, а теперь вот живыми бросают в печи крематория. Но, несмотря ни на что, евреи всегда выживали. Выживем и теперь. И знаешь почему?

Лев Давыдович мельком глянул на сидящую девушку. В лучах заходящего солнца она показалась ему сказочно красивой. Надо признаться, жизнь в отряде ей явно пошла на пользу. Она заметно поправилась, округлилась, лицо стало румяным, движения плавными. Зильберман задержал взгляд на ее тугой груди, обтянутой солдатской гимнастеркой.

— Почему? — переспросила Эсфирь.

— Потому что евреи не смешивают свою кровь. Где бы ни находились, они всегда остаются евреями, живут обособленной жизнью, помогают и поддерживают друг друга. Правда, среди нас встречаются отщепенцы, особенно женщины. Они выходят замуж за мужчин другой национальности, но это приводит лишь к деградации.

Эсфирь удивилась. Втайне она мечтала иметь сына, которого будет кормить грудью, растить, воспитывать, но никогда не задумывалась над тем, кто будет его отцом — еврей, поляк или русский. Лишь бы она любила и была любима. Неужели то, что говорит Зильберман, — правда? Неужели природа создала ее для сохранения чистоты крови, а не для любви и счастья? Да и вообще существует ли эта «чистота крови», а если и существует, стоит ли ради нее отказываться от счастья?

— Отец нам рассказывал об одном крупном ученом с мировым именем, у которого мать была еврейка, а отец немец. Если смешение крови приводит к деградации, как же объяснить этот случай?

— Очень просто: твой ученый потерян для еврейского народа.

— А мне кажется, наоборот: он возвысил еврейский народ. Ведь такого знаменитого человека родила еврейка. И мы можем гордиться этим.

— Ты меня не понимаешь, — начал раздражаться Зильберман. — Скажи на милость, как же нам гордиться, если он не еврей?

— Американцы, англичане и другие народы гордились бы.

— Американцы — это не нация, а жители Америки. В их жилах течет кровь десятков народов. У нас, у евреев, нет своего государства, поэтому мы не можем быть просто жителями какого-нибудь государства, нам надо быть евреями. Иначе еврейский народ перестанет существовать.

Зильберман подождал, что скажет девушка, но та молчала. Однако он чувствовал, что внутренне она несогласна с ним. А ему хотелось бы, чтоб она не противоречила ему ни в чем. В последнее время он много думал о ней, о ее судьбе. Она нравилась ему. Он хотел удочерить ее, но девушка отказалась. После долгих размышлений Зильберман пришел к выводу, что им надо соединиться иным способом. «Конечно, я старше на девять-десять лет, — думал он. — Но даже талмуд допускает такие браки. Сделаю ей предложение. Вряд ли она откажется. Где ей сейчас найти другого жениха?»

— Послушай, Эсфирь, — начал он. — Силою судеб мы с тобой очутились вдвоем в чужом стане. Это нас ко многому обязывает. Мы должны доверять друг другу, помогать, выручать из беды. Кто знает, что готовит нам день грядущий! Может, мне не суждено дожить до конца войны... Но я не хочу уйти из этого мира, не оставив потомства... Эсфирь, милая! Я тебя уважаю... Ты мне нравишься... Давай поженимся!

Слова эти испугали молодую девушку. Она вскочила как ужаленная.

— Нет! — резко ответила она.

— Но почему? — с недоумением взглянул он в ее бледное лицо.

В голосе Зильбермана было такое разочарование, такая горечь, что девушке стало жалко его. Она попыталась представить Зильбермана в роли своего мужа, но его тут же заслонил другой образ, образ человека, который спас ее от верной смерти в страшном немецком концлагере. «3денек, я никогда ни на кого не променяю тебя!» — словно клятву, произнесла про себя она.

— Турханов не разрешит, — сказала она первое, что пришло на ум. — Помнишь, что он сказал, когда ты захотел удочерить меня? Ты же мой начальник, а между начальником и подчиненными семейственность не допускается.

— Ты не поняла его. Просто он знал, что искусственно изданные родственные отношения рано или поздно превратятся в иные, более естественные. Поэтому он не принял всерьез мое предложение удочерить тебя. А на наш брак обязательно согласится.

— В его стране браки допускаются только между совершеннолетними, а мне еще не исполнилось восемнадцати.

— Ты не советская гражданка. Законы Советского Союза на тебя не распространяются. А по талмуду брачный возраст наступает раньше.

Такая назойливость начала злить девушку.

— Я люблю другого... — сказала она.

На это возразить было нечего. Лев Давыдович понял безнадежность своего положения. Он не стал допытываться, кого она любит. Ясно было одно: Эсфирь могла полюбить кого угодно, только не еврея, а этому, по его мнению, не могло быть ни объяснения, ни оправдания. Он поднялся, посмотрел на небо, где уже загорелись первые звезды, вздохнул и, не говоря ни слова, зашагал в сторону лагеря.

Эсфирь хорошо понимала, что с ним происходит, поэтому не стала мешать ему томиться в одиночестве и возвратилась в землянку одна. Там ее поджидала Алина.

— Где ты была? — спросила она, глядя на нее с упреком.

— А разве я не могу отлучиться? — спросила Эсфирь. — Если кому понадобилось лекарство, вы могли отпустить без меня.

— В том-то и беда, что не могла. Приходил Яничек. Ждал тебя почти четыре часа. Полчаса назад ушел, так и не сказав, за каким лекарством приходил, — иронически улыбаясь, сообщила Вольская.

— Куда он ушел? — чуть не заплакала Эсфирь.

— Говорил, в город.

— Я его догоню! — бросилась девушка к двери; Но Алина удержала ее:

— Не догонишь. Кальтенберг увез его на машине...

Глава двадцать восьмая

Турханов принял предложение Адама Краковского о совместных действиях. Это привело к замечательным результатам. Особенно довольны были разведчики и подрывники. До сих пор в польском батальоне не было специальной команды подрывников. С помощью майора Громова такая команда была создана, и через неделю она пустила под откос первый воинский эшелон. О бойцах из взвода Волжанина и говорить не приходится: теперь на наблюдательных постах вдоль железных дорог вместе с советским партизаном всегда дежурил польский жолнеж, что почти свело на нет инциденты с польскими железнодорожниками.

— Владимир Александрович, — обратился Адам Краковский к Турханову при очередной встрече, — помнишь, в Испании у вас немецкие коммунисты из Интернациональной бригады создали специальную разведывательную группу. Бойцы, переодевшись в форму гитлеровцев, сражавшихся на стороне франкистов, свободно переходили линию фронта и возвращались с весьма ценными сведениями о противнике. Как ты думаешь, не воспользоваться ли нам этим опытом?

— Что ж, мысль неплохая, но где найти немцев для комплектования разведотряда?

— Обойдемся без них. В моем батальоне половина личного состава говорит по-немецки. Среди них немало таких, кто родился и вырос в Германии, учился в немецких учебных заведениях. Я уверен, даже члены пресловутой комиссии по определению чистоты арийской расы не отличи ли бы их от настоящих немцев.

— Тогда за чем же дело стало?

— К сожалению, никто из них не служил в немецкой армии и не знает тамошних порядков. Поэтому, попав к немцам, легко могут засыпаться.

— Да, это так, — согласился Турханов.

— Но есть выход. В твоем отряде, как мне говорили, есть настоящий немецкий офицер. Что, если поручить ему подготовку разведотряда? Как ты думаешь, можно ему доверить такое дело?

— Почему бы и нет! Его прошлое не внушает никаких опасений. Отца его убили штурмовики во время первомайской демонстрации. Мать погибла в гестапо. Оба они были коммунистами.

— Странно. Как же тогда сын коммунистов стал фашистским офицером, да еще эсэсовцем? — удивился Краковский.

— Я интересовался этим. Оказывается, после гибели родителей его, мальчишку, забрала к себе тетка, жена богатого пивовара из Мюнхена. Ее муж в то время был местным предводителем штурмовиков. По настоянию жены он усыновил сироту и вместе с родным сыном пропустил через все школы фашистского воспитания. Но трагическая гибель отца и матери от рук фашистов не стерлась из памяти юноши даже тогда, когда по настоянию приемного отца он маршировал сначала в рядах «Гитлерюгенда», а потом в военном училище. Война окончательно открыла ему глаза, и он при первой же возможности перешел к советским партизанам. Недавно он нам добыл крупного деятеля организации ТОДТ. По распоряжению Штаба партизанского движения я отправил его самолетом на Большую землю, а самого немецкого офицера представили к правительственной награде. Я уверен, он полностью оправдает наше доверие...

В тот же день Кальтенберг отобрал двадцать человек. Все они прекрасно знали немецкий язык. Когда их одели в эсэсовскую форму, доставленную в отряд Яничеком, их и правда нельзя было отличить от настоящих эсэсовцев. С этого времени Конрад начал носить знаки различия гауптштурмфюрера СС, а его заместитель поручик Юлек — оберштурмфюрера СС.

Обучение вновь испеченных «эсэсовцев» продолжалось ровно две недели. Муштровка дала прекрасные результаты.

Теперь оставалось проверить, как примут наших разведчиков фашисты. К тому времени в штабе отряда имелись довольно полные данные о дислокации немецких войск в окрестных населенных пунктах. Кальтенберг просмотрел их и с разрешения командования выехал со своей группой в ознакомительную поездку. Для этой цели партизаны использовали вездеход, захваченный у жандармов. Правда, пришлось его перекрасить, вместо эмблемы полевой жандармерии нарисовать фашистскую свастику и сменить номер.

Первый экзамен отряд выдержал неплохо. В пути группа Кальтенберга несколько раз встретилась с немцами, дважды проехала через контрольно-пропускные пункты, установленные при въезде в крупные населенные пункты, и, заехав в расположение зенитной батареи, заправила автомашину горючим. Нигде она не вызвала никаких подозрений.

«Что еще сделать?» — думал Конрад, подъезжая к реке Танев. Вдруг он заметил бронетранспортер, одиноко стоявший на берегу метрах в шестидесяти от дороги. Людей в машине не оказалось.

— Подъедем поближе, — сказал Кальтенберг, — посмотрим, что там.

Подъехали. На травке возле машины было разбросано солдатское обмундирование и оружие, а люди, оказывается, спустились с крутого берега вниз и барахтались в воде. Всего их было двенадцать человек. Судя по разбросанному обмундированию, среди них находился один лейтенант и один обер-ефрейтор. Партизаны собрали оружие и одежду, погрузили в кузов вездехода, а сами подошли к обрыву.

— Эй вы, водяные крысы! — грозно крикнул Кальтенберг. — Почему бросили оружие без присмотра? Почему не выставили охрану? Вы что, забыли, где находитесь? А ну, старший, ко мне!

Все подплыли к берегу, вышли из воды. Один из них, долговязый молодой человек, подошел к партизанам.

— Кто вы? — спросил Кальтенберг.

— Лейтенант Штурм. Командир взвода сто второй мехбригады. Простите, господин гауптштурмфюрер, жара не выносимая, людям захотелось искупаться. Я разрешил.

— А почему не выставили охраны? Разве не знаете, кругом партизаны?

— Днем они не выходят из леса. Мы остановились только на полчаса.

— Где стоит ваша бригада?

— В Билгорае.

— Вы знаете, что положено командиру за потерю бдительности? У вас есть семья?

Человек, назвавший себя лейтенантом, затрясся от страха.

— Дома остались мать-старуха, жена и двое малышей. Господин гауптштурмфюрер, простите! Больше такого ни когда не повторится, я обещаю! — взмолился он.

— Чтобы все знали, как вы опозорились, возвращайтесь в Билгорай нагишом. Сохраняю вам жизнь только из-за ваших малышей, — процедил сквозь зубы Конрад. Потом обернулся к своим товарищам:

— По машинам! — скомандовал он.

Увидев, что «эсэсовцы» уехали, оставив их без одежды и обуви, без оружия и бронетранспортера, лейтенант упал на землю и заплакал...

Если забыть об осторожности, успех может вскружить голову. Так получилось и с Кальтенбергом. Окрыленный удачей, он решил попробовать свои силы при встрече с каким-нибудь офицером высшего ранга. Зная, что высшие Офицеры разъезжают в комфортабельных легковых машинах, Кальтенберг остановил одну из них под видом про верки документов.

— Хайль Гитлер! — гаркнул он. Офицеры ответили тем же.

— Господин штандартенфюрер! — обратился Конрад к эсэсовскому офицеру, чье лицо показалось ему знакомым.

-Из военно-строительного управления неизвестными угнан «мерседес». Поэтому вынужден побеспокоить вас. Разрешите проверить документы у шофера. Эсэсовец внимательно смотрел на него.

— Можете проверить, — махнул он рукой, а сам продолжал смотреть на Конрада. — А между прочим, господин гауптштурмфюрер, лицо ваше мне знакомо. Вы не из Мюнхена?

— Так точно, господин штандартенфюрер! — отчеканил Кальтенберг, возвращая шоферу документы.

— Не помните, где мы могли там встречаться? — не унимался офицер СС.

— В пивной у моего папаши. Помните «Веселую Баварию»?

— Ну как же! — заулыбался эсэсовец. — Значит, вы — сын Отто Кальтенберга? Как ваше имя?

— Конрад Кальтенберг.

«Дома считают меня без вести пропавшим. Если этот хлыщ что-нибудь пронюхал, столкновения не миновать», — подумал переодетый лейтенант и мельком взглянул на Юлека. Тот был начеку. Остальные партизаны тоже.

— Рад встретиться со своим земляком, — сказал штандартенфюрер, вылезая из машины. — Господа, отдохните немного, я прогуляюсь с сыном своего старого друга, — добавил он, обращаясь к своим спутникам.

Те согласились, а штандартенфюрер пожал руку Конрада и, отойдя с ним в сторону, начал прохаживаться взад-вперед.

— Давно не были дома? Как поживают родители? — спросил он, понизив голос.

— После, ранения дали отпуск. Зимою провел один месяц с родными. Тогда скрипели помаленьку, а теперь вот заболела матушка. Пишут, совсем плоха. Попросил отпуск.

— Как относится начальство?

— Обещали отпустить дней на десять.

— Это хорошо. А я вот застрял в этой проклятой дыре. С сорокового года не был дома. С головой ушел в работу. Даже вздохнуть некогда. Я вам завидую.

— Да, жизнь тут не очень-то сладкая.

— Послушай, Конрад, — вдруг, доверительно взяв его под руку, перешел на шепот штандартенфюрер, — скажи откровенно, как ты относишься к тюрьме?

Кальтенберг насторожился, внимательно посмотрел на земляка.

— Как все: сам не хочу туда попасть, а кое-кого посадил бы с удовольствием, — процедил он сквозь зубы.

— Ты меня не понял, — засмеялся фашист. — Я хотел узнать, как ты относишься к людям, работающим в тюремной администрации?

«Должно быть, он по дружбе хочет предложить мне должность палача, — подумал Конрад. — Нет, дорогой мой, если и буду убивать, то не тех, кого бы ты хотел».

— До сих пор мне не приходилось иметь с ними дела, но, думаю, каждый для славы родины делает то, что может, — неопределенно сказал он.

— Спрашиваю к тому, что я сам возглавляю одну из служб, связанных с тюрьмой на Замковой площади в Люблине. А это, как известно, после Майданека — самое крупное предприятие такого рода. Надеюсь, ты не сожалеешь, что мы познакомились...

— Наоборот, я очень рад, — засмеялся Кальтенберг. — Если случится попасть к вам, надеюсь, вы мне, как земляку, уступите лучшую камеру.

Штандартенфюрер тоже рассмеялся.

— Ты мне положительно нравишься, мой юный друг! — сказал он, прижимая локоть Конрада к себе. — Если я попрошу, не откажешь мне в небольшой услуге?

— Что за вопрос? Сделаю все, что в моих силах.

— Если поедешь в отпуск, мне хотелось бы переслать с тобой подарочек жене.

Конрад чувствовал, что разговор затянулся. Два раза мимо проехали автоколонны с войсками. Если офицер заподозрит что-нибудь, то легко может остановить следующую колонну и натравить солдат на отряд разведчиков. Правда, в таком случае живым штандартенфюрер отсюда не уйдет, партизаны следят за каждым его движением, но и им не поздоровится... Надо было кончать беседу.

— Приготовьте посылку, сообщите мне свой адрес и Телефон, и, как только получу отпуск, я заеду к вам.

— Заезжать, пожалуй, не стоит. Свои знакомства я не афиширую.

Конрад сделал вид, что обиделся:

— Простите... Конечно, вам неудобно принимать человека с низшим званием...

— Не в том дело, дорогой мой! Я хочу, чтобы о посылочке никто не пронюхал. Знаешь, есть любопытные... Нам следует остерегаться их...

— Почему?

— Скажу потом. А пока не спрашивай.

— Вы меня пугаете! — с деланным удивлением воскликнул Кальтенберг. — Я вынужден предупредить: ни за что не соглашусь перевозить подрывную литературу или еще что-нибудь в этом роде. Даже от вас, господин штандартенфюрер!

Эсэсовец засмеялся и хлопнул Конрада по спине:

— Узнаю школу старого Кальтенберга! Каков сам, таким и сына воспитал. Но тебе нечего опасаться. Я посылаю некоторые сувениры в память о своем пребывании в Польше и больше ничего. Кроме моей супруги, они ни у кого не могут вызвать интереса.

— Тогда другое дело, — согласился Конрад. — Но как и где вы их мне передадите?

— Когда получите отпуск, позвоните мне. Причем учтите, что телефоны часто подслушивают. Поэтому не говорите о предстоящей поездке, даже себя не называйте, а скажите только, что звонит Манфред Куперман и приглашает меня на рыбалку. Там договоримся, где встретиться.

— А кто этот Манфред?

— Один из многочисленных родственничков моей супруги. Служит на железной дороге, страстный любитель рыбной ловли. Часто приглашает меня, один боится выезжать за город.

— Понял. Все будет исполнено в точности, — пообещал Кальтенберг.

Эсэсовец достал из сумки блокнот, записал номер телефона, оторвал листочек и протянул его Конраду:

— Звони по этому телефону, попроси Вильгельма Шмидта. До свидания!

— Счастливого пути!

— Что за тип? — спросил Юлек, когда эсэсовцы отъехали на приличное расстояние. — Знакомый?

— Знал когда-то. С моим приемным отцом на пару возглавляли районную организацию штурмовиков в Мюнхене. Сын известного скотопромышленника Шмидта. Отец прославился как мясник, а сын, должно быть, как палач. Работает в Люблинской тюрьме, — ответил Кальтенберг.

Глава двадцать девятая

Доклад Кальтенберга о пробном выезде разведгруппы из Яновских лесов вызвал большой интерес у руководителей партизанского отряда. Товарищи похвалили разведчиков за смелость и находчивость. Рассказ о реквизиции бронетранспортера под видом наказания за потерю бдительности развеселил всех, но по поводу встречи с тюремщиками из Люблина мнения разошлись.

— Надо было уничтожить эту свору, — решительно сказал Савандеев.

— Или взять в плен, — добавил Соколов.

— Да, дорогой Конрад, здесь вы, кажется, немного оплошали, — присоединился к ним Комиссаров.

— Не спешите с выводами. Видимо, Конрад отпустил эсэсовцев не из жалости. Давайте выслушаем его соображения на этот счет, — вмешался Турханов.

— Мне захотелось посмотреть, что посылают палачи своим женам, а уничтожить этого негодяя можно будет и потом, когда он привезет мне посылку, — сказал Кальтенберг.

— А где и как вы договорились с ним встретиться? — спросил Яничек.

— Я должен позвонить и от имени Манфреда Купермана пригласить на рыбалку.

Савандеев засмеялся:

— Дело за маленьким — нам остается провести только телефон в гестапо!

— А он, случайно, не родственник этого Манфреда? — спросил Зденек.

— Да. Будто бы Манфред — родственник его жены.

— Товарищи! — воскликнул Яничек. — Дело принимает интересный оборот. Ведь речь идет о диспетчере, к которому нам удалось подсунуть в секретари-машинистки своего человека.

— Ну и что? — пожал плечами начальник штаба.

— Приедет этот палач к своему родственничку, и вдруг ему взбредет в голову забрать к себе в тюрьму на службу нашего агента. Что тут интересного?

— Мне вспомнилась одна беседа с Куперманом. Разговор шел о драгоценностях. Тогда он упомянул некоего Шмидта, своего родственника, который награбил уйму ювелирных изделий, золото в слитках, иностранную валюту. Припрятал часть в надежном месте, но никак не может переслать домой, так как гестапо что-то пронюхало и установило за ним тайную слежку.

— Тогда это он! — обрадовался Кальтенберг. — Моего знакомого тоже зовут Шмидтом.

— Да, Зденек прав. Дело действительно принимает интересный оборот. Награбленные ценности надо изъять и, если невозможно вернуть их хозяевам, сдать в фонд обороны. Операцию эту мы поручим товарищам Кальтенбергу и Яничеку. Пусть они разработают план и доложат нам, — предложил Турханов.

С ним согласились. Два друга, Зденек и Конрад, тщательно обдумали план действий и через несколько дней доложили Турханову. Командир отряда в общем согласился с планом, но внес некоторые маленькие изменения. Например, Конрад на встречу с Шмидтом хотел выехать втроем, а полковник предложил взять из разведгруппы не меньше десяти человек и устроить засаду по всем правилам.

В назначенный день из леса выехали две машины — легковая, захваченная еще у инженер-полковника Грюгера, и бронетранспортер. На передней ехал Кальтенберг, а за рулем сидел Зденек. На бронетранспортере были десять переодетых партизан во главе с Юлеком. Они благополучно миновали несколько населенных пунктов и остановились в местечке Шпачек, где была почта и, следовательно, телефон. Яничек подкатил свою машину прямо к зданию почты, а Юлек замаскировал бронетранспортер в соседнем дворе.

На почте оказалось всего три человека — два служащих и один посетитель. Служащие — мужчина и девушка — при появлении офицера эсэсовских войск встали, а посетитель поспешил уйти.

— Телефон работает? — спросил Конрад.

— Да, господин капитан, — ответил мужчина.

— Соедините меня с Люблином.

— Посидите минуточку, — предложил _ служащий. — Сейчас проверим. Если провод не занят, можете назвать нужный номер.

Девушка вызвала город Красьник и попросила телефонистку срочно соединить немецкого капитана с Люблином. Дальше Конрад говорил сам. Он назвал номер. В трубке раздался незнакомый мужской голос.

— Дежурный спецслужбы слушает, — ответил, кто-то.

— Пригласите штандартенфюрера Шмидта! — тоном, не допускающим возражений, сказал Конрад.

— Кто просит?

— Его родственник Манфред Куперман, — ответил Кальтенберг.

— Я вас слушаю, — послышался голос.

— Установилась хорошая погода. Ожидается прекрасный клев. Приглашаю вас, как мы условились, на рыбалку.

— Благодарю. С удовольствием принимаю приглашение. Где встретимся?

— В местечке Шпачек, если не возражаете. — Отсюда до Вислы рукой подать. Дорога хорошая. Поужинаем под открытым небом...

— Минуточку, — в трубке послышалось шуршание бумаги. Очевидно, Шмидт развернул карту. — Шпачек? Подъеду через час. Какие снасти брать?

— Как всегда, возьмите спиннинг, набор блесен.

— Ждите. Приеду обязательно.

Кальтенберг повесил трубку, поблагодарил служащих и вышел на улицу. Там его поджидали Юлек и Яничек. Он рассказал им о разговоре со Шмидтом.

— Не подведет нас этот стервятник? — усомнился Юлек.

— Не должен. Если он действительно задумал отправить посылку жене, то другого такого подходящего случая едва ли дождется. Красные с каждым днем все ближе. Он понимает, что тюрьму придется эвакуировать или, бросив все, удирать. Тогда нелегко будет ему спасти ценности, предназначенные для фрау Шмидт...

— Никак не могу поверить, — не успокаивался Юлек. — Мне кажется, он вместо ценностей привезет сюда взвод эсэсовцев.

— Тогда будем с боем прорываться вон в тот лес, — Показал Конрад на рощу позади крестьянских огородов.

Однако ровно в назначенное время машина Шмидта подъехала к зданию почты, где ее поджидал Кальтенберг.

Штандартенфюрер был в штатском. «Друзья» обменялись приветствиями.

— Ты один? — с тревогой спросил фашист.

— Нет, со мной шофер и два солдата. Пошли в магазин.

— А где тут магазин?

— Вон за тем двухэтажным домом, — махнул Кальтенберг на высокое здание метрах в двухстах от почты.

— Кстати, нам тоже нужны сигареты, — обращаясь к своему шоферу, сказал Шмидт. — Вот деньги, сбегай принеси пару пачек.

«Не доверяет даже собственному шоферу. Должно выть, ему везде мерещатся соглядатаи», — подумал Конрад.

Шофер тотчас отправился в магазин.

— Так будет лучше, — с облегчением вздохнул эсэсовец. — Надеюсь, отпускной билет у тебя с собой?

Такой вопрос был предусмотрен планом операции. Кальтенберга обеспечили фальшивым документом, написанным на одном из пустых бланков, обнаруженных в свое время партизанами в портфеле Грюгера. Шмидт тщательно изучил его и вернул Конраду.

— Полный порядок! — констатировал он, весьма довольный таким началом. — Теперь погрузим мои сувениры в твою машину. Только будь другом, никому не говори об этом. Услышат мои недруги и начнут болтать, будто я служу не фюреру, а своей жене.

С этими словами он вытащил из своей машины кожаный чемодан, перенес его на заднее сиденье автомобиля Конрада, затем подозвал его, оглянулся и, убедившись, что вокруг никого нет, осторожно открыл крышку. В чемодане оказался второй, со множеством сургучных печатей.

— Убедись, что все печати целы. Прошу передать его моей жене точно в таком виде. Могу я на тебя положиться?

«Подлец! — подумал Конрад. — Втягивает меня в грязную авантюру, за которую, попадись я в лапы гестапо, непременно получу пулю в затылок, и сам же еще не доверяет. Поистине все негодяи видят в других самих себя».

— Да, все печати целы. Постараюсь передать вашу посылку в таком же виде, — пообещал Кальтенберг.

Тут же по его сигналу к ним подбежали переодетые партизаны. Штандартенфюрер схватился за кобуру, но не успел вытащить пистолет. Зденек стукнул его по голове, и он сразу потерял сознание. Затем Шмидта уложили в его же машину.

Через минуту все три машины на большой скорости выехали из местечка.

По первоначальному плану штандартенфюрера СС предполагалось доставить в расположение партизанского отряда, но, увидев, что на шоссе слишком большое движение, партизаны решили не рисковать. Отъехав, на несколько километров, они завернули в лес. Там Шмидта, который так и не пришел в сознание, пристрелили и бросили в канаву, а машину привели в негодность.

Глава тридцатая

Тяжелый чемодан внесли в штабную землянку. Пока Кальтенберг рассказывал, как партизаны разделались с мерзавцем Шмидтом (его уже иначе и не называли), Яничек вскрыл первый, а потом и второй чемодан. Во втором были аккуратно уложены шесть мешочков с чем-то Сыпучим, на ощупь похожим на фасоль, и коробка.

— Вот так клад! — поморщился Соколов. — Похоже, что этот негодяй Шмидт собирался послать своей фрау продовольствие. Неужели она такая любительница фасолевого супа?

— Почему только супа? В коробке могут быть шоколадные конфеты, — усмехнулся Савандеев. Зденек взял один мешочек и взвесил на ладони.

— Не меньше килограмма. Нет, товарищи, в такой маленький мешочек кило гороха не насыплешь, — сказал он и развязал мешок. На стол посыпались золотые коронки. — Так я и думал. Эсэсовцы, прежде чем расстреливать, снимают золотые коронки.

В трех мешочках оказалось то же, что и в первом, а в остальных двух были кольца и перстни всевозможных форм и размеров, золотые монеты различных стран.

— Сколько же человек надо убить, чтобы собрать такое количество зубов? — удивился Комиссаров.

— Если учесть, что не у каждого есть золотые зубы, десятки, а может, даже сотни тысяч, — ответил Яничек

— Что же нам делать с этим добром? Не носить же с собой? — спросил Комиссаров.

— Золото не портится. Зароем в каком-нибудь приметном месте. Пусть хранится до конца войны. А там выроем и сдадим, — предложил Соколов.

Вскрыли коробку, которая занимала почти половину чемодана. Чего тут только не было! Часы и браслеты из золота и платины, кулоны и колье из драгоценных камней, ожерелья тончайшей работы, цепочки, медальоны,

— Прямо как у сказочного Али-Бабы! — воскликнул Комиссаров. — Помните: «Сезам, откройся!»

Все засмеялись.

— Зденек, как ты думаешь, много бы выручила фрау Шмидт, если бы ей удалось продать все это? — спросил Турханов.

— Трудно сказать, но думаю, не один миллион. Вот, например, за это бриллиантовое колье жена американского миллионера без слов выложила бы пятьдесят тысяч долларов, а за этот кулон и того больше.

— Вот что, товарищи, — сказал решительно Турханов. — О захвате этих трофеев не говорить никому. Закапывать их в землю тоже нет смысла. Мы все это отправим на Большую землю, сдадим в фонд обороны. А пока начальник штаба вместе с товарищами Кальтенбергом и Яничеком пусть оприходует их по акту, опечатает чемоданы и сдаст под охрану. Я сообщу об итогах операции в Штаб партизанского движения и попрошу прислать самолет...

Комиссия работала допоздна. Савандеев своим четким почерком записал в акт все ювелирные изделия по отдельности. Яничек, как человек, знакомый с ювелирным делом, определял примерную стоимость изделий, а Конрад распределял их по группам. Закончив работу, все трое подписали акт, положили его в чемодан вместе с ценностями, опечатали и сдали часовому. Одновременно Савандеев усилил охрану штаба станковым пулеметом и добавил в команду специальной охраны штаба на марше еще трех бойцов, которые должны были нести опечатанный чемодан. Только после этого члены комиссии пошли отдыхать.

Ночь была тихая и теплая. Свежий воздух, пропитанный ароматом трав, цветов и листвы, вливался в грудь как сказочный эликсир жизни. Слабый свет мерцающих звезд, пробиваясь через густую листву, рисовал на земле фантастические узоры.

— Конрад, давай погуляем часок-другой. Что-то не хочется спать, — предложил Зденек, когда они дошли до своего блиндажа.

— А я засыпаю на ходу. Пойду вздремну немножко, ответил Кальтенберг.

— Как хочешь. Тогда я посижу здесь, — устраиваясь на пенечке, сказал Яничек. — Спокойной ночи!

— Смотри не засни сидя! — предупредил Конрад и скрылся в блиндаже.

Зденек остался один. На душе было так хорошо, что не хотелось ни о чем думать, даже шевелиться. Весь партизанский лагерь погрузился в сон. Только изредка с глухим хрустом ломалась сухая ветка под сапогом часового у крайней землянки, и снова наступала тишина.

Вдруг Зденек почувствовал у своего виска что-то твердое и острое. В ту же минуту кто-то шепотом приказал:

— Ни с места! Руки вверх! Стрелять буду!

Зденеку почудилось, что к его виску приставили дуло пистолета, и он в первую секунду даже похолодел от ужаса, но, услышав шепот, тут же успокоился: ведь это был женский голос. Тогда он быстрым движением схватил твердый предмет, который так внезапно коснулся его виска. Оказалось, что это — тоненький палец с острым ногтем. «Эсфирь! — догадался он. — Ах ты проказница! Ну и получишь же ты у меня!»

— Как тебе не совестно. Ты же испугала меня насмерть.

— Испугаешь тебя! Отпусти, а то сломаешь, — не сказала, а прямо проворковала девушка.

— Нет, милая, ты от меня так легко не отделаешься!

— Пусти. Я же пошутила.

— За такие шутки знаешь что полагается? Наказание полагается. На, получай, чего заслужила!

С этими словами он обнял девушку и начал целовать. Эсфирь сделала слабую попытку вырваться, но, конечно, это ей не удалось, и она обвила руками его шею. Сколько они так простояли, прижавшись друг к другу, никто не знает. Но всему наступает конец. Зденек выпустил девушку из объятий.

— Нас увидят, уйдем отсюда! — потянула Эсфирь его за руку.

— Ну и пускай видят, что тут плохого!

— Меня еще никто не целовал... Милый, прошу тебя, уйдем поскорее!

Вместо ответа он прижал ее к себе и увлек в глубь старого ельника. Зная точное расположение постов, они благополучно миновали часовых. Теперь Эсфирь не боялась. Тут было так тихо, что слышно было, как падает засохший лист или хвоя. На какое-то время ей показалось, что в мире, кроме них, нет больше никого: что ж, любовь эгоистична и не выносит свидетелей... Зденек снова прижал Эсфирь к груди, и она, не сопротивляясь, всем своим существом отдалась новому и прекрасному чувству...

Незаметно подкралась предрассветная мгла. С низин со стороны реки Сан поднимался туман. Он быстро окутывал звездное небо. Пора было возвращаться. Эсфирь вспомнила об этом первая. Они поднялись и медленно пошли обратно.

— Скажи, Зденек, ты меня любишь по-прежнему? — со страхом и печалью спросила Эсфирь.

— Что за вопрос! — возмутился Яничек. — Разве между нами произошло что-нибудь такое, за что можно было бы меньше любить?

— Но говорят, есть такие мужчины, которые девушку любят, а когда женятся на ней, вовсе перестают любить или любят меньше.

— Я не из таких, да и ты сама не такая, чтобы тебя можно было меньше любить. Теперь ты для меня еще дороже, и, если понадобится отдать за тебя жизнь, я сделаю это без колебаний.

— Я верю тебе. Но все же... Скажи откровенно, если бы здесь была другая девушка, ну совершенно такая же, как я, только чешка по национальности, может быть, ты полюбил бы ее, а не меня?

— Любят человека, а не национальность. Конечно, я чех, и мне дорога чешская культура, чешская музыка и искусство... Но это не значит, что я полюбил бы девушку только за то, что она моя землячка. У любви другие законы.

— А мне однажды сделали предложение только потому, что я еврейка. Я отказала.

— И правильно сделала, — одобрил Яничек. — Говорю это не потому, что, если бы согласилась, ты не стала бы моей женой!

— Эх, если бы все думали, как ты, — с тоской прошептала Эсфирь...

По пути Яничек решил зайти к наблюдателям, проверить, как обстоят там дела. Наблюдательный пост находился на краю леса. Надо было только свернуть налево и перейти довольно глубокую балку. Девушка согласилась: она была готова идти хоть на край света, лишь бы побыть с ним как можно дольше.

Наблюдатели должны были окликнуть их и спросить пароль, но, хотя они подошли совсем вплотную, никто их не остановил. Это встревожило Яничека. В самом деле, мало ли что могло случиться за ночь? Выйдя на опушку леса, Яничек явственно услышал мерный стук множества лопат. Взглянув в ту сторону, откуда доносились эти звуки, Зденек увидел: по всему полю рассеялись люди, которые копали что-то.

— Видишь, — спросил он Эсфирь, показывая в сторону открытого поля.

— Вижу, — дрожа от страха, ответила девушка. — Это не призраки?

— Нет, люди. Немецкие солдаты копают траншеи.

— Зачем?

— Кто их знает! Может, хотят выгнать нас из леса, а может, наоборот, готовятся блокировать лес со всех сторон. Надо скорее предупредить командование.

— Ас наблюдателями как быть?

— Пойдем посмотрим, что с ними.

Когда они дошли до вышки, уже рассвело. Наблюдателей на месте не оказалось. Яничек знал, где их землянка, и хотел пойти туда, но споткнулся и чуть не упал.

— Осторожно! — проворчал мужской голос. — Тарас, это ты?.

На земле, прикрывшись плащ-палаткой, лежали два человека. Яничек узнал в одном из них партизана, который вместе с ним пришел в отряд Турханова.

— Нет, Галимов, это Яничек. Кто у вас на посту?

— Я, — ответил тот и быстро вскочил на ноги. — Простите, товарищ командир, я чуть-чуть задремал. Пожалуйста, не говорите об этом полковнику!

— Дело тут не в полковнике. Посмотри, что делается на поле!

Галимов протер глаза и посмотрел. Сначала он никак не мог сообразить, что происходит.

— Не пойму, откуда там взялось столько кур! — Удивленно пожал он плечами.

— Какие куры?! Немцы роют траншеи. Видишь, скользко их!

— Братцы, пропали мы! Нас окружили! — закричал Галимов.

— Тихо, не паниковать! — строго приказал Зденек. — иди подними всех! Чтобы через минуту весь взвод занял огневые позиции. Пока у пулемета постою сам. Хоть и не через минуту, но довольно быстро партизаны заняли огневые позиции. Командир взвода подошел к Яничеку.

— Что будем делать? — спросил он.

— Предупредите командира роты. Без приказа не отходить. Огонь открывать только тогда, когда немцы подойдут на сто метров. Я пойду в штаб и доложу командованию. Кажется, это не обычные каратели из местной полицейской службы. Похоже, пришли регулярные войска...

Глава тридцать первая

Весной 1944 года создались исключительно благоприятные условия для дальнейшего развертывания партизанской войны во всех оккупированных странах. Людские ресурсы фашистской Германии почти иссякли, а война требовала все новых и новых дивизий. Гитлеровским генералам приходилось снимать войска с оккупированной территории, чтобы заполнять бреши на советско-германском фронте. Это значительно ослабляло оккупационный режим, который держался только на немецких штыках. Все народы, попавшие под фашистское иго, поднялись на священную войну против угнетателей, за свободу и справедливость.

С выходом советских войск на государственные границы Люблинщина, где партизанская война приобрела особый размах, превратилась в непосредственный тыл немецких войск, входящих в группу армий «Северная Украина». Армия, как известно, не может успешно выполнять поставленные перед ней задачи, если в тылу неспокойно, а о спокойствии на Люблинщине говорить не приходилось. Советские партизаны и части Армии Людовой только в течение одного месяца нанесли сокрушительные удары по нескольким немецким гарнизонам.

В мае и начале июня основные силы советских партизан и Армии Людовой сосредоточились в Яновских и Билгорайских лесах.

Кроме того, немало советских и польских партизан находилось в Парчевских, Немировских и Липских лесах. Сначала оккупанты пытались обезвредить партизан силами местной полиции и жандармерии, а также частями и подразделениями вермахта, расквартированными в ближайших городах. Было предпринято несколько карательных операций, но все они окончились поражением немцев. Тогда гитлеровское командование решило до начала летней кампании очистить тылы от партизан силами регулярных войск. Солдаты, под покровом ночи копавшие траншеи, которых видели Зденек и Эсфирь, как раз входили в состав передовых частей этих войск.

Скоро выяснилось, что к Яновским лесам со всех сторон либо уже подошли, либо подходили немецкие войска. Во многих местах произошли перестрелки и столкновения между бойцами боевого охранения партизан и разведывательными группами немцев. С обеих сторон были уже убитые и раненые. Турханов, а также командиры других партизанских отрядов и подразделение Армии Людовой, находившихся к тому времени в Яновских лесах, понимали, что это только разведка боем, а настоящие сражения еще впереди. Надо было выяснить силы и намерения противника, поэтому Турханов приказал выслать группы разведчиков с заданием во что бы то ни стало захватить «языка». К полудню в штаб привезли двух раненых солдат. Один из них скончался, не приходя в сознание, а другой упорно отказывался говорить. Из личных документов, обнаруженных при этих солдатах, удалось выяснить только то, что они служили в разных воинских частях вермахта. Вечером группа Кальтенберга доставила немецкого офицера связи. Из его показаний, а также из изъятых у него документов выяснилось следующее: 8 и 9 июня в различных пунктах южной части Люблинского воеводства выгрузились 154-я пехотная дивизия генерал-лейтенанта Альтрохтера, 174-я пехотная дивизия генерал-лейтенанта Эберхарда, некоторые части и подразделения 213-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Гешена, а также 4-й полк и один батальон войск СС. Немецкое командование поставило перед этими войсками задачу окружить и полностью уничтожить отряды советских партизан и части Армии Людовой, действующие на Люблинщине. По показаниям пленного, численность немецких частей и соединений достигла тридцати тысяч человек. Эти данные Турханов немедленно сообщил в Штаб партизанского движения.

Неприятные сообщения продолжали поступать и ночью. Из роты Айгашева еще накануне исчез один боец, часто выполнявший обязанности связного при штабе отряда. Поиски не увенчались успехом, а командир роты, боясь неприятностей, своевременно не доложил об этом в штаб. Установили, что боец в отряд прибыл один, назвался Назаровым, бежавшим из лагеря советских военнопленных. По словам товарищей, он часто распространял среди партизан слухи, пытался вызвать у них паническое настроение. Обо всем этом партизаны не раз докладывали своему командиру, но тот ограничивался разговорами, которые он называл «воспитательной работой».

— По-моему, он перебежал к карателям, — высказал свое предположение Савандеев.

— Не перебежал, а просто ушел к своим хозяевам, которые его подослали к нам, — поправил его Соколов.

К утру в отряд прибыл Базыль Каракоз. Он сообщил, что гестаповцы арестовали его сестру Ванду и немецкого диспетчера Манфреда Купермана, а сам он смог скрыться лишь потому, что сестра успела сообщить о приходе гестаповцев в управление дороги. Это был весьма чувствительный удар для отряда Турханова, так как с арестом этих двух лиц разведка лишилась надежного источника информации.

В последующие два-три дня как партизаны, так и немцы деятельно готовились к решающим боям. К карателям подходили все новые и новые силы. Появились танки и самоходки, над лесом почти непрерывно висели самолеты-разведчики — двухфюзеляжные «фокке-вульфы», которых на фронте называли «рамами». Они, несомненно, производили аэрофотосъемки, но иногда, разбрасывали листовки, написанные на русском, польском и украинском языках. Враги призывали партизан немедленно прекратить борьбу и сложить оружие, обещая взамен сохранить жизнь. Разумеется, никто не верил обещаниям немцев — по собственному опыту давно уже знали, как немцы сохраняют жизнь военнопленным.

Радовало Турханова то, что рота лейтенанта Волжанина, несмотря на неблагоприятную обстановку, продолжала выполнять свои обязанности. Донесения о продвижении немецких воинских эшелонов продолжали поступать по-прежнему. Правда, некоторые из них сильно запаздывали. Кроме того, появились потери среди личного состава, особенно среди связных. Это затрудняло работу разведчиков, и все же зашифрованные донесения о движении по четырем железным дорогам регулярно передавались в эфир.

14 июня произошло два знаменательных события. Утром на берегу реки Бранев начались крупные кровопролитные бои. Фашисты напали на партизан, но народные мстители отбили атаки с большими потерями для врага, а когда ряды карателей значительно поредели, с мощным возгласом «Ура!» бросились в контратаку. Началась ожесточенная схватка. Регулярные немецкие войска не выдержали яростного натиска и, побросав оружие, обратились в паническое бегство. На поле боя осталось две тысячи фашистов и огромное количество военного имущества.

Второе событие имело прямое отношение к отряду Турханова. На рассвете была получена шифровка от генерала Барсукова. Это была не обычная радиограмма. В шифровке говорилось, что бойцы и командиры Интернационального отряда первую часть боевого задания выполнили успешно, разведданные, присланные в Штаб партизанского движения, сыграли положительную роль в планировании и подготовке будущих наступательных боев, за что всему личному составу объявлялась благодарность. Теперь отряд должен форсировать Вислу, войти на территорию Келецкого воеводства я создать новую партизанскую базу на лесистых отрогах Свентокшиских гор в треугольнике между городами Островец — Кельце — Скаржиско-Каменна. По некоторым данным, немцы готовят в этом районе крупную акцию против советских партизан. Перед отрядом Турханова ставилась задача установить характер этой акции, а также — кто непосредственно занимается подготовкой и кому поручено проведение, затем совместно со Штабом партизанского движения разработать план ее срыва.

С содержанием шифровки полковник ознакомил только трех товарищей — Комиссарова, Савандеева и Соколова. Все они согласились, что задача, поставленная перед отрядом, сложная, очень важная, что ее выполнение потребует исключительного напряжения всех физических и моральных сил. Исходя из этого, они выработали план действий на ближайшие дни.

Еще накануне, на совещании командиров всех отрядов и частей Армии Людовой, было решено покинуть Яновские леса. Причем, зная, что немцы без боя не выпустят из огненного кольца, некоторые командиры предлагали сосредоточить все наличные силы на восточной стороне леса, затем, на рассвете, объединенными силами нанести мощный удар по обороне врага на узком фронте, прорвать окружение и под прикрытием специально выделенного арьергарда уйти в Билгорайские и Липские леса. Турханов не согласился с этими предложениями, мотивируя тем, что, если попытаться прорвать вражеское кольцо лишь в одном месте, немцы, имея моторизованные войска, легко перебросят подкрепления на решающий участок и сорвут планы партизан. Турханов предложил рассредоточить силы и нанести ряд мощных ударов на нескольких участках фронта, что наверняка дезориентирует врага и помешает ему преследовать отряды партизан и части Армии Людовой.

После жарких споров предложение Турханова все же приняли. Наметили основные направления ударов, которые должны были наносить отдельные отряды или группы из нескольких отрядов. Турханову и Адаму Краковскому досталось западное направление, которое считалось особенно неудобным, так как после прорыва окружения партизанам, чтобы попасть в лесные массивы, необходимо было повернуть либо на восток, либо на юг и преодолевать открытое пространство под огнем противника. Турханов знал, что самый легкий путь не всегда самый верный. И теперь, получив распоряжение прорваться в Келецкое воеводство, он даже поблагодарил судьбу за то, что ему выпало как раз то направление, которое совпадало с указаниями Штаба партизанского движения.

Немецкое командование недооценивало опасность на западном направлении. В самом деле, трудно было предположить, что партизаны попытаются вырваться из окружения именно здесь, а не там, где легче пройти к Билгорайским лесам. Поэтому, планируя ликвидацию партизан в Яновских лесах, они оставили на западе только слабое прикрытие. Турханову стало известно об этом еще к исходу 14 июня. Это, конечно, значительно облегчало выполнение предстоящей задачи для его отряда и батальона Адама Краковского, в то же время задачи остальных отрядов усложнялись. Чтобы облегчить положение партизан, прорывающихся на восток, надо было часть сил противника оттянуть на себя. Поэтому Турханов и Адам Краковский решили начать штурм вражеских позиций не перед рассветом, как было предусмотрено общим планом, а на час раньше, о чем без широкой огласки было сообщено командирам остальных партизанских отрядов. При этом Турханов учитывал следующее: если среди партизан имеются агенты немецкой разведки, они наверняка уже успели сообщить о начале штурма, и когда этот штурм начнется раньше, для немцев это будет неожиданностью. Факт же внезапности, как известно, всегда помогает нападающей стороне.

Штаб разработал детальный план всей операции, предусмотрев местонахождение каждого подразделения на определенном этапе боя. Так, например, прорыв должны были совершить 1-я рота батальона Армии Людовой и 2-я рота Интернационального отряда советских партизан под общим командованием полковника Турханова, после прорыва, не задерживаясь, осуществить марш-бросок к берегу Вислы и там захватить понтонный мост, недавно построенный немцами, обеспечив тем самым форсирование водного рубежа всеми остальными ротами. Чтобы дать возможность основным силам оторваться от преследования, рота Айгашева и два взвода из последней роты батальона Краковского должны были вести арьергардные бои. Все тыловые подразделения партизан, в том числе запасы оружия и боеприпасов, лазарет с больными и ранеными, отделение связи, полевую кухню и продсклад, охраняла на марше неполная рота Волжанина. Двадцать бойцов из первого взвода этой роты, исполняя обязанности наблюдателей на железных дорогах, находились вдали от Яновских лесов и ничего не знали о предполагаемом уходе оттуда своего отряда. Их надо было предупредить, чтобы они самостоятельно перешли Вислу и прибыли в определенный пункт, где намечалось сосредоточение отряда Турханова. Стал вопрос, кому поручить это.

— Никто лучше меня не знает расположение этих постов. Давайте я сам сниму своих бойцов, и через неделю мы все вместе догоним отряд, — предложил Волжанин.

Турханов, да и другие руководители с ним не согласились.

— Командир должен быть с основными силами своего подразделения, — объяснил полковник. — Пусть этим займется Яничек. Он знает польский язык и, в случае необходимости, может выдать себя за местного жителя.

Яничек, как всегда, согласился с командиром отряда. В предвидении всевозможных осложнений, Турханов снабдил его иностранной валютой и золотыми монетами царской чеканки из своего запаса, предоставив право расходовать их по собственному усмотрению.

Зденек должен отправиться после выхода партизан из окружения. Времени оставалось много, он подробно расспросил у Волжанина, где находятся наблюдательные, посты, нанес их на свою карту, получил пароль и другие необходимые сведения. Закончив подготовку, пошел попрощаться с Эсфирью. В ожидании похода подразделения сосредоточились ближе к западной опушке леса. Девушку он с трудом разыскал в расположении третьей роты. Она укладывала в двуколку медикаменты и перевязочные материалы.

— Ты почему здесь? — с тревогой спросил Зденек.

— Так распорядилось начальство. Сама Алина пойдет с передовой ротой. Там в ней будут больше нуждаться. А здесь, в тылу, достаточно и санитарки, — ответила Эсфирь.

— Но ты же не санитарка, а начальник аптеки, — воз разил Зденек.

— Я умею делать перевязки...

— Не нравится мне, что ты попала в эту роту, — вздохнул чех.

— Ничего страшного, милый, — успокоила его Эсфирь. — После того случая Турханов крепко наказал Айгашева, и он стал относиться ко мне по-другому. Увидишь, мы с ним сработаемся. По крайней мере, я буду стараться. А как твои дела?

— Пока будем прорывать блокаду, я хочу быть с тобой. А потом уйду для выполнения спецзадания.

— Опять уходишь, — погрустнела Эсфирь. — А задание опасное? Может, придется отбиваться? Возьми меня с собой! Если вдруг ранят, я помогу тебе.

Яничек улыбнулся.

— Нет, не могу, — покачал он головой. — Там ты мне не помощница.

— Почему?

— Потому что мне придется иметь дело не только с добрыми, но и со злыми людьми. А они сразу догадаются, что ты еврейка...

— Опять! — воскликнула Эсфирь. — Какие, однако, мы несчастные! Ну чем я отличаюсь от других? Ведь у меня такое же сердце, такой же ум, такая же душа! Разве только лицом я не похожа на полек или чешек... А вот жить, как они, не могу... За что такое наказание!

— Потерпи, осталось совсем немного... Скоро, скоро мы вобьем в могилу нацизма осиновый кол.

Глава тридцать вторая

За ночь отряд Турханова и батальон Адама Краковского полностью сосредоточились на западной опушке леса. По данным разведки, участок, намеченный для прорыва, оборонял один из батальонов 276-го немецкого пехотного полка. Причем две роты этого батальона занимали позиции по обе стороны полевой дороги, ведущей к помещичьей экономии в трех километрах от леса. Штаб батальона и резервная рота размещались в этой экономии, боевое же охранение было выдвинуто далеко вперед и находилось всего в двухстах метрах от огневых позиций партизан. Это имело и свои плюсы и минусы. С одной стороны, охранение легче окружить. С другой стороны, шум боя наверняка предупредит основные силы о надвигающейся опасности, и они заблаговременно примут надлежащие меры для отражения атаки. Стало быть, партизанам нужно снять боевое охранение бесшумно. Цель Байдирекова именно в этом и заключалась. Поэтому он, вместе с командиром первого взвода, которому надлежало уничтожить боевое охранение немцев, просидел вплоть до темноты на наблюдательном пункте и тщательно наметил пути подхода к позициям врага.

Обстоятельства как будто благоприятствовали наступательным действиям партизан. Ночь выдалась темная. С полуночи все небо заволокло густыми тучами. Надвигалась гроза. Было душно, замолкли ночные птицы, а скоро где-то на юге засверкали молнии и послышался глухой гул, похожий на грохот колес, когда множество телег проезжает по деревянному мосту. Если хорошо знать местность, в темноте можно незаметно сблизиться с врагом и внезапным ударом опрокинуть его. Конечно, об этом знали не только партизаны, но и немцы. Поэтому все пространство перед позициями боевого охранения регулярно освещалось ракетами.

Взвод второй роты начал продвигаться ползком. Двигались только в темноте, а как только ракета с шипением взлетала в небо, замирали, плотно прижимаясь к земле. Наконец партизаны обошли окопы немцев и залегли всего в десяти — пятнадцати шагах от них, а когда взвилась очередная ракета, при ее свете дружно бросились на врага. Стрелять без крайней необходимости было запрещено категорически, поэтому работали только ножами и штыками. К счастью, большинство фашистов спало, а те, кто бодрствовал, при неожиданном появлении противника с тыла так растерялись, что даже не успели схватиться за оружие. Боевое охранение было снято без единого выстрела.

Бой на основных оборонительных позициях врага тоже продолжался недолго. Незаметно подойдя к немецким окопам, партизаны забросали их ручными гранатами, а потом с возгласом «Ура!» ринулись в рукопашный бой. Внезапность нападения и тут сыграла решающую роль. Немцы не выдержали и начали беспорядочно отступать. Теперь осветительные ракеты уже работали на партизан. При ярком свете бойцы преследовали отступающего врага, непрерывно поливая его свинцом. Потери были исключительно велики. Обе роты перестали существовать как боевые единицы. Большинство офицеров и солдат было перебито, многие, побросав оружие, убежали в поле, и лишь незначительные остатки двух рот добрались до помещичьего имения. Буквально на плечах отступающего противника поляки ворвались в расположение последней роты немецкого батальона. В окна двухэтажного дворца долетели гранаты и бутылки с зажигательной смесью, вспыхнул пожар. Обезумевшие от ужаса немецкие солдаты и офицеры бросились к двери, но там их встретили дружным огнем из автоматов и винтовок. Поднялась паника. Кое-кому удалось скрыться. Около полсотни фашистов остались лежать возле дворца. Захватив телефонные аппараты и штабные документы, а также трофейное оружие и боеприпасы, поляки покинули имение и присоединились к партизанам, которые форсированным маршем двигались в сторону Вислы.

Только тогда в штабе 276-го пехотного полка стало известно о разгроме батальона и прорыве партизан в западном направлении. Командир полка доложил об этом в штаб дивизии. Оттуда поступил приказ перекрыть силами двух оставшихся батальонов все дороги, чтобы вырвавшиеся из окружения партизаны не смогли повернуть на север, а потом на восток, к Билгорайским лесам. Командир полка быстро выполнил это приказание, и плохо пришлось бы партизанам, если бы они двинулись на восток, как предполагало немецкое командование. Но в том-то и дело, что партизаны неудержимой лавиной хлынули на запад, а два батальона вермахта, вместо того, чтобы преследовать их, напрасно простояли почти два часа на дорогах, ведущих в Янов-Любельский и Билгорай. По указанию командира дивизии с восточной стороны леса была снята рота из мотобатальона войск СС, оперативно подчиненного штабу дивизии на время проведения карательной операции, но именно в это время партизаны, следующие из Яновских лесов на восток, перешли в наступление и после ожесточенного боя прорвали кольцо окружения. Мотопехота находилась далеко от места боя...

Таким образом, к утру 15 июня партизаны благополучно покинули Яновские леса, нанеся при этом весьма ощутимые потери противнику.

Было еще темно, когда бойцы Интернационального отряда вышли на железную дорогу, идущую на Люблин. Здесь Яничеку предстояло расстаться с отрядом. Он обнял Эсфирь, спрыгнул с двуколки. Тревога за судьбу девушки все еще не покинула его.

— Прощай, милая! Не падай духом. Скоро встретимся, — сказал он.

— До свидания! — послышался из темноты слабый голос Эсфири. — Береги себя! Знай, я всегда с тобой...

Двуколка поехала за ротным обозом, а Зденек повернул налево и осторожно зашагал вдоль полотна железной дороги...

Рассвет только занимался, когда партизаны подошли к Висле. Две дороги, спускавшиеся с горы, соединялись у недавно построенной дамбы, проходили по понтонному мосту довольно широкую в этом месте реку, а на том берегу снова расходились в разные стороны. Одна круто поднималась вдоль обрывистого берега, а другая терялась в русле глубокого оврага. По ней партизанам и предстояло идти к Свентокшиским горам. Командирам рот Турханов еще раз показал на карте место первого привала — небольшой лес на берегу маленькой речки. Здесь они должны были дождаться ночи, а потом двигаться дальше на запад.

Мост охранялся. Об этом можно было судить по двум блиндажам на противоположном берегу. Из трубы одного блиндажа валил дым. На каждом берегу дорогу перекрывал шлагбаум. Там стояли немецкие автоматчики. Прямо напротив моста, где дорога разветвлялась, на холмике был дзот. Из амбразуры торчал ствол крупнокалиберного пулемета. Турханов понял, что, если не захватить охрану врасплох, кровопролития не миновать. Особенно беспокоил дзот. Если бы была хоть одна пушка...

Командир отряда подозвал Соколова и Кальтенберга.

— Что будем делать? — спросил он.

— Выдвинем вперед свои пулеметы и силою двух взводов начнем штурмовать, — ответил Соколов.

— По-моему, штурмовать опасно. Мост, вероятно, заминирован, и охрана, если поймет, что не удержит его, может взорвать понтоны. Разрешите мне с бойцами попытаться снять охрану без боя, — попросил Конрад.

Турханов согласился. Кальтенберг сел на бронетранспортер, где его ждали переодетые в эсэсовцев товарищи.

— Желаю успеха! — махнул им рукой полковник. Бронетранспортер спустился вниз и покатил по дамбе, подавая громкие сигналы. Но часовой не открыл шлагбаум, и партизанам пришлось остановить машину.

— В чем дело? — грозно закричал Кальтенберг. — Почему закрыли дорогу?

— Нас только что предупредили о возможности появления здесь вооруженных партизан. Приказано без проверки документов никого не пропускать.

— Теперь ты видишь, что мы не партизаны?

— Так точно, господин гауптштурмфюрер.

— То-то же! У меня дело к вашему командиру. Садитесь, подъедем к нему, а на посту постоит мой боец.

— Курт, замени часового. Без моего приказания шлагбаум не открывать! — приказал Конрад.

Один из переодетых партизан соскочил на землю и чуть ли не насильно усадил немецкого часового в машину. Затем он открыл шлагбаум и пропустил бронетранспортер на мост.

Все это видели на той стороне. Из блиндажей выбежали автоматчики, а ствол крупнокалиберного пулемета, торчавший из бойницы дзота, нацелился на бронетранспортер.

— Кто у вас начальник охраны? — спросил Конрад у часового.

— Лейтенант Баумвольд, — ответил тот. — Но его здесь нет. Вчера он ушел в город и пока не вернулся. Вместо него остался фельдфебель Циррер.

— Зачем ходит лейтенант в город?

— Не могу знать, — улыбнулся солдат.

— Врешь! — строго сказал Конрад. — По глазам вижу, что врешь. Скажи правду: зачем он ходит туда?

— Видать, обзавелся кралей, — подсказал Юлек!

— Так точно, господин гауптштурмфюрер! — подтвердил солдат.

— Как зовут красотку?

— Руженой, господин гауптштурмфюрер. Она из семьи фольксдойче. По слухам, отец ушел к красным и грозится отомстить за позор дочери. Поэтому лейтенант с собой всегда берет трех автоматчиков.

Кальтенберг презрительно поморщился. «Ты, оказывается, не только трус, но и доносчик», — подумал он и приказал шоферу:

— Поехали!

Увидев, что на приближавшемся бронетранспортере, улыбаясь, сидит между двумя офицерами СС часовой, солдаты, собравшиеся у шлагбаума на том берегу, один за другим опустили винтовки и автоматы, а когда шофер дал сигнал, поспешно открыли шлагбаум. Выехав на дамбу, машина остановилась, и Конрад сошел на землю. Солдаты, опасливо озираясь, подошли к нему.

— Лейтенант Баумвольд не вернулся? — строго спросил Кальтенберг.

— Нет еще, — ответил один из солдат.

— Позвать сюда фельдфебеля Циррера! — последовала команда.

— Он не может встать.

— Почему? — рассвирепел «эсэсовец».

— Спит, господин гауптштурмфюрер. Ночью проезжие угостили шнапсом.

— Господин фельдфебель хватил лишнее, — подсказал шепотом часовой.

— Сволочи! — процедил сквозь зубы Конрад. — Раз жирели тут, в тылу! Но это вам так не сойдет. Кто тут из вас умеет командовать? Немедленно соберите всех.

Теперь никто из охраны уже не сомневался, что перед ними настоящие эсэсовцы. Двое побежали в блиндаж, один в дзот. Через минуту все уже выстроились перед бронетранспортером, и ефрейтор доложил, что в строю находится пятнадцать человек, а пять человек отсутствует.

— Слушайте все! — гаркнул Конрад. — За моральное разложение, за связь с семьей перебежчика, за самовольную отлучку именем фюрера отстраняю от занимаемой должности начальника охраны и под конвоем отправляю в штаб четвертого полка СС для предания суду. Господин штурмбанфюрер, — обратился он к Юлеку, — обязанности начальника охраны временно возлагаю на вас. Приступай те к делу.

— Слушай мою команду! — крикнул Юлек. — Сложить оружие!

Перепуганные солдаты растерянно смотрели на эсэсовцев, которые наставили на них не только автоматы, но и пулемет с бронетранспортера. Неизвестно, поняли они, что произошло в действительности, или нет, но приказ Юлека выполнили все. После этого партизаны без особых усилий скрутили им руки и закрыли в блиндаже. Теперь уже путь через Вислу был открыт, о чем Кальтенберг дал понять Турханову, помахав над головой фуражкой...

Гроза, которая приближалась еще до рассвета, наконец-то разразилась! Засверкали молнии, загремел гром, совсем близко раздался мощный удар, словно одновременно взорвались сотни бомб, хлынул дождь. В это время на понтонный мост вступила первая польская рота. Бойцы перебежали на левый берег и один за другим быстро скрывались в овраге. За батальоном Адама Краковского на мост вступили советские партизаны. За каждой ротой следовал обоз из пяти-шести повозок. Они затрудняли переправу, но, несмотря на это, первые две роты перешли реку благополучно. Несколько замешкалась рота Айгашева. Командир роты суетился, ругал бойцов, грозился кого-то расстрелять.

Турханов наблюдал за переправой с левого берега. «Нет, он явно не соответствует занимаемой должности, — подумал он, глядя, как мечется Айгашев. — На новом месте поставлю вопрос на партийном бюро о снятии его с поста командира роты».

В это время к Турханову подъехал верховой. Он был одет в форму польского жолнежа.

— Вестовой майора Краковского, — представился он. — Командир батальона приказал вам передать эту записку.

Турханов взял из его рук листок, и вестовой тут же умчался обратно. В записке говорилось, что квартирьеры, посланные вперед, договорились с жителями деревни Смелово о размещении бойцов батальона, а крестьяне соседней деревни приглашают к себе советских партизан. Майор Краковский предлагал принять это приглашение. «Обе деревни находятся совсем рядом с лесом. Немцы там не показываются с прошлого года. Местная полиция сотрудничает с подпольным партийным комитетом. Так что безопасность обеспечена», — писал Адам. Турханов раскрыл планшет, посмотрел на топографическую карту, нашел указанные деревни. Их расположение понравилось ему. «Надо партизанам дать возможность отдохнуть, помыться в бане, почиститься... Объявлю трехдневный отдых. Они вполне заслужили его», — подумал он и написал записку командирам первых двух рот.

— Алим! — крикнул он. — Садись на коня и догони Байдирекова. Передай ему эту записку и скажи, чтобы он ее показал Волжанину. Сам оставайся во второй роте. Я приеду вместе с ротой Айгашева, — добавил он, вручая ординарцу записку.

— Товарищ полковник, пошлите кого-нибудь другого. Я должен оставаться с вами, — возразил Мурзаев.

— Ты должен выполнять мои приказания. Понял?

— Да, понял, но радистка приказала все время быть с вами.

— Ты кому подчиняешься, мне или радистке? — грозно посмотрел командир на Алима.

Алим понял, что дело может кончиться плохо, и поспешил исполнять приказание полковника. Скоро он скрылся за поворотом дороги, идущей по руслу глубокого оврага.

Неожиданно с того берега послышался гул моторов. Тут же на холме показались два немецких танка и несколько грузовиков с солдатами. В это время на мосту уже не оставалось ни одного партизана. Танки спешили к переправе, но передний наскочил на дамбе на мину и завертелся на месте. «Молодец Громов! — обрадовался Турханов. — Успел-таки поставить мину». Второй танк объехал опасное место и подошел к мосту, но в это время воздух сотряс взрыв. Взорвались три понтона на середине реки, и обломки моста поплыли по течению. Фашисты открыли бешеный огонь по левому берегу, где все еще суетились ездовые третьей роты. Один из снарядов, выпущенных из танковой пушки, попал в штабель камней, заготовленных для покрытия дороги. Турханов стоял рядом с этим штабелем. Лошадь его поднялась на дыбы, и тут же один из булыжников, разбросанных взрывом, ударил его в голову. Он потерял сознание. В следующее мгновение рядом с ним упала лошадь и забилась в предсмертной судороге.

Все это видели бойцы третьей роты. Они хотели броситься к полковнику, но Айгашев остановил их. Кругом свистели пули, рвались снаряды, и бойцы спешили спрятаться в овраге. Никто из них не посмел ослушаться командира, хотя все понимали, что он неправ. Айгашев на одну минуту остановился возле полковника. Тот не подавал никаких признаков жизни. Увидев его окровавленное неподвижное тело, Айгашев впервые за последний месяц вздохнул свободно.

— Допрыгался! — проговорил он со злорадством. — Разыгрывал из себя этакого Наполеончика... Полководец из тебя не вышел. Сам виноват. Если хочешь добиться успеха, не подставляй свой лоб пуле, думай не о других, а о себе. Хотел от меня избавиться? Черта с два. Теперь мне уже никто не помешает... Жаль только, ты об этом никогда не узнаешь. А то бы прямо лопнул от зависти. Да, от зависти!

Очередной взрыв вернул его к действительности, и, втянув голову в плечи, согнувшись, он бросился догонять бойцов.

Дальше
Место для рекламы